Где отец твой, Адам? Олди Генри

Кирилл Сыч: 1-е сентября..18 г., 12:10

…сейчас понимаю: написать роман «for sale» – проще простого.

Взять тетрадки. Довольно скучные, местами разные по стилю. Вместо вялой, сегодняшней рефлексии, не имеющей ни смысла, ни цели, кроме как вскоре полыхнуть от зажженной спички, добавить десятка два высосанных из пальца эпизодов. Шустрых, бойких. Кого-то похитить, кого-то убить. Пострелять в переулке. Найти укромное место для откровенного секса. Щепотку ужасов: перчик бодрит. И сложить карточный финал с намеком на продолжение. Это очень важно: намек. Бодренькое подмигивание из-за занавеса. Седобородый мудрец ХХ века – Яков, сын Эммануила – иронизировал, имея в виду якобы Древнюю Александрию:

«Чем теперь гетера – не муза; чем муза – не гетера? „Дайте мне вина, девицы!“ Пить, лишь бы не думать! Возвышенная трагедийность, пиндарова величавость в век господства авантюр, религиозного сумбура, ученого универсализма, музейной науки и площадного суеверия, винегрета из обычаев и обрядов всех культур Востока и Запада… <<…>> Шибче и веселей! Веселей! Веселей! Вот моральный лозунг эпохи вселенства. Трагедия же? Кому нужна сейчас трагедия – этот Эдип? Пожалуй, еще нужен Еврипид, да и то кучке гурманов. И что такое теперь трагедия, если не душещипательная забава и приятное времяпровождение? Для катарсиса же, то есть очищения зрителя при созерцании трагедии, как учил Аристотель, существуют бани и врачи. Не угодно ли вам термы Каракаллы? – Очищайтесь!»

Я был бы счастлив сделать из обрывков собственного жалкого существования что-нибудь, о чем критики могли бы насмешливо воскликнуть: «Шибче и веселей!» И ответно всласть поиздеваться над почтенной публикой. Жаль, издеваться больше не над кем. Те, что остались, не заслуживают насмешек или оскорблений. Я, например, остался. А мне меньше всего хочется стать лживым и многословным. Я ведь очень хорошо помню годы, прошедшие между приобретением Вандой «ментика» и моим первым посещением «Ящика Пандоры».

Удачные годы.

Счастливые годы.

Возможно, странный привкус неизбежности лишь добавлял счастью остроты. Возможно, это я придумал себе прошлое счастье. Помнится, Кирилл Сыч был нарасхват. Статья за статьей. Причины смягчения климата: повсеместно. Мирные переговоры израильтян с палестинцами, впервые на памяти Человечества завершившиеся реальным успехом. Демократические выборы в Северной Корее. Массовое закрытие атомных станций. Врачи разводят руками: безнадежно больные доживают дни без мучений. Смерть никуда не делась, но боль отступила. Люди стали меньше страдать телесно, у здоровых также поднялся болевой порог – визит к стоматологу превратился в пустяк. Агония партии «зеленых»: любимая мишень исчезала на глазах. Загрязненность среды самопроизвольно упала: заводы, не меняя изношенных фильтров, начали гадить если не безопасно, то вполне сносно. Снизился уровень излучения радиоактивных отходов. Реки принялись самоочищаться. Популяции редких животных увеличились вдвое. Втрое.

Вдесятеро.

Многие журналисты не выдерживали. Если раньше публику держали на игле чернухи – пожар в Саратове! истребление осетров!! террористы взорвали школьный автобус!!! – то теперь, желая напугать, приходилось редкостно изворачиваться. Обрадовать стало намного проще. Вот и не выдерживали. Ломались. Переквалифицировались в управдомы. О чем писать, акулы пера и киты клавиатуры?! О празднике урожая?! О высокой производительности труда и росте благосостояния?! О сокращении числа вооруженных конфликтов и дорожных катастроф?! Самолеты давненько, знаете ли, не падали… Ну и что, что правда! – на такой правде тиража не поднять.

Мы были наркоманы стресса, некроголики дурных известий. И – началась ломка. Страшная. Тяжелая. Как выяснилось, сейфы и журналисты особенно плохо переносили хорошие новости. Осколки прошлого, привычные к постоянному испугу, сроднившиеся с ним, каждую радость воспринимавшие как преддверие стократ большей опасности. Мастера плевать через плечо. Знатоки черных кошек. Заклинатели демонов удачи.

Остальным было легче: еще сами того не зная, они уже учились общей радости.

Одной для всех.

…всей – для одного.

Адам Сыч: 1-е сентября..18 г., 16:14

Папа, как бы мне хотелось перестать читать.

Не могу.

Машинально тяну руку – перелистнуть страницу, пахнущую болью и яблоком.

Я уже отравлен? Никогда не задумывался: какой брусчаткой вымощена дорога в рай? Папа, неужели ты сможешь наконец войти в меня – таким чуждым, таким противоестественным образом…

Тетрадь третья

Пересчитай свои годы на деньги, и ты увидишь, как это мало.

Магдалена Самозванец

Вход в клуб «Ящик Пандоры» весьма смахивал на дверь банковского сейфа-великана: лоснящийся блеск металла, внушительная тяжесть бронеплиты-многослойки, заклепки по периметру, штурвал запорного механизма…

Намек. Как и само название клуба.

Кирилл, чуть-чуть робея, шагнул вслед за Мишелем. В стальной зев. Странное чувство: будто тебя, сопляка, старший брат впервые вывел во взрослую компанию, где парни курят, не прячась, а девушки улыбаются так, что начинаешь стыдливо заикаться в ответ. Вдвойне странное, когда ты привык считать себя битым, тертым, в трех щелоках мытым газетчиком, способным одинаково разговорить лауреата Нобелевки и панка из скандальной группы «Христ-Анти».

– Он со мной. Я поручитель, – тихо, но веско бросил Мишель. Охранник на входе кивнул в ответ, со спокойным достоинством освобождая дорогу. Серьезный парень: волосы ежиком, лицо кирпичом, и цепкий взгляд добермана, который не станет зря лаять, – сразу в горло вцепится. Костюм сидел на нем, как влитой. Белизна рубашки, запонки, стильный галстук с вышивкой. И все равно за версту ясно: сторожевик. Элитной породы. Насмотрелись мы на его коллег.

– Значит, так: здесь бар, курительная комната, дальше дискуссионный зал и дансинг, – хозяйским тоном взялся перечислять Мишка Савельев. – На втором этаже: бильярд, пинг-понг, шашки-шахматы, домино. Рюмочная. В цокольном – сауна, душ, тренажеры. Гуляй, братва!

Савельев хлопнул Кирилла по плечу медвежьей лапищей.

– Располагайся. Мне тут надо кое с кем… Схожу на заточку лясов.

– А я?

– А что ты? Не маленький. Я тебя потом сам найду. Ты где будешь?

– В баре, наверное. Или в курилке. В сауну уж точно не полезу!

– Заметано. Через полчаса-час появлюсь. Да, плащ оставь в гардеробе. – И Мишель затопал вверх по старинной винтовой лестнице с надраенными до блеска перилами из латуни. Хотя с другой стороны холла имелась обычная – мраморная, с темно-зеленой ковровой дорожкой – лестница, на первый взгляд куда более удобная.

Гардероб оказался на самообслуживании: вешай шмотки и уходи. Машинально переложив документы в пиджак, Кирилл отправился в бар. У стойки помедлил, любуясь сперва витриной за барменом, потом – вывешенным сбоку прейскурантом. «Рядовой Сыч! Приказано не скучать! Есть, сэр!» Удивить Кирилла изобилием спиртного и закусок было трудно: презентации, открытия, вольные хлеба… Короче, гулял по-всякому. Правда, за чужой счет. Поэтому если что и впрямь бросилось в глаза – цены в «Ящике…». Даже армянский коньяк с текилой стоили по-божески. Не удержался, взял сто грамм серебряной «Саузы». Устроился на высоком табурете, осуществил веселый ритуал: «лизнуть-куснуть-хлебнуть». Соль, лайм, текила. Хорошо! Сразу чувствуешь себя ацтеком под кактусом.

Самое время оглядеться.

В баре наблюдалось великое смешенье народов. Пара старичков-пенсионеров в ветхих пиджаках, тряся бакенбардами, ожесточенно спорила за столиком в углу. На столике имела место быть литровая бутыль «Немирова». Пустая на две трети. И полтора надкусанных бутерброда с ветчинкой. Хорошо гуляют деды! Дай бог нам в их годы… Ближе, сдвинув столы, рьяно «гудела» тусовка разнополой молодежи, время от времени срываясь на мат; пышная дама бальзаковских лет скучала в гордом одиночестве, лаская стакан сока; двое толстяков в костюмах «от Версаче» вели деловую беседу. Один извлек мобильник, набрал номер…

Из колонок, под аккордеон и гитару, лился тихий шансон:

Ни у кого из посетителей Кирилл не заметил «ментиков». «Ящик Пандоры» – клуб сейфов. Здесь собирались только «невосприимчивые». Или седые ветераны, принципиально отказавшиеся проходить тесты, – продолжая жить по старинке, с тоской вспоминая минувшие дни, когда народ и слыхом не слыхивал о «новомодных цацках». Или адепты ультраортодоксальных конфессий, по разным причинам объявившие «ментики» происками Мирового Зла. Резервация. Гетто. Санаторий для глухонемых и дальтоников…

«Рядовой Сыч! Прекратить!»

«Есть, сэр!»

Кирилл поморщился. Дурная привычка: сразу начинать «прибрасывать» статью, отбирать «жареные» факты, словечки… Никто никого никуда не загонял. Сейфы сами создали «Ящик…», забив крышку гвоздями в виде охранника и системы поручительства. Место, где можно общаться с себе подобными, расслабиться… Финансируется клуб явно по высшему разряду. Наверняка есть какие-то взносы, но реальные источники денег – другие. Спросить Мишеля? Дескать, явился изучить жизнь клуба, собрать благодатный материал для серьезного обзора, исследования феномена… Обзор с удовольствием опубликуют – сейчас материалы за подписью «К. Сыч» выходили в свет быстро, с минимальными купюрами, а чаще – вовсе без купюр. Привилегия модного репортера, умеющего «нащупать нерв». Но к чему врать? – на самом деле «К. Сыч» здесь по иной причине. Пускай сюда его затащил друг детства Мишка Савельев, принципиально не желавший подключать к своей драгоценной голове любую машинерию. Тоже, кстати, интересный случай. Понятно, когда от «ментиков» отказываются косные упрямцы из подвида «божьих одуванчиков». Но молодой, неглупый и целеустремленный парень вроде Мишки?

Нонсенс…

А Кирилл – не нонсенс?! Рефлексия, депрессия. Надоело. Тайное чувство ущербности ретрограда поневоле… В последние годы из общения с женой, с друзьями и знакомыми, с коллегами по профессии стал исчезать некий отзвук. Трудно выразимый словами, даже если слово для тебя – рабочий инструмент. Ушло присутствие. Человек разговаривает с тобой, шутит, смеется в ответ твоим остротам, спорит, делится новостями, – но перед тобой лишь часть этого человека. Вполне самостоятельная, надо заметить, часть. Субличность. Внешне, вроде бы, ничем не отличающаяся от прекрасно знакомого Эдика, Вадика… Ванды. Однако существует чутье, которое не обманешь. Ему, этому чутью, не требуются «патники-ментики». Твой собеседник – не здесь. Он далеко, во многих местах сразу. Глядит на мир чужими глазами со склона Фудзи, болтает с приятелем, гуляющим по Монмартру, докладывает шефу в офисе о проделанной работе. С тобой общается лишь малая часть знакомого существа. Да, в любую секунду все субличности способны вновь интегрироваться, но это – не для тебя. Ванда однажды призналась: от слияния она получает странное удовольствие. Отдаленно сравнимое с… Жена поспешила увлечь Кирилла в постель, собираясь на деле продемонстрировать: сравнимое – с чем. А он все никак не мог отделаться от старого, вдруг вернувшегося ощущения, что в постели они с Вандой не одни. Через день подлый сдвиг крыши исчез, но не до конца. Кирилл ждал его возвращения, как ждешь притихшую зубную боль, боясь признаться, что ожидание куда страшней собственно боли.

А здесь, за толстенной дверью-крепостью – осколок старого мира. Пусть даже не осколок – иллюзия. Фантом. Голограмма. Но именно сейчас все вокруг кажется настоящим и, более того, единственно возможным. Остальное вне этих стен – сон, бред, и только здесь – реальность, данная человеку в ощущениях. Шум голосов, смех, трели почти забытых мобильников…

Кирилл допил текилу (умеют, ацтеки, молодцы!). Расплатился – и двинулся через бар, мимо столиков и голосов, раздвигая занавеси сизого дыма. В голове мелькнуло: «Если здесь так накурено, то что же творится в курилке?!» Как ни странно, опасения не оправдались. Накурено в следующем зале было не в пример меньше, чем в баре. Кирилл выбрал столик в углу. Пепельница, удобное кресло, стопка журналов – много ли надо человеку, чтобы выкурить хорошую сигарету, собраться с мыслями, или, наоборот, прогнать оные мысли прочь?

– …с рождаемостью?

– Но ведь это общая тенденция…

Разговаривали двое за столиком по соседству. Один, вальяжный брюнет лет сорока пяти, курил сигару, лениво пуская дым кольцами. Его собеседник, Блондин спортивного вида, нервно терзал уже третью подряд сигарету.

– …Сокращается?! Казимир, побойтесь Бога! Да она упала практически до нуля! Посмотрите статистические отчеты в сети!

– Дорогой мой Володенька, не преувеличивайте. И не относитесь к этому так серьезно. Известно ведь: есть ложь, большая ложь и статистика.

– Да пускай они вдвое сгустили краски! Втрое! Вчетверо! Это все равно – катастрофа! Понимаете?!

Брюнет саркастически улыбнулся:

– Володенька, милый… Ну почему тогда никто не бьет тревогу, кроме вас?

– Бьют! В рельсу они бьют! В било… Казимир, нас никто не слышит. Люди оглохли. А в Азии пляшут от радости: наконец-то демографический кризис закончился, можно вздохнуть спокойно. Идиоты… Это не кризис, это полные дрова! Если тенденция сохранится – два-три десятка лет, и Человечество тихо вымрет. Как динозавры.

– Тем не менее вы преувеличиваете…

– Казимир! Я вас умоляю! Откройте глаза, оглядитесь по сторонам! – блондин покраснел, брызнул слюной. – Много вы видели в последнее время на улицах маленьких детей? Совсем малышей? Ну-ка, припомните!

На лицо брюнета набежала тень. Он задумчиво стряхнул пепел с сигары:

– Пожалуй, вы отчасти правы. Я особо не обращал внимания, но сейчас пытаюсь вспомнить…

– Вот именно! Пытаетесь – и не можете! Вы забыли, как выглядят младенцы! Знаете, что в городе закрылось больше половины детских садов? Это уже не статистика – это факты, в которых вы можете убедиться сами! Дети просто не рождаются. Без всяких на то причин. Родители здоровы, хотят иметь ребенка, а врачи разводят руками или лепечут всякую чушь. Мы с женой…

Блондин вдруг оборвал фразу на полуслове. Безнадежно махнул рукой; низко склонился над столиком, гася в пепельнице очередной окурок.

– Хотите еще водки? Я принесу. Нет? А я выпью.

Когда он проходил мимо, Кирилл на миг встретился с ним глазами, поспешив отвести взгляд. Стало неловко. Сухие глаза блондина источали почти физическую боль. Этот человек хотел быть отцом, но успел понять: надежды не осталось. Как у многих других – здоровых, молодых, любящих друг друга людей. Как до недавнего времени думал и Кирилл, просыпаясь среди ночи и обнаруживая, что Ванда тихо плачет в подушку. Хотелось волком завыть на луну, но выть было нельзя, потому что… потому. И вместо этого он принимался утешать жену, гладить по голове, как маленькую девочку, шептать всякую успокоительную чушь, – и Ванда наконец успокаивалась, засыпала, а он выходил на кухню и долго курил, дурея от дыма, не в силах остановиться…

Но в начале лета все переменилось. Тесты наконец подтвердили: Ванда беременна! У них будет ребенок! Сын, обязательно сын, почему-то решил Кирилл. У них будет сын, и все будет хорошо, и…

А у блондина – не будет.

«Рядовой Сыч! Прекратить! Есть, сэр…» Да, глупо. Да, им с Вандой просто повезло. Но… Уже не в первый раз накатывало острое чувство вины. За одинокое счастье. Но ведь остальные не винят себя в том, что некий журналист волей природы оказался сейфом?! Так почему он должен стыдиться?!

Почему?!

Кирилл докурил сигарету и, стараясь выглядеть беззаботным, направился к выходу.

Дискуссионный зал в данный момент использовался по назначению. Вернее, почти по назначению. Ибо действо, творившееся в сих стенах, дискуссией можно было назвать лишь с некоторой натяжкой.

Пророк был вульгарен.

Пророк был в грязной рубахе навыпуск.

Пророк был в мятых штанах из вельвета. Пророк – вещал. Пророка слушали. Без разинутых ртов и огня во взглядах, но вполне доброжелательно. С пониманием.

– …недаром сказано: широка дорога, ведущая к вратам Ада, и многие пойдут по ней! Лишь малая часть узрит тропу узкую, ведущую в Небесную Обитель, – но и зрячие не отважатся ступить на нее! Оглянитесь вокруг, братья мои! Узрите правоту вещих слов! Что есть хваленая ментальная связь, как не дьявольский искус? Кому это выгодно: связать души и умы человеческие единой сетью, а на самом деле – поймать в сеть?! Один человек свободен. Он может пойти за пастырем, но по своей воле, по своему выбору. Толпа идет за вожаком, не за пастырем. Кому нужно превратить нас в стадо? Кому, я вас спрашиваю?! Куда он это стадо поведет?!

Передергивает, отметил Кирилл. Люди с «ментиками» – не стадо. Зато аналогия с сетью весьма уместна. Вроде стремительно приходящего сейчас в упадок Интернета в пору его расцвета. Каждый мозг – мощный сервер, способный одновременно связываться со множеством себе подобных. Сразу приходит мысль о коварном психовирусе, или тайном коде, найденном в лабораториях вездесущих спецслужб. В считанные часы зараза распространяется по ментальной «сети», поражая бедное Человечество (кроме сейфов, конечно!). Массы безумцев, орды зомби… Сколько копий было сломано в «желтой» прессе! Сколько скороспелых бестселлеров изверглось на прилавки книжных магазинов! Люди с удовольствием пугались, втайне понимая: чушь. Страшилка дутая. Даже существуй психовирус – побоялись бы связываться. Разве что полный маньяк…

…или сейф!

Мысль была внезапной и слегка жутковатой. Но только в первое мгновение. Кирилл рассмеялся. Никогда раньше не пытался анализировать бульварную чепуху. А едва задумался – вот он, результат. Значит, лежало на поверхности, как любая банальность. Сам виноват.

Увы, «пророк вульгарис» заметил усмешку Кирилла, приняв ее на свой счет.

Гневно-обличительный перст уперся в дерзкого:

– А знаешь ли ты, сколько людей лишились работы? Сколько пошли по миру, проклиная мерзкого спрута – «Ментат Интернешнл»?! Ты веселишься, а их семьи голодают! Отвечай: знаешь?!

Кирилл пожал плечами:

– Знаю.

Он действительно знал. К Новому году написал большую аналитическую статью по этому вопросу. «Ментики» поставили на грань банкротства целую сферу индустрии: информация и связь. Интернет, сотовые и обычные телефонные коммуникации; в определенной мере – радио и телевидение. «Бумажные» издания пока держались, хотя и их позиции заметно пошатнулись. Тем не менее, глобального кризиса мировой экономики это не вызвало, несмотря на прогнозы ряда социологов. Даже безработица оставалась в приемлемых рамках. Благодаря «ментику» человек мог в кратчайшие сроки освоить новую специальность, выучить иностранный язык, переквалифицироваться в десятки раз быстрее, чем это делалось раньше. Опять же мозг, работавший теперь у большинства в многозадачном режиме, как правило, быстро находил выход из тупика. Мало кто из сотрудников фирм-банкротов в итоге вылетел «на обочину жизни». Во всех развитых странах успели включиться мощнейшие социальные программы помощи…

Где только деньги нашлись?

– …И ты смеешься над словами правды, зная, какова она?!

– Во-первых, я смеялся не над вами, а над собой. – Кирилла начал раздражать самоуверенный проповедник, от которого в придачу разило спиртным. Слушать пьяные откровения, да еще и безропотно терпеть личные выпады?! Увольте-с! – А во-вторых, я тоже не в восторге от происходящего на нашем шарике. Только надо быть объективным. Корпорация «Ментат Интернешнл» – один из главных спонсоров социальных программ защиты. Плюс создаваемые корпорацией новые рабочие места. Или вы об этом предпочли тактично забыть?

Теперь взгляды слушателей были прикованы к Кириллу.

– С-сука! – Пророк подавился слюной, разом оставив возвышенный штиль. – Иуда! Подлянку строишь?! Люди!!! Они уже здесь, они сюда пробрались!

– Угомонись, Степан, – бросил кто-то вполне миролюбиво. – Парень свой. Наш, значит, парень. Вон, «ментика» нету…

– «Ментик» он дома оставил!

– И то верно, кстати…

– Они!!! Они без «ментиков» могут!

– Точно! Я слыхал…

– Слыхал он! Я сама видела!..

Это была правда. Через несколько лет работы с «ментиком» человек обретал способность к менто-контакту без «костылей техники», как выразился однажды Мишель. Ванда, к примеру, уже почти год обходилась без обруча. Коммуникаторы пробуждали и закрепляли в пользователях способность к телепатии, и даже самые закостенелые ретрограды не могли этого отрицать. Еще пять-шесть лет…

– Сука! Сучара! Шпион! Подсыла!..

Пророк в исступлении визжал недорезанной свиньей. Лицо его побагровело, налилось дурной кровью, руки тряслись.

– А ведь верно, Степа. Казачок-то засланный…

Сбоку к Кириллу подступил заморыш в футболке и спортивных штанах. Впрочем, малый рост и худоба компенсировались аурой злобы, излучаемой человеком. Наголо бритая голова, переносица, неправильно сросшаяся после перелома, на щеках – сизая щетина. И белые, словно мраморные, костяшки сжатых кулаков.

«Рядовой Сыч? Влипли?!»

«Так точно, сэр!..»

– Попался, гаденыш?

Замаха Кирилл не увидел. Он вообще ничего не увидел. Просто под ребрами взорвалась граната. Было очень больно. Однако вторая граната медлила со взрывом. Когда наконец удалось разогнуться, выяснилось: друг детства Мишель облапил заморыша сзади, крепко прижав руки к телу, и что-то горячо шепчет драчуну в ухо. Заморыш слушал, расслабившись. Чувствовалось: захоти он вырваться – вырвется. Не удержит Мишка. Хваткой не удержит. Силой не удержит. Зато словами…

– Подурели, козлы?! Это ж Кирюха Сыч, мой однокурсник! Сейф! Журналист! Я ручаюсь! Ясно?! Что, Степа, опять нажрался?! Ну, козлы… дуры рогатые…

– Сам ты козел, Савельев…

– Ладно, погорячились…

– Извини, Сыч, – заморыш легко выскользнул из объятий Мишеля. Протянул Кириллу руку: узкую, деревянную. – Виноват. У меня от Степки крыша летит… Пошли, мировую выпьем? Я угощаю. Или вмажь мне разок, для расчета.

Наверное, следовало молча уйти прочь и никогда больше не возвращаться в «Ящик Пандоры». Но Кирилл вместо этого улыбнулся жилистому, ответив рукопожатием.

– Все нормально. Бывает. Кирилл.

– Петрович. Ну как, вмажешь?

– В другой раз. Айда мировую пить, Петрович. Уговорил.

А потом Кирилл, изрядно пьяный, возвращался домой по ночным улицам. Думая, что, в сущности, «Ящик…» не для него. Много ли общего у журналиста Сыча с тем же Петровичем, отставным кулачным бойцом «без правил»? С пророком-Степаном? Со старичками-пенсионерами, с блондином, страдающим за Человечество?

Врать самому себе было приятно. Особенно на подпитии. Зная, что ты придешь в «Ящик Пандоры» еще раз. И еще. Потому что там собираются твои братья. Сейфы. Там собеседнику глядят в глаза. Там общаются только с тобой, и больше ни с кем. Даже когда бьют морду – бьют тебе. Только тебе. Тебе одному. И бьет – один. Целиком.

Кирилл остановился, прислонился к фонарному столбу и начал хохотать.

Долго.

Счастливо.

Вспугнув гулящих кошек.

За сейфовой дверью клуба он вновь ощутил «эффект присутствия», которого, оказывается, так не хватало ему в последнее время.

Кирилл Сыч: 1-е сентября..18 г., 12:18

…телефон и телевизор.

Я борюсь с желанием снять трубку или включить «ящик». Так пьяница смотрит на недопитую вчера бутылку: утреннее похмелье приносит стыд, желание завязать, но зов отравы сильней. Им никому больше не нужны эти смешные игрушки. Им, большинству. Но они сохранили игрушки для нас. Телефон работает, чтобы сейфы могли связаться друг с другом. По телевизору регулярно идут два… нет, три канала, и еще что-то со спутника. Чтобы сейфы были в курсе последних новостей. Все это напоминает барахло любимой бабушки, которое не выбрасывают и даже пересыпают нафталином, – вот старушка загнется, тогда и выбросим, предварительно поплакав над могилкой. Искренне, с чувством.

Что-то я злой сегодня. Это нехорошо.

Надо добреть.

Они все добрые. Участливые. Общительные. Черт побери, они даже разговаривают в нашем присутствии! Всегда. Вслух. Хотя сами не очень-то нуждаются в устной речи… Я чудесно помню день, когда доброта и участливость сделали качественный скачок. И смерть любимой бабушки-сейфа стала вдвойне трогательной, вдесятеро грустной, ибо большинство, резко увеличившись в размерах, вдруг отчетливо поняло: «Нас-то не коснется…» Верней, коснется, но легонько, мимоходом. Небольно. Неопасно. Единственно справедливый царь, Смерть перестала быть беспристрастной. Для большинства она вообще едва ли не перестала – быть. Стальная коса, по-прежнему острая для немногих, сделалась воздушным поцелуем, улыбкой клоуна, месяцем в небе…

Они добрые, потому что чувствуют себя виноватыми перед нами.

Я помню день, когда это зацепило лично меня. Впервые, зато наотмашь. Кривые, сбивчивые строки бегут по клетчатой пустыне: повторы, неудачные обороты, суета боли, выплеснутой гноем из воспаленной раны. Не люблю противные сравнения. Не люблю банальности, пропитавшей всю четвертую тетрадь – насквозь. Цинизма не люблю. А куда денешься? Довериться бумаге, беззвучно высказаться, – и то было трудно. Где уж тут возвращаться, править, вносить коррективы…

Сжечь – другое дело.

Но сперва перечитать. Чтобы обрести право – сжечь.

Помнится, перед самым пробуждением (липким, вздорным!..) мне приснилось стихотворение. Короткое и удивительное, словно нож под лопаткой. Вот оно. Тогда я не решился записать его. Мне казалось, оно вскрывает в душе что-то темное, жуткое. Чужое.

Решаюсь сейчас.

Тетрадь четвертая

Я твердо верю в жизнь после смерти.

Но я уже не так уверена насчет жизни до смерти.

Эйлис Эллис

Надо собираться. Надо. Собираться. Мишель вот-вот подъедет. Надо одеться, а перед тем – умыть опухшую рожу. Причесаться. Побриться. Времени осталось с гулькин нос. Надо взять себя в руки. Мужчина ты или тряпка, черт побери?! «Рядовой Сыч! Смир-р-рна! Равнение на ванную комнату! Левое плечо вперед – шаго-ом марш! Ать-два, ать-два!..» Вода из крана ледяная – до боли, до ломоты в пальцах, в многострадальных, латаных-перелатаных зубах, которых, кажется, скоро останется меньше, чем стоит в них пломб… Хорошо. Еще не совсем хорошо, но уже куда лучше…

Это точно, рядовой Сыч! Куда уж лучше!

Стыдно. Мерзко.

Ох, как стыдно-то!..

Гнус самоедства клубился липкой тучей, жаля насмерть, и некуда было сбежать, кроме, разве что, «Ящика Пандоры». Но ведь не станешь отсиживаться в клубе круглосуточно?! Особенно когда пришло время забирать любимую жену из роддома? Спасибо Мишелю, обещал заехать на машине… Без Мишки все было бы стократ хуже. А так, чувствуя за спиной дружескую поддержку, можно чуть-чуть расслабиться. Постараться хотя бы для вида задрать хвост трубой. Ты умеешь задирать хвост, рядовой Сыч?! Умеешь. Профессия обязывает. Улыбнись. Улыбайся, кому сказано! И нечего кривить губы. У тебя сын родился. Сын! Жена здорова, малыш тоже, ты соскучился, тебе не терпится увидеть их, привезти в родимое гнездышко. Радуйся, идиот! Сейчас легче выиграть миллион в лотерею…

Кирилл послушно радуется, подчиняясь внутреннему «сержанту». До оскомины, до меди на языке. Теперь – свежая рубашка, галстук… Пальцы машинально вяжут «малый Виндзорский узел». А в зеркале, вместо физиономии, облитой кислой жижей радости, маячит трещина. Плод воображения, символ изгнания из рая. Бездна отчужденья между двумя смешными, наивными глупцами, верившими в бесконечность сказки. В постоянство финала: «Стали жить-поживать…»

Причем виден треклятый разлом лишь с одной стороны.

Это и бесило больше всего.

Ванде, узнав о беременности, позволили работать дома: для телепата его физическое местонахождение несущественно, а компьютер у Ванды теперь был свой, завязанный с компом Кирилла в квартирную «локалку». Что еще нужно менеджеру по авторским правам? Ничего. А что нужно ему, Кириллу? Жена с утра до вечера дома, обеды готовит – пальчики оближешь! Выпьет муж лишнего – словом не попрекнет. Баиньки уложит, чтоб проспался, любимый; ежели требуется, «Алко-Зельтцер» поднесет, дабы наутро очухался. Любое желание с полуслова, с полувзгляда, без всякого «ментика». О такой жене только мечтать можно. Отзывчивая, любящая, ласковая. А он, дурак… Даже когда жена клялась-божилась, что она вся здесь, – Кирилл не мог ей поверить. Хотя умом понимал: не врет, на самом деле любит… Гнусно это: про любовь умом понимать. Особенно остро он чувствовал раскол, лежа в постели: Ванда ластилась, ища близости, а он врал, врал, врал каждым жестом, каждым движением!

Какая уж тут «близость»…

Беременность оказалась вполне благовидным предлогом, чтобы постепенно свести эту мучительную «близость» на нет. Конечно, Ванда обо всем прекрасно догадалась, и он знал, что жена в курсе мужниных комплексов, но не упрекает, не осуждает его, – отчего кошки на душе скребли в сто когтей. Кирилл ощущал себя тупым бессердечным эгоистом, големом, неспособным на тепло и ласку. Теперешняя Ванда (или ее «домашняя» субличность?!) была слишком хороша для него! Слишком терпелива, слишком ласкова, слишком…

Хоть бы скандал закатила, что ли?

За скандал он был готов встать перед женой на колени. За маленький, банальный, естественный скандал. Хотя нет. Не встал бы. Ведь если и будет скандал, то лишь по одной причине, – уловит потребность мужа в ссоре, в острых эмоциях, и из любви… из жалости… из сочувствия, м-мать его в тридцать три шаланды!..

Месяц назад врачи настояли, чтобы Ванда легла на сохранение, хотя беременность протекала идеально. Дети – такая редкость в наше время! Вы ведь знаете: в городе остался один работающий роддом на Мельникова, и еще родильное отделение при 3-й клинической. Но это на Карла Маркса, вам далеко. Вы полежите у нас: уход, питание, наблюдение специалистов… Лучше перестраховаться, вы ведь понимаете?!

Ванда легко дала себя уговорить. И теперь Кирилл запоздало терзался сомнениями: не нарочно ли жена пошла на поводу у врачей? Не угадала ли тайное желание мужа: побыть месяц-полтора одному, лишь временами навещая жену в роддоме? Не ради него ли ушла из дома?

Если правда – истекший месяц свободы не прошел даром.

В город приехал на гастроли «Ренессанс». Театр сейфов. Последний писк богемной моды. Кстати, не только среди «сейфовой дюжины»: для большинства телепатов «Ренессанс» тоже являлся своеобразной изюминкой. Аншлаг, миллион алых роз, овации – и, естественно, пресса, телевидение… А какая пресса-телевидение без Кирилла Сыча? Совершенно верно, никакая.

«Ренессанс» – это действительно было событие. Об этом стоило дать материал, и Кирилл взялся за театральную тему с удовольствием. Ведь классические театры разделили судьбу еще более классических динозавров. Как достичь сопереживания, если у актера на лице – гнев и ярость: убью подлеца! – а в голове: «Не забыть поднять темп на „Мерзавец!!!“ и шаг влево, иначе закрою Марь Ванну…» Откуда катарсис, когда зритель всю тайну на пять штыков вглубь, как открытую книгу, читает? Много ли гениев сыщется, чтоб мысли-чувства с действием-речью совпали? Кто нашелся, те сейчас «моно-менталы» для избранных ставят. Усядется на сцене один-единственный актер (он же режиссер, гример, осветитель и весь сценперсонал разом!) – и разыгрывает пьесу у себя в голове. «Зрителям»-телепатам остается внимать постановке вкупе с ощущениями автора-исполнителя. Либо аналогичное действо проводилось с прямым участием зрителей, становясь «интерактивным». Подобные люди-театры были редкостью, представления давали камерные, на сто-двести человек, – ну а таким, как Кирилл, на «ментал-моно» вообще делать нечего.

Конечно, это был уже не театр в старом понимании, но неологизмы искусствоведов не прижились. Кино, правда, еще удерживало последний рубеж, истекая целлулоидной кровью. А театр…

Кончились Шекспир с Эсхилом.

За исключением постановок, где все актеры – сейфы. Тогда другое дело. Тогда творящееся на сцене вновь обретает смысл. Да еще и с налетом ретро-экзотики.

На спектаклях «Ренессанса» зал ломился от наплыва народа. Особенно на премьере года: «Шутов хоронят за оградой». Эдакий мистико-триллерный сюр. Согласно замыслу режиссера, зрители умело вовлекались в общую игру, радуясь, словно дети. Кириллу особенно та девица понравилась, что жену главного героя играла. С душой играла девица. Кирилл хлопал-хлопал, а в антракте, вместо буфета, где публика успешно потребляла пиво, коньяк или шампанское (кто на что учился!), смотался на угол и, не торгуясь, купил у тетки-цветочницы дорогущий букет лимонно-желтых гладиолусов. Который и вручил девице: зал рукоплескал, актеры уже устали кланяться и улыбаться, сцена тонет в цветах…

Потом настал черед интервью. Нет, не у девицы. Интервью надлежит брать у «звезд». А Владимир Шерстобрюхов, весь из себя народный и заслуженный, – настоящая «звезда», без дураков. Значит, в первую голову – к нему.

С девицей Кирилл столкнулся в холле, совершенно случайно.

– Спасибо за цветы, – у нее оказалась излишне опытная, но приятная улыбка. – Где вы нашли такие желтые?!

– Места знать надо, – банально отшутился Кирилл. – Это вам спасибо. Вы сегодня были восхитительны. Разрешите представиться: Кирилл Сыч, журналист. Сейф.

Знал акула Сыч, зачем произнес сакраментальное слово. Сейф с сейфом на контакт идет куда лучше. Проверено. Радиомаячок, система «свой-чужой». Между прочим, он и Шерстобрюхову так представлялся…

Оказалось, «жену главного героя» на самом деле зовут Ольгой, и против интервью она, конечно же, ничего не имеет, но только, если можно, давайте зайдем в какое-нибудь кафе, а то я просто умираю с голоду!

Несмотря на конец января, суливший гражданам лютые крещенские морозы, погода на улице стояла волшебная. Пушистый снег искрился отражениями рекламных огней, с неба торжественно падали редкие огромные снежинки; тишина – лишь в отдалении нет-нет да прошуршит машина или раздастся женский смех. Воздух пронизан запахом снега, минувшего Рождества и грядущей весны одновременно. Ни ветерка. Температура однозначно плюсовая, но снег при этом не тает, не расползается под ногами в грязную противную кашу. Пальто нараспашку, в руке – упругий снежок… может, найдем кафе на открытом воздухе? Зимой? А почему нет? Это ведь вечер чудес!..

В мире действительно творились чудеса. Не тающий при плюс пяти снег, вода рек и морей, где невозможно утонуть (действительно невозможно!), комары перестали кусаться… Ученые сходили с ума, не в силах объяснить буйство феноменов. Вспыхивали и гасли, подобно метеорам, великие теории: от идеи божественного вмешательства до влияния «коллективного бессознательного» Человечества, объединенного ментал-коммуникацией, на эргрегор Земли… Да полно вам! Чем не объяснения? Не хуже, не лучше других.

Они действительно нашли кафе под открытым небом. Отбивные по-гавайски, с ананасами? Шампанское? Десерт? Отлично! За что? За знакомство двух сейфов, разумеется! Интервью? Оленька, давайте – потом. Хоть ненадолго забыть о работе, посидеть просто так… Да, мне эта музыка тоже нравится. Кстати, вы танцуете?

Двое медленно кружатся, обнявшись, под звездным небом, под падающими ниоткуда хлопьями снега…

Еще одну бутылку шампанского они взяли с собой. Кирилл, чувствуя себя совершенно трезвым, долго не мог попасть ключом в замок, – давая повод к новым взрывам веселья. Темнота прихожей. Руки Ольги мягко опускаются на плечи. Ее дыхание – совсем рядом; полузабытое, сладостное волнение юности, словно впервые… Им было хорошо вдвоем. Боже, как им было хорошо! Два сейфа, нашедшие друг друга в этом безумном чужом мире, больше не принадлежавшем им. Только двое. Он и она. Никого кроме. Они отдавались друг другу целиком, без остатка, чувствуя это, упиваясь этим…

Наутро, когда Ольга ушла, Кириллу стало стыдно. Очень стыдно. Он бранил себя предателем, подлецом, мерзавцем. Ведь Ванда не виновата!.. она для него… а он!.. Она вот-вот родит ему долгожданного ребенка! – а он тем временем… Ты любишь жену, скотина? Любишь. Иначе не переживал бы так, не заливался бы жаркой краской стыда, не курил сигарету за сигаретой, бессилен успокоиться. С кем не бывает, сорвался, загулял, снесло крышу… Все! Все! Никогда больше! Потом, позже, надо будет повиниться…

Вечером он позвонил Ольге в гостиницу. Схватил такси, примчался. И снова они были вместе. Вдвоем. Целиком принадлежа друг другу.

Утром на краешке кровати опять сидел Его Величество Стыд. Кирилл понимал, что смешон в своем нелепом разврате целомудрия, в самоедстве, позорном для нормального, полнокровного мужика, – и ничего не мог поделать! С Ольгой он ощущал ту полноценную близость, целостность, какой давно был лишен. Отказаться? Вот завершатся гастроли, театр уедет, и все закончится само собой. А пока…

В третий раз она пришла без звонка. Домой. Кирилл разрывался между двух огней, выжигавших душу изнутри, – и Ольга, словно почувствовав его метания, пропала на неделю. Потом позвонили из роддома, и Кирилл, на миг забыв о душевных терзаниях, как мальчишка, радостно скакал по комнате, выкрикивая глупую несуразицу. Сын! У них с Вандой родился сын! Он теперь отец! Они с женой заранее договорились: если родится мальчик, назовем Адамом. Если девочка… Впрочем, это уже не важно. У них сын!

Адам Кириллович Сыч явился на свет!

Ольга позвонила через три дня. На этот раз Кирилл нашел в себе силы устоять. Мне послезавтра жену с ребенком из роддома… вдобавок материал горит, редактор ругается. Извини, никак. Повесив трубку, он долго смотрел в стену. Без цели, без смысла. Ну почему все люди как люди, а у него, дурака, – совесть?!

Изыди!

Во дворе требовательно просигналила машина. Раз, другой. Кирилл вздрогнул, очнувшись, выглянул в окно. Так и есть, Мишель на темно-синем «Фиате». Распахнув окно, Кирилл помахал другу рукой:

– Иду, иду! Сейчас!

Ссыпался вниз по лестнице, вместо перил цепляясь за спасительную мысль-соломинку: «Надо купить Ванде цветы. Обязательно купить цветы. Она любит гладиолусы. Желтые…» И снова – болезненный укол. Именно желтые гладиолусы он купил для Ольги во время антракта, ни о чем еще не помышляя. Просто понравилось, как играет. Он и имени-то ее не знал…

– Привет. Спасибо, старик.

– Да чего там! Поехали?

– Поехали. Только цветов по дороге купим.

– Ну, это само собой…

Рулевое колесо утонуло в лапищах Мишеля. «Фиат» мягко выкатился из двора, незаметно набрал скорость. Притормозил Мишель лишь однажды – возле цветочного магазина. Желтые гладиолусы в ожидании глядели на Кирилла из высокой вазы с водой. Вспомнилось невпопад: желтые цветы – к разлуке. Так говорят. А красные – знак страсти.

Он купил сиреневые.

В фойе роддома их ждали. Целая делегация: три улыбчивые акушерки, пожилая толстуха-санитарка и врач – высокий, худой, похожий на Дон Кихота. Все в белоснежном парадном облачении. Хотя какое оно парадное?! Медработники всегда в белом ходят. Писака хренов, сразу штампы наружу прут, даже в мыслях!

– Ваша фамилия Сыч?

– Да.