Другая белая Аллен Ирина

– О, как вы мудры, мой далёкий возлюбленный!

Марина признавала, что он прав. Пусть живёт, как жил. Ничего от него и не нужно. Всё, что хотела, уже получила. Получила мир полный красок и звуков. Вкусный мир! Просто чай доводил чуть ли не до экстаза. Запах собственных духов волновал, а раньше не чувствовала! Слова песен шли прямо в сердце.

«Ведь порою и молчание…» – томно выводила Клавдия Ивановна Шульженко. «Там. Где. Ты. Нет. Меня.» – раздирала душу Алла. Все про неё! Она не одна в мире!

Август 1993

Летом вынула из ящика письмо, увидела знакомый мелкий летящий почерк, сердце застряло где-то на уровне горла. Корреспонденция от него была, но все открытки с видами, а здесь – настоящее письмо в конверте.

Бросился в глаза двойной «забор» из крестиков в конце письма: поцелуи?

Стала читать: «Спасибо за то, что спасла меня. Попал в больницу, сделали пустяковую операцию (следовало подробное описание), но перед выпиской подхватил инфекцию, был на пороге смерти, уже почти смирился, но вдруг почувствовал волну тепла, что шло от тебя, я это знал… и оно меня спасло. Пожалуйста, не волнуйся обо мне: сейчас я дома, приходит медсестра менять повязку».

Стало ужасно грустно и стыдно: у неё никаких предчувствий и не было, ничего она в его сторону не посылала, как же могла его спасти? Но ведь он не сомневается в ее любви и нуждается в ней – вот что главное! Значит, все её муки, все нескончаемые думы и слезы не напрасны. «Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя?»[12]

Июнь 1994

Однажды – три года уже прошло с их первой встречи – в день её рождения, когда гости разошлись, раздался звонок:

– Как ты? – Голос звучал близко и искренне, без наигрыша «по случаю», как будто он в кои-то веки был один.

– Ты один?

– Да.

– Где жена?

– Где-то во дворе, – бросил он безразлично, как будто хотел сказать: «Не сторож я ей».

Как бы она хотела рассказать, что думает о нём днём и ночью. Зачем? Благоразумие – вот на чём, как она считала, держится их связь: он уверен в её благоразумии. Не осложнять ему жизнь, ни о чём не просить, ни о чём не спрашивать. В тот раз не удержалась всё-таки, спросила:

– Ты думаешь обо мне, хоть иногда? – её выдавал только чуть дрожащий голос, с этим ничего поделать не могла. Он как- то обречённо произнёс:

– Я люблю тебя.

Оба замолчали. Марина слушала тишину и не хотела ничего другого.

Июль 1995

Им была дарована ещё одна встреча. В июле 1995 года Мартин и Марта остановились на день проездом из той же Казани, где жили их друзья-учителя. Маринины мужчины летом разъехались, она была дома одна.

Гуляли по Москве. Марта – впереди, они за ней. Обменивались короткими фразами.

– Ты всегда со мной. И я с тобой. Два раза в неделю я слышу твой голос, – глядя вперёд, едва слышно, как будто бы про себя, Мартин произнёс то, что Марина знала давно. Он держал её ладонь в своей и настолько «оторвался» от этой земли, что, не видя, перешагнул толстые цепи, ограждавшие автостоянку у гостиницы «Метрополь». Марина счастливо смеялась:

– Куда ты?

Он не понял вопроса.

– Там тупик, хода нет.

Промолчавший охранник стоянки оказался тактичнее Марты, которая, не преминула заметить несвойственное мужу витание в облаках, демонстративно вырвала у Марины его руку и повисла на ней сама.

Вечером они всё-таки уловили момент, когда Марта закрылась в ванной. Мартин подошёл близко, обнял, как будто вобрал в себя, поцеловал, как будто весь вошёл в неё. Существует ли большая близость между мужчиной и женщиной, чем такой поцелуй?!

* * *

Держать в себе неприятности – это Марина умела, но переполнявшее её счастье выплескивалось: поделись! С кем? Самая близкая подруга недавно вышла замуж за искусствоведа, который был намного младше её, лет пять его «выгуливала» – женился, наконец. От счастья подруга была не восприимчива ни к чему другому. На попытки поделиться откликалась только восклицаниями:

– Ой, Маришка! А мой Никитка тоже…

Ещё одна замужняя приятельница прервала начавшийся было разговор:

– Я сейчас статью заканчиваю, мысли в другом направлении, ты уж извини. Мы с мужем уже много лет – просто соседи по квартире. Радуйся, что у тебя что-то было: на пенсии будешь вспоминать.

Были две университетские подруги: от одной только что ушёл муж, сказав на прощанье, что никогда её не любил. Другая выгнала любовника, которому, как выяснилось, очень хотелось прописаться в её большой профессорской квартире.

– Что б я когда козлов этих к себе подпустила! – выпалила она в трубку, услышав маринин голос.

Марина давно симпатизировала молодой и обаятельной девушке из бухгалтерии. Случилось так, что именно она и стала её задушевной подругой. Катя была на семнадцать лет младше, не замужем, но с сердечной тайной, о которой, как позже выяснилось, знал весь музей, – её избранник занимал высокий пост – но не Марина, целиком занятая своим романом. Кате можно было рассказать все, она понимала состояние Марины. Она знала мужчин гораздо лучше неё и раскрыла ей немало тайн мужской психологии и поведения в любви. Кроме того, она была собачницей со стажем, и подтвердила, что собаки всегда чувствуют хозяина – значит, Бонзо выдал-таки молчавшего Мартина. Как бы пережила своё счастье Марина, если бы не посвящённая в него молодая подруга!

* * *

Время делало своё дело. Любовь не ушла – свернулась комочком где-то в душе. В один из летних дней ноги сами привели ее к католическому собору. Вошла и поняла – это её пространство. Верила ли она? Хотела верить! Много читала – и философов, и учёных-материалистов, ставших верующими, и любимых уверовавших писателей. Через них обосновала для себя наличие Создателя. Поговорила со священником, он предложил начать ходить в собор, чтобы пройти катехизацию. В пасхальную ночь 1998 года Марина была крещена в католическую веру. Каждое воскресенье шла в собор (они уже переехали в самый центр Москвы), несла радость в душе. Ей нравилась молитвенная атмосфера, веками разработанный ритуал. Всегда ждала того момента мессы, когда, следуя словам священника, люди вставали и протягивали друг другу руки со словами «мир вам», причём старались не пропустить никого, кто был в пределах досягаемости. Всё в соборе было пронизано духом уважения к божественному, но и человеческому тоже. Церковь – она же здесь, на земле. Церковь во всех конфессиях – модель мира. Западное христианство включает в этот мир и человека, у которого есть своё законное сидячее место. Никто не унижен. Марина отдыхала душой. Ни о чём своём не молила, просто участвовала в общей молитве. Ходила на исповедь: выбирала будние дни, когда в храме было мало народа. Она и священник просто сидели рядком на стульях. Разговаривать в кабинке, не видя лица, Марина не могла. Священник отец Виктор это понимал и сам предлагал менее формальный разговор. Как новообращённая, очень старалась быть если не святее Папы Римского, то хотя бы честной и искренней, поэтому рассказала о своей любви к женатому католику. Отец Виктор осудил, сказав, что ей нужно хорошо покаяться, а вот тот мужчина – плохой католик. С этим Марина согласиться не могла, но не спорить же в соборе!

Спрашивала священника, что такое христианская любовь. Тот отвечал:

– Любовь – это действие. Эмоции – воздушные шарики, мыльные пузыри. Любовь – это жизнь для того, кого любишь, это ежедневные, ежечасные обязанности, это ответственность…

Всё так просто и так недоступно для её любви.

* * *

А в скольких странах Мартин побывал с ней за эти годы! Англия, Италия, Франция… Ему никогда об этом не писала, зачем? Ставить его в неловкое положение? Один он приехать всё равно бы не смог, а видеть его вместе с женой и лукавить? Актёрствовать она не умела.

В музее Родена в Париже не могла отойти от «Любовного треугольника» Камилль Клодель, ученицы и любовницы Родена. Не от того, что в бронзе, тот меньше нравился, а от первого макета, в гипсе. Три фигуры. Посередине мужчина и две женщины по обе стороны. Одна и не женщина вовсе – ведьма старая, отвратительная, обрюзгшая, одна рука в кулак сжата, второй обнимает мужчину за талию, как свою собственность. И что странно – старуху эту мужчина тоже вроде обнимает, по крайней мере, голову к ней повернул. Другую руку он протягивает молодой прелестной коленопреклонённой девушке, а та прижимает его руку к своей груди и смотрит снизу вверх обожающе. Марина, когда это увидела, застыла, не веря, что подвластно было скульптору, пусть и влюблённой женщине, изобразить это так, как сама она в своих снах видела. И ведь о Камилль Клодель она до этого почти ничего не знала, так что просто «вспомнить» во сне когда- то уже виденное не могла.

Позвали в автобус, пошла, ноги как ватные, вышла на парижскую улицу: «И Марта не старуха, и ты, душа моя, не девица. Вот Мартин. Знать бы, всё так же он мне хотя бы одну руку протягивает?.».

5. Паломница в Европу

Июль 1999

В начале лета прочитала объявление на доске информации собора: паломничество в древний бельгийский монастырь, автобусом через всю Европу… «Поеду, увижу хоть на пару часов». Позвонила (номер его телефона у неё был всегда, но звонила впервые), спросила Марту, можно ли остановиться на пару дней, договорились о встрече.

Странный это был автобус: небольшая группа паломников – Марина в их числе – и команда молодых спортсменов, направлявшихся в Бельгию на соревнования по спортивному ориентированию. Условия были спартанскими. Автобус ехал почти без остановок, так что «и стол и дом» – всё было в нём. Ноги, постоянно опущенные вниз, отекали так, что утром было больно сделать шаг. На одну ночь их приютил постоялый двор где-то в Германии. Руководитель группы спортсменов предложил ей номер с нешироким ложем, которое, по его замыслу, она должна была разделить с весьма корпулентной дамой. Измученная дорогой Марина, совсем не по- христиански возмутилась:

– Простите, но я традиционной ориентации!

Позже она выяснила, что, отказавшись спать вместе с дамой, нарушила планы этого руководителя, успевшего закрутить роман с молодой паломницей, о чём та ей сама и рассказала, добавив:

– Ничего, мы в Москве своё возьмём.

Следующая остановка была в Амстердаме, у Центрального вокзала, где Мартин должен был её встретить и отвезти на три дня к себе домой. Маршрут их автобуса в Бельгии проходил далеко от его местечка, и встретить её в Амстердаме ему было удобнее. Чем ближе была встреча, тем тревожнее и беспокойнее становилась Марина.

– Вам нехорошо, может быть, хотите воды? – спросила соседка, прервав рассказ об альпийских горках, которые она сооружала на своих шести сотках.

– Я просто очень устала, – тихо отозвалась Марина.

Соседка сочувственно вздохнула, но рассказ продолжила.

Марина не просто устала, она вдруг обессилела до отчаяния. «Зачем я еду? Он не подавал признаков жизни уже почти месяц. Если бы я не позвонила, может быть, так всё бы и сошло на нет, и он исчез бы из моей жизни. Я – как наложница в гареме, всё жду и жду… Чего жду? Нельзя быть такой мазохисткой: ведь знаю же прекрасно, что потом ещё больнее будет! Знаю… и иду на это. Боже, как всё глупо… И потом Марта… Я что, стерва законченная? Получается, что так… стерва и есть! Духи французские ей везу, шоколад московский. Вот ведь идиотка: в Бельгию с шоколадом, что в Тулу с самоваром. И вообще… у него наверняка уже другая, он мужчина и не может без женщины… это даже уму непостижимо, что мимо него можно ходить спокойно и не влюбиться…»

Автобус остановился далеко от вокзала – ближе не разрешалось. Одну сумку Марина оставила в автобусе, но и та, с которой собиралась к Мартину, всё равно оказалась довольно тяжёлой: подарки эти дурацкие, пижама, джинсы и прочее барахло. На несколько дней как-никак собиралась. Сердобольная соседка, предложила проводить до вокзала. Какой там: скорей, скорей… Марина бежала навстречу своим будущим страданиям. Пробежав через весь вокзал, в конце концов отыскала платный душ, где была очередь… потом отключился фен… Она выскочила из кабинки с недосушенной кудрявой головой – терпеть не могла свои кудри, всегда феном выпрямляла – и стала орать на добродушного парня за кассой – так, что он покрутил пальцем у виска. «И он прав, прав, прав», – твердила она на бегу и чувствовала, что близка к истерике.

Выбежала на привокзальную площадь, отдышалась, огляделась и почти обрадовалась: народу столько, что найти друг друга вряд ли возможно. «Вот и хорошо, вернусь в свой родной автобус», – почти с облегчением подумала она, но опять, как в тот самый первый раз, сверкнул луч предзакатного солнца и высветил фигуру Мартина. Больше она никого не видела. Он шёл навстречу по вмиг опустевшей для неё площади. Подошёл, молча прижал к себе и не отпускал, даже не поцеловал. Повёл к машине, и только там они поцеловались. Марина счастливо отметила, что целоваться он разучился.

Выехали из города, остановились у небольшой придорожной гостиницы. Вошли. Он взял ключ, открыл дверь, потом закрыл изнутри. Марина наблюдала молча, сгорая от желания, накопленного в машине. Она прижалась спиной к закрытой двери, почти теряя сознание, ждала. До кровати они всё-таки дошли.

Прошла вечность, пока они смогли говорить. Марина тихо и счастливо рассмеялась:

– Ты заметил, что мы ещё не сказали друг другу ни слова?

– Разве у нас был для этого повод? – ответил он гусарской шуткой.

Потом они стояли под душем, и вода всё лилась и лилась… А потом она молила, чтобы её тело «подольше не кончалось»: он вытирал его медленно и бережно.

Вернулись в комнату, сели на пол – сидячих мест в номере не было, только кровать, на которую оба старались не смотреть во избежание нового «девятого вала». Марина положила голову Мартину на плечо – полное предельное счастье. Наверно, в таком состоянии молодые влюблённые совершали совместные самоубийства… в Японии, кажется. Свершилось. Чего ещё сметь желать от жизни? Но он прошептал:

– Пора.

– Да, пора, – эхом отозвалась она.

– Я к тебе не поеду, – прошептала Марина. Он понял:

– Хорошо. Я отвезу тебя в Амстердам. Ты успеешь на свой автобус? Сумки не забудь, – он перекинул небольшую сумку ей через плечо, задержал на нём руку. Большую сумку понёс сам.

На самом деле автобус уже давно ушёл, но он ей и не был нужен. Она не знала, что будет делать, куда пойдёт, в голове билось только одно: они сейчас расстанутся, и ей уже ничего не будет нужно.

– Не провожай меня до самого автобуса, пожалуйста.

– Да, да, я понимаю.

Марина почти оттолкнула его от себя, выскочила из машины и пошла быстро, не оглядываясь. В голове стучало: «Я тебя никогда не увижу, ты меня никогда не увидишь.» Наткнулась на большой мусорный ящик, напряглась и забросила туда дорожную сумку: «Ничего теперь не нужно. Эх, про подарки-то совсем забыла».

* * *

Очнулась она от яркого солнца и долго пыталась сообразить, где находится. Наверно, в гостинице, но не в той, где была с Мартином. Как сюда попала? Не помнила. Ничего не помнила, кроме того, как выходила из его машины с мыслью о конце своей жизни. «Посплю ещё», – решила… и заснула на сутки.

Проснулась через день, когда стемнело. Приняла душ, хотела переодеться, стала искать сумку с вещами, куда делась? Не было сумки. Ну и ладно. Высыпала всё из маленькой сумочки на простыню. Застыла на мгновенье: на этой сумке его последнее прикосновение… «Не надо! – приказала себе. – Итак, что у нас есть в наличии?» Было несколько евро, мелочь, кредитная карточка, две губные помады – дневная и вечерняя, тюбик с кремом для лица (главное!), пудреница, маленький пробничек с духами, расчёска. Вполне достаточно, чтобы выйти в люди в приличном виде. Вымыла голову – и пошла. Кудрявая. Костюмчик сидит (пять кэгэ для этого французского костюмчика сбросила). Жизнь продолжается!

Вышла и сразу затерялась в весёлой и не совсем трезвой толпе молодых и не очень людей, определённо побывавших уже в многочисленных кофе-шопах, где официально продавали лёгкие наркотики. Нашла уютный ресторанчик. Ей предложили единственное свободное место: маленький столик на одного, а рядом за таким же столиком – седая дама с бокалом белого вина и крохотной собачонкой на соседнем стуле. Обменялись приветствиями – и с дамой, и с собачкой. Марина заказала бокал красного вина и плотный ужин: забыла, когда последний раз ела. «Завтра с утра пойду смотреть Амстердам, слышала о нём от потомка Остапа Бендера, но ведь так и не увидела тогда, много лет назад, из-за проливного дождя».

Завтра снова было солнце. Марина купила путеводитель по городу, нашла туристическую контору, заплатила за экскурсию по городу.

– Вам на русском языке?

– А можно на-русском?

Молодая голландка изъяснялась по-русски вполне прилично. Она сказала, что разговор у них пойдёт о «золотом» для Амстердама XVII веке, когда он стал столицей Голландской Республики.

– Как получилось, что в том веке наша маленькая заболоченная страна на окраине Европы до такой степени продвинулась вперёд во всём, что целое столетие ей не было равных? – она начала свою экскурсию с вопроса.

«Очень грамотно в профессиональном плане», – про себя отметила Марина. Группа – человек пятнадцать соотечественников – заинтересованно ждала ответа.

Ответ голландки был таков: потому что на исторические подмостки, туда, где ещё недавно был король – со своими идеями власти, войн и захвата чужих территорий, – вышел купец. Он стал новым героем, он диктовал, как строить город. Ему не нужны были дворцы, площади и парки. Он хотел удобства и безопасности. У него были деньги, и он получил, что хотел. Больше часа, увлечённые энтузиазмом гида, потомки Петра Первого, любившего этот город, ходили по набережным бесчисленных каналов, рассматривали трёхэтажные дома с островерхими крышами и обязательными прочнейшими крюками под ними (купцы хранили товары на чердаках); заходили во дворы некоторых домов, просторные и ухоженные, внимали рассказам о людях, живших в домах. На прощанье милая голландка посоветовала всем, кто не был, сходить в Рейксмузеум[13] и обязательно посмотреть «Ночной дозор» Рембрандта:

– Вы увидите кусочек жизни Амстердама того времени и тех голландцев, которые всё это построили.

Её проводили дружными аплодисментами. К Марине подошёл один из одногруппников:

– Зашибец тётка. Может, сходим? Я бы тачку взял.

По виду и речи он был типичным «братком», но, как Марина заметила, слушал и смотрел очень внимательно.

– Жили ж люди! – рассказ гида явно задел его за живое. – Деньги, свобода, всё в ажуре. Никто не трогал. Но и они не зажирались, как наши. Дворцы им по фигу. А у нас ведь как: бабла навалом, так он Версаль себе бацает…

«И в Версале он был», – про себя отметила Марина.

Его рассуждения были прерваны громкими криками:

– Петро, ты куда делся? Айда, по пивку ударим! – К ним приближалась компания гарных хлопцев, без сомнения не раз уже «ударявших по пивку» в этот день. Марина поспешила ретироваться.

«И, правда, что ли в музей пойти, на магазины денег нет – а там, может, кофе удастся выпить?» – рассуждения, не делавшие честь музейному работнику.

Пошла – и пропала там на полдня. Час просидела перед «Ночным дозором», раздумывая над судьбой картины. Амстердамские стрелки её отвергли. Рембрандт создал совсем не то, что они хотели, – а хотели они наверняка доску почёта народных дружинников. За это самолично выкладывали денежки из собственных карманов. Рембрандт добавил случайных зевак, которые, разумеется, ни за что не платили, какие-то ненужные, на взгляд стрелков, детали. Картина висела где-то всеми забытая, чудом уцелела. Но уцелела! Рукописи не горят!

Марина шла, погружённая в свои мысли, и не сразу до неё дошло, что кто-то обращается к ней по-английски:

– Простите, вы случайно не знаете, где Амстел?

Марина увидела перед собой высокого блондина в замшевой куртке и только тогда почувствовала, что погода изменилась, стало холодно и ветрено. Она решила не останавливаться: «Хорошо ему в тёплой куртке вопросы задавать, а у меня зуб на зуб не попадает». Почти уже пробежала мимо и вдруг устыдилась: она ведь знала про реку Амстел, на которой стоял город, ей сегодня об этом рассказывали, а человек, может, приезжий, так и не узнает никогда. Остановилась и стала объяснять, что река здесь, но под землей, вот как раз на месте этой площади.

– Как интересно. Вы, наверное, много знаете. Расскажите, если есть время. Вот и бар рядом, я заплачу за выпивку.

Марина действительно дрожала от холода, и мысль о тёплом месте и о чём-нибудь горячем показалась не просто привлекательной, но спасительной. Они вошли в уютный ресторанчик. Марина заказала горячий шоколад…

– Я заплачу за себя.

– О, конечно, я не сомневаюсь, что сейчас вы мне предложите «пойти по-голландски»[14].

Марина не поняла, а незнакомец захохотал:

– Вы ведь у себя в Англии так говорите. Всё, что смешно и нелепо, у вас голландское. Язык хранит следы былого соперничества на море.

Лестно, когда в столице европейского государства тебя принимают за англичанку, жаль, что порадоваться этому Марина сейчас не могла.

– Я не англичанка, разве вы не слышите мой акцент? И внешность у меня далеко не английская.

– Благодаренье Господу! Да, вы и не похожи на дам с острова. Кто же вы? Можно я угадаю? Француженка? Полька?

– Я русская. Замёрзшая и усталая русская.

– А вы разве бываете другими?…Ой, простите, я сказал глупость. От радости. Если бы десять минут назад меня спросили, чего я хочу больше всего на свете, я бы ответил: встретить привлекательную русскую женщину.

– Десять минут назад, если мне не изменяет память, вы очень хотели узнать, куда делся Амстел.

– Это от застенчивости. Я очень застенчив и не мог придумать ничего лучшего, чтобы вас остановить. Я вообще-то голландец и вырос в этом городе. Позвольте представиться – Виллем. Он приподнялся на стуле.

Марина не знала, смеяться или сердиться. Ни на то, ни на другое настроения не было: только флирта ей в этом городе не хватало.

– Меня зовут Марина. Я сейчас допью свой шоколад, заплачу за него и уйду. Я действительно устала, и мне завтра рано вставать. Скажите только, что значит «пойти по-голландски»?

– У англичан это значит, поделить счёт пополам, чего мне бы очень не хотелось. Я бывал в России, в Москве и Ленинграде, и знаю, что у вас это не принято.

– Не принято.

– А вы не знали, как нас высмеивают англичане? Что такое «Dutch comfort», «Dutch concert»?[15] – Виллем объяснил значение каждого выражения.

– Очень смешно. Спасибо, мне нужно идти. Между прочим, вы правы. Устают и мёрзнут все люди, но только русские выкладывают эту информацию первому встречному.

Пожалуйста, подождите. Я бы не хотел выглядеть в ваших глазах этаким nightstalker[16]. Это совсем не так! А русскую женщину мне действительно хотелось встретить, потому что толь ко с вами и можно хорошо поговорить: англичанки… ммм… не очень интересны, француженки заумны, немки вульгарны, голландок я слишком хорошо знаю. Я музыкант, виолончелист, репетиции целыми днями, вечером, если не работаю, просто хочется поговорить не о музыке. Не с кем! С семьёй я не живу. К сожалению…

Марина не ушла. Она заказала зелёный чай, разрешила Виллему заплатить (он, смеясь, согласился принять двадцать евро – всё, что у нее было в сумке), а потом они и поужинали вместе в этом ресторане. С ним можно было какое-то время не думать о том, что случилось два дня назад.

– Марина, есть ли смысл спрашивать, можем ли мы провести ночь вдвоём? Sorry, it's «Dutch courage»[17].

– Виллем, вы очень милый, – Марина чуть было не сказала спасибо, но до такой степени эмансипе она, всё же, не была, – но смысла спрашивать нет.

– Понял. Жаль. Но проводить вас до гостиницы я должен из простого человеколюбия и гостеприимства: без моей тёплой куртки вы вернетесь в свою Россию простуженной, и мне будет стыдно до конца жизни.

– Согласна. Интересно только, как вы узнаете, простудилась я или нет?

Сказала, не думая, и сразу же пожалела об этом, потому что Виллем тут же без слов полез в карман за ручкой. Но, к счастью, свет погас. Ресторан закрывался. Марина накинула на плечи куртку Виллема. До гостиницы было недалеко. Расстались у входа, поцеловав друг друга в обе щеки: по-европейски.

Марина подошла к reception, чтобы взять ключ. Ночной портье, – она невольно содрогнулась, вспомнив о фильме, – выдал ей ключ и сказал:

– Мадам, вас ждут в холле.

Марина огляделась. Ей навстречу поднялся плотного телосложения мужчина. Улыбаясь, пошёл навстречу:

– Добрый вечер. Я пришёл спросить, как вы себя чувствуете.

– Спасибо, отлично. Кто вы? Я не помню, чтобы мы встречались когда-нибудь.

– Вы не помните? Вы не помните, что случилось на Центральном вокзале? Вы не помните, кто привёл вас в эту гостиницу?

– Извините, я очень устала, мне надо спать.

Голландец улыбнулся, пожал плечами и пошёл к выходу.

* * *

Автобус катился по Европе почти без остановок. Марина смотрела в окно. Думала не о Мартине, а о том, что с ней случилось после расставания. Что-то случилось, но она не могла вспомнить что. Она боялась, что и тогда, на вокзале, она не понимала, что делала. Какое-то затмение нашло. Единственное, что могла вспомнить, – это тошнотворный вкус синтетики во рту от пиджака железнодорожного служащего. И ещё – приближающийся поезд. Она хотела прыгнуть под поезд? Этого просто не может быть! Нет, это невероятно, этого не может быть… потому что не может быть никогда! Она же нормальная женщина, (никогда, между прочим, не любила Анну Каренину, эгоистку), у неё сыновья, она не могла и подумать совершить такую подлость. Наверно, ей просто стало нехорошо, а дурак-железнодорожник не понял и стал тащить. Да, именно так и было. Но как она попала в гостиницу? Совершенный провал в памяти. Надо было всё-таки выслушать того голландца, но ей тогда стало очень страшно почему-то… Так страшно стало… Но ведь в гостиницу она попала – не в больницу и не в психушку – значит, ничего такого особенного не случилось на этом Центральном вокзале.

6. «На прощанье – ни звука…»

Вернувшись в Москву, Марина разошлась с мужем. Мартин был здесь совершенно не при чём. Это касалась только их с мужем. Сыновья покинули родительский дом – и семьи не стало. Иссякла. Никто не виноват. Хотя, конечно, все родственники и знакомые винили её и только её: не захотела, видите ли, жить, как все живут. «Не так живи, как хочется»[18]. А она не хотела так жить, не могла, выше её сил это было: как чужие, сидели по своим комнатам, встречались на кухне. Пыталась себя уговорить, что бывает и хуже: «Да, у некоторых – ещё хуже!». Но разве то, что у кого-то «ещё хуже», может спасти семью, которой не стало?! После работы шла не домой, а в «Макдоналдс», что напротив Центрального телеграфа, – не столько поесть, сколько душой согреться рядом с молодыми, смеющимися, целующимися, загородившись Биг-Маком, студентами (почему-то всех молодых она считала студентами). Но не ночевать же в этом прекрасном заведении! Ещё можно по Тверской вверх пройтись, в бывший Дом актёра заглянуть, где сейчас водопад с потолка и уйма разных бутиков… Можно, в конце концов, кино посмотреть в бывшей «России», ныне «Пушкинском»… Но домой возвращаться всё равно надо, хотя ноги и не несли. Как-то набралась смелости и выложила мужу:

– Мы близкие люди, у нас сыновья, но я боюсь стать тебе врагом, если мы будем продолжать жить на одной территории.

Как назло, так недавно вся Москва была афишами заклеена – «Уходил старик от старухи». В театр не пошла, хотя, конечно, Миронова, Глузский… От афиш отворачивалась: какой кошмар – дожить до старости, и всё ещё в разладе. Разошлись. Разъехались. Продали квартиру, купили две в разных районах. Сыновья помогли маме остаться в её любимом центре. С мужем врагами не стали, остались друзьями…по телефону. Новое тысячелетие Марина встречала одна – видеть никого не хотелось.

* * *

Электронные послания от Мартина Марина получала ещё долго. Она жила уже совсем в другом месте – разыскал. Последнее письмо пришло 14 февраля 2008 года – через шестнадцать лет после их первой встречи. Загруженное из Интернета глупенькое поздравление с Днём Влюблённых имело, однако, «тему»: «I love». Марина ответила. Написала про свою работу, про ребят, про внуков, ничего личного, но почему-то сохранила тему: «Re: I love»[19]. Наутро, открыв почту, она увидела сообщение с его адресом, но без обращения и подписи, Пробежала текст по диагонали, поежилась: «Поздравление с Днем Св. Валентина не означает, что кто-то в кого-то влюблён. Это обмен сестринской и братской любовью между христианами». Поняла, конечно, что писал не он. Не ответила, и больше писем не было. Да и она в то время уже была не одна. Будь счастлив, не-мой- муж…

7. Евроремонт

Марина целиком ушла в работу и благоустройство своей новой квартиры. Жила в состоянии ремонта несколько месяцев. В выходные и после работы ездила по строительным рынкам и мебельным магазинам, благо они были на каждом углу. Строители злились – привыкли делать евроремонты в пустых квартирах. Она им мешала. Каждый день двигали её кровать из угла в угол. Марина уставала так, что вечером не могла ни телевизор смотреть, ни читать – только бы до постели добраться, что и спасало от ненужных мыслей.

Февраль 2001

Понедельник. Что хорошего можно ждать от понедельника?! Подумать только – одна седьмая часть нашей жизни приходится на понедельники! Тёмное утро, за окном пурга, в горле першит.

Дотащилась до работы, выпила кофе, привела в порядок лицо и душу. Звонок:

– Марина, я тебя ищу. – Это была сотрудница из другого отдела, с которой они дружили. – Только, пожалуйста, не говори «нет».

Отказать ей Марина не могла, снова надела сапоги и шубу и пошла на другую территорию, в музей, где приятельница ждала её с англичанами. Больше никого «с языком», чтобы показать музей, найти не удалось.

Показывать музей иностранным гостям – особенно англоговорящим – всегда было для Марины удовольствием. Гости нравились – доброжелательные, настроенные на восприятие. Они не маскировались, как многие соотечественники (особенно из образованцев), показным безразличием, всезнайством или скептической суровостью. Встреча с чудесами делала их счастливыми, они этого не скрывали. А осчастливить кого-то за часовую экскурсию – дорогого стоит! Их отзывчивость окрыляла: благодарная работа! И ещё… Они не боялись смотрителей. Даже в те годы, когда смотрителями в маринином музее работали серьезные пенсионеры из известной фирмы, и их окрики «не трогать!», «не фотографировать!», «идти по дорожке!» заставляли её вздрагивать, гости лишь комично изображали ненастоящий испуг. «Эманация непомерной нездешней свободы, – Марина не могла найти иного определения для того, что чувствовала, когда общение с "пришельцами" было особенно удачным, – свободы, не наносящей вреда другому. Это то, что невозможно копировать, никакой артист это не сыграет, такими можно только быть».

«Посмотрим, что за гости», – думала Марина на бегу. Гостей было двое: средних лет мужчина и его дочь, лет двадцати с чем- то. Оба высокие синеглазые, девушка вот только очень полная – не в отца. Оба были какими-то уж слишком сосредоточенными на чём-то своём, тем не менее смотрели, слушали и благодарили искренне. Управилась с ними за полтора часа и бегом назад, в свой кабинет, где её уже ждали: сама совещание назначила.

Через день приятельница позвонила снова:

– Они приглашают нас в ресторан, пошли, а то обидятся.

Ресторан «Кафе Пушкинъ» был совсем недалеко от дома. Марина любила этот ресторан: в нём праздновали свадьбу старшего сына.

Здесь Марина смогла рассмотреть Дэвида. Хорошее лицо: есть то, что в мужских лицах важнее красоты, – значительность. Правда, есть некий оттенок высокомерия, несвойственного, как она уже знала, его соотечественникам. Волосы очень коротко подстрижены, обнажают красивой формы череп. Гордый, видать: раз уж появилась лысинка, лучше убрать остальное самому, чем светиться. Резонно, но слишком экстремально, на её вкус, – она бы предпочла остатки волос. Может быть, в Европе это и выглядит элегантным, но в отечественной действительности бритый череп наводит на слишком явные ассоциации.

«И что-то вы на меня так пристально смотрите, мистер?» – Она мысленно погрозила ему пальцем.

Он не угадал её мыслей и ответил добром:

– Вы самая знающая женщина из всех, кого я встречал в жизни.

– Нет! – она услышала свой явно нетрезвый и слишком громкий голос, – Я не знаю очень многого! Я ничего не знаю об электричестве, и почему самолёт летает – не имею ни малейшего понятия.

– Но вы и не должны, – с улыбкой ответил он, – ваша область – история, а не наука.

Работу малую висок ещё вершил…[21] Марина перевела, и они с приятельницей дружно расхохотались.

– Вот это вы точно сказали: история – не наука, а продажная девка… кого забыла… вспомнила – политиков.

– Не история, а генетика, и не политиков, а империализма, – подсказал сын приятельницы.

Посмеялись под недоумённым взглядом Дэвида. Оказывается, он и не думал шутить: в его стране среднее образование не было всеобъемлющим, как у нас: одиннадцати-двенадцатилетние ученики выбирали или «искусство», включавшее историю и литературу, или «науку», то есть математику, физику, химию, биологию.

Вина было выпито немало. Марина пьянела быстро. Только этим она могла объяснить посетившую её постыдную мысль: «Если бы он был близко-близко, и никаких преград между нами…» Её интимная жизнь была на точке вечной мерзлоты, проще сказать – таковой не было совсем. Марина не отказалась от его предложения проводить – минут десять пешком. Проводил до подъезда. Расставаться не хотелось.

– Хотите, я покажу вам типичный старый московский двор?

Вошли в темноту двора, Дэвид повернул её к себе и поцеловал.

– Действительно, очень хочется крепкого кофе. Полцарства – за чашку кофе.

– Растворимый только…

– А я другого и не пью.

Вошли в подъезд, провожаемые взглядом консьержки, поднялись на пятнадцатый этаж. Марина открыла дверь в квартиру, которой теперь уже могла гордиться. Сразу напротив входа была гостиная с аркой и окном во всю ширину стены. Дверь на длинную остеклённую лоджию Марина, когда уходила, оставляла открытой для проветривания. Низкие окна не скрывали так любимый Мариной городской пейзаж – вид на огни и башни Садового кольца. Она не устояла от искушения подвести Дэвида к окну, а он вдруг как-то обмяк, начал оседать на пол.

Марина подтащила стоявшее рядом кресло, зажгла люстру – его лицо было белым, как полотно.

– У меня страх высоты, – прохрипел.

– Кофе?

– Чай, пожалуйста, и покрепче и музыку тихую, если можно. И шторы задёрните, пожалуйста.

Он начал глубоко вдыхать в себя воздух. Минут через двадцать лицо порозовело, голос восстановился.

– Простите, думал – избавился, но нет. Акрофобия, называется. Вынужден был прилететь в Москву из-за дочери. Она здесь английский преподаёт. У неё проблемы личного характера. Уладить не удалось. Летел впервые в жизни. Теперь со страхом думаю о новом полёте.

Посидев ещё полчаса, попросил Марину вызвать такси. Было около часа ночи. Такси пришло через десять минут.

– Я могу вам звонить?

– Конечно, – Записала номер в записной книжке и вырвала страницу. Всё равно, менять, столько в ней ненужной информации.

Проводила до лифта, нажала кнопку, дверь закрылась. Вниз – не вверх, доедет.

Вернулась в квартиру. Как-то сразу обессилела, как будто это у неё был приступ той самой акрофобии. Еле доплелась до кровати, рухнула на неё, вспомнила их поцелуй во дворе рядом с мусорным баком, по телу прошла дрожь, застонала, с этим и заснула. Проснулась с чувством острого недовольства собой: как могла она пригласить первого встречного-поперечного варяжского гостя в свой мир одинокой женщины? Сколько ещё ждать, когда уймётся плоть? Режиссёр Эльдар Рязанов, где же смерть желаний?!

Май 2001

Пришёл май. Сразу и неожиданно стало жарко. Открыла окна во двор. Откуда-то доносился Высоцкий: «Париж открыт, – но мне туда не надо». Подумала: «А, может быть, мне туда-то как раз и надо? Скоро отпуск, всё веселее, чем в Турцию одной». В месяц своего рождения Марина старалась уехать куда-нибудь. Когда была замужем – собирала гостей. Осталась одна – с гостями начались проблемы: они ведь общие были, неловко себе забирать.