«Я слушаю, Лина…» Сазанович Елена

И мне трудно уже было судить: предательство это было? Или справедливость…

Филипп облегченно вздохнул. Прикоснулся губами к моей руке. И моя рука при этом не дрогнула. И я поняла. Что именно в этот момент. Именно в это мгновение. Именно в этот миг. Я разлюбила его окончательно.

– Я знал, Лина. Что ты меня еще любишь. Я это чувствовал. И знал, – глухо выдавил он. И, сгорбившись, направился к выходу. И бесшумно закрыл за собой дверь.

И я видела его. Тяжело ступающего по рыхлому снегу. И я видела его слезы, мягко падающие в снег. И оставляющие на снегу черные дырочки. И я видела его жизнь. Загубленную этой ночью раз и навсегда. Жизнь самого сильного во всем мире, во всей вселенной человека.

– Вас зовут Лина?

Я вздрогнула. И обернулась. Его глаза преданно смотрели на меня. И мне понравилась эта детская преданность.

В нем было так много от доверчивого ребенка. Ребенка, о котором я так мечтала. И которого так и не смогла родить. Ребенка, который мог заполнить пустоту моей жизни. И которого мне так захотелось прижать к своей груди. Пригладить его растрепанные волосы. Успокоить. И я словно увидела его в этом растерянном парне. А он словно прочитал мои мысли. И как-то неловко припал к моей груди. И я прикоснулась к его непослушным волосам.

– Вас зовут Лина… – еле слышно прошептал он. – Очень мягкое, нежное имя. И такая страшная профессия. Но почему?

Почему… Пожалуй, я могла на это ответить. Я помню, мне мама говорила:

– Доченька, ты обязательно станешь музыкантом. Или поэтом. Ты так любишь красивое.

Я очень любила красивое. Будь то чувства. Будь то образ жизни. Будь то человек. Я придумала своей собственный мир. Мир музыки, искусства. И красоты. В котором представляла жизнь только по законам прекрасного. И я с детства не могла принять другой. Мир похабщины, необузданности, безнравственности. Мир грязи. И чем больше я любила одно. Тем больше ненавидела второе. И эта ненависть пересилила любовь.

Я решила посвятить свою жизнь борьбе с порочностью. Я выбрала профессию, уничтожающую испорченность и аморальность. И уже не замечала, что в этой борьбе я теряла, разбрасывала любовь к чистоте. Каждодневно сталкиваясь с грязью, кровью, смертью. И моя ненависть увеличивалась. И я уже не замечала, что эта профессия постепенно уничтожала и мой идеальный мир. И если в детстве в моем сердце еще оставалось место для понимания и сочувствия. То теперь мое сердце окаменело. Оно не признавало вариантов: может быть? а вдруг? с какой точки зрения посмотреть… Оно признавало только два слова: да или нет. Вариации на тему «заблудшей души» не принимались в расчет. Если совершил преступление – отвечай за него. И меня не должно волновать, что тебя к этому привело. Существует лишь факт преступления. И факт, что от этого преступления кто-то незаслуженно пострадал. Это были неизбежные издержки моей профессии. Иначе быть не могло. Иначе правосудие зашло бы в тупик. Смешав в одну кучу понятия добра, зла, вины, безнаказанности, справедливости. И я как представитель правосудия допустить это не могла. Я принесла свои чувства в жертву профессии. Мое сердце каменело. Моя душа безмолвствовала. И лишь безукоризненно четко и логично работал разум. И каждое вновь раскрытое преступление являло собой победу разума. И поражение чувств.

И я уже не жалела об этом. Моя профессия была сродни профессии врача, привыкающего к смерти. Но врач имел дело с людьми. Я же никогда не могла назвать преступника человеком. И лишь сегодня. Глядя на это растерянное, почти детское лицо. Мое сердце вздрогнуло. Логика моего разума сбилась. И в моем сознании смешались все на свете понятия. Каждому из которых когда-то было отведено свое четкое место.

– Лина, – окликнул он меня. Перебив все мои запутанные мысли. – Лина, но почему… Почему вы это сделали? Еще не поздно отказаться…

Я пожала плечами.

– Я не знаю – почему. Это первое безрассудство в моей слишком рассудительной жизни. И надеюсь – последнее.

– А что потом?

– Не знаю. Впервые в жизни я ничего не знаю.

– Вы будете вести следствие?

– Это будет самое любопытное в моей практике дело, Малыш.

– Меня зовут Олег, – спустя несколько часов нашего знакомства представился он. – Но мне нравится когда вы меня так называете. Меня давно так никто не называл.

– Это будет самое любопытное в моей практике дело, Олег.

– Может быть лучше – Малыш?

Я не выдержала и улыбнулась. Он так напоминал взъерошенного воробья. До чего я все-таки не люблю этих лохматых неопрятных подвальных юнцов!

И он ответил внезапным смешком на мою улыбку. Он даже подпрыгнул на месте. И хлопнул себя по залатанным джиновым коленкам.

– Ха! Ловко же мы обведем их вокруг пальца! Преступник скрывается в квартире следователя! Гениально! – и он с восхищением бесцеремонно оглядел меня с ног до головы. – Я не перестаю тобой восхищаться.

Я нахмурила брови. Я по-прежнему не могла смириться с его нахальством.

– Давно ли мы на «ты»?

– Ты давно. Я – с этой минуты. Мы все-таки в некотором роде союзники. Разве не так?

Он определенно или великовозрастный инфантил. Или великовозрастный хам. Скорее всего – и то, и другое. Его подвальное воспитание позволяет мгновенно забывать о неприятностях. А его почти детское представление о жизни тут же рисует ему картину забавных приключений, в которых он непременно должен участвовать. По-моему, до него вообще еще толком не дошло. Что он убил человека. Девушку, которую он близко знал. Что ж. Таким людям не так уж плохо живется. И с какой стати я взялась его оправдывать? Он этого совсем не заслуживает. Ну, а если он по-другому не может себя вести? Если он вырос совсем в другом мире? Разве это его вина?

Черт! Что с тобой Лина! Ты ли это! И когда ты допускала подобные мысли! И почему твоя драгоценная логика. Которой ты всегда так кичилась, разлетается в щепки…

А он, словно желая окончательно победить мой рассудок. Бесцеремонно потащил меня в спальню. И бухнулся, не разуваясь на кровать.

– Лина, когда ты морщишься, то становишься на десять лет старше!

Я не находила слов от возмущения.

– Подойди к зеркалу, Лина! Ну же! Поближе! – он подскочил с места и силой потащил меня к широкому зеркалу на стене.

– Ну, посмотри же! Ну, что ты там видишь?

– Я? Я вижу только нахального мальчишку с немытыми волосами и в грязных джинсах!

– Не то ты видишь! Не то!

Он не на шутку разошелся. Размахивал длинными руками. И даже, как мне показалось, похорошел. Быстро же он оправился от удара. Или действительно не понимал истинную трагедию случившегося с ним этой ночью.

– Ты внимательней смотри, Лина! Что за костюм на тебе! С ума сойти можно! Такое можно увидеть только в журнале для стареющих женщин.

Боже! Какая неслыханная наглость! И я внимательно оглядела костюм – предмет моей бесконечной гордости. Строгий, очень дорогой, по-моему, английский. Он подчеркивал стройность моей фигуры. И глубину моих мыслей. И, безусловно, бескомпромиссность поступков.

Когда Филипп меня в нем увидел. Он даже поежился и сказал.

– Лина, каким я был идиотом! Я смел думать, что ты моя подчиненная. С сегодняшнего дня я у тебя в полном подчинении, Лина!

И первым делом, по-моему, он влюбился в мой костюм. И только потому уже в меня. Скорее всего его внезапно вспыхнувшая любовь означала некий протест против своей личной жизни. Его дочь и его жена никогда бы не одели такой строгий английский костюм. Они были совсем другими. Их дом не знал порядка вещей. Пожалуй, в их разуме и душе тоже царил полный кавардак. И Филипп никогда не мог смириться с этим устоявшимся хаосом. Он искал последовательности, системности и логики в вещах и в чувствах. И нашел это во мне. И полюбил. Мы были удивительно с ним похожи. Но это не мешало нашей любви. Ей мешало совсем другое…

Мои грустные воспоминания утонули в воплях этого невоспитанного юнца.

– Лина! Ну, посмотри же, как здорово!

Он присел на корточки. И приподнял мою юбку гораздо выше колен. И его глаза лихорадочно заблестели.

– Ты сумасшедшая! – прошептал он. – Только сумасшедшие могут скрывать такие ноги.

Я не выдержала и пнула его ногой. Он не удержался, покачнулся. А я, гордо встряхнув головой. Поправляя на ходу свой дорогой костюм – предмет бесконечной гордости. Направилась к выходу. И в дверях слегка задержалась. И строгим голосом отчеканила:

– Знай своей место, Малыш. Давным-давно уже пора спать. Завтра. Нет, пожалуй, уже сегодня. Мне предстоит трудный день. Придется разыскивать одного негодяя. Который убил свою девушку. Несмотря на то, что она была необычайно красива. И носила исключительно мини-юбки. Привет, Малыш!

Мои безжалостные слова попали в цель. И заставили его мигом опомниться. Он сразу же сгорбился. Поник. И стал менее симпатичен. Он поднял на меня свой затравленный взгляд. И буквально выдавил из себя:

– Вы ее знали?

Я не ответила. И бесшумно прикрыла за собой дверь комнаты. Где поселился непрошенный гость. И мне вновь показалось, что хлопнула дверца клетки…

Знала ли я ее? Лучше бы я никогда ее не знала. Тогда наверняка бы я осталась с Филиппом. Тогда наверняка бы я не влипла в такую дурацкую историю, как сегодня ночью. А если все-таки влипла. То совесть бы моя была полностью чиста. Я не знала ее. Не видела. И имела права защищать этого мальчишку.

Но все обстояло не так. Я прекрасно знала дочь Филиппа. И мне она никогда не нравилась. Она отвечала тем же.

Несимпатия возникла между нами в первые же мгновения нашей встречи. Я прекрасно помню тот вечер. Тихий летний вечер. Полный моей любовью к Филиппу. Полный запаха белого жасмина. Вырасшего под моим окном. Я помню, как я распахнула настежь окно. И вдохнула этот сладкий опьяняющий запах. Совсем скоро придет Филипп. Совсем скоро мы вновь будем вместе. Как всегда будем пить душистый липовый чай на веранде. Потом слушать музыку. Как всегда моего любимого Моцарта. И, возможно, Филипп останется на ночь. Ведь завтра – выходной. Как хорошо, что я все-таки выбрала именно этот дом на окраине города. Я всегда умела подбирать и вещи. И дом. И людей. Я всегда их подбирала по себе…

Ничто не предвещало дурного. Этот вечер не мог быть дурным. И мне казалось, что ничто на свете не может его испортить. Мне казалось, что в моих силах подбирать и вечера по себе. Но я ошибалась…

Филипп внезапно ворвался в мой дом. Раньше назначенного времени. И я удивилась. Он всегда был так пунктуален. И, как и я, терпеть не мог появляться не вовремя.

– Лина! – крикнул он прямо с порога! Я прошу тебя! Пойдем со мной! Ты сегодня должна быть со мной! Может быть, ты… Ты сумеешь повлиять на нее… Ты же женщина… Она, возможно, выслушает тебя. Вам, возможно, будет легче найти общий язык…

Филипп говорил бессвязно, запутанно. Что так было несвойственно его неторопливой грамотной речи.

– В чем дело, Филипп? – я нахмурилась. Я не понимала.

– Лина, пожалуйста! Она вновь там! Моя девочка вновь связалась с этими подонками! Я не могу больше вынести это! Не могу! Она плюет на мои просьбы. Она в конце-концов плюет на мою репутацию. Она рушит мою жизнь! Что мне делать, Лина! Может быть ты… Ты – умная женщина. У тебя дар убеждения. У тебя принципы…

Я откашлялась. Мне стало неловко за вопрос который я собиралась задать.

– Но… Но твоя жена, Филипп. Она тоже должна…

Он безнадежно махнул рукой. И прервал меня на полуслове.

– Они так похожи… Они не слушают друг друга. Все время пререкаются. Ссорятся. Но ведут себя очень похоже… Нет, Лина, – Филипп отрицательно покачал головой. – Я знаю. Моя девочка уважает меня. И искренне любит. И мне даже кажется порой соглашается в душе со мной. Но это возможно гены… То, что сильнее ее. Поэтому, я тебя прошу. Ей всегда не хватало совета от женщины. И тем более от такой женщины, как ты…

И я пошла навстречу Филиппу. И это было моей главной ошибкой. Я переоценила свои силы. Свой ум. Свою дипломатический характер. Наверно, потому что шла на встречу с дочерью Филиппа. Дочерью своего любимого человека. И не могла рассчитывать. Не могла даже представить. Что встречусь с обычной подвальной девкой. Мало чем отличающейся от тех подростков. С которыми мне приходилось иметь дело по службе. Разве что – у нее были дорогая одежда и косметика. Довольно грамотные фразы. И снобистская начитанность. Которая прижилась в доме Филиппа.

И еще меня поразила ее внешность. Она была прямо-таки ангельской. Что невозможно было сказать о ее бесовской душонке. Синие-синие огромные глаза. Золотистые пышные волосы. Пухлые алые губы. Длинная сигаретка в тонких руках, унизанных золотыми браслетами.

Она дыхнула на меня горьким дымом. И расхохоталась. Прямо в лицо. Это был вызов. Ее дружки поддержали ее. Вторя своими охрипшими пьяными голосами.

Грязный вонючий подвал. Разбитые бутылки. Гитары с порванными струнами. Окурки не затушенных сигарет. Гарь от сожженных бумаг. Боже, неужели это – дочь Филиппа. И я, словно не веря, оглянулась на него. Светлый изысканный костюм. Темный галстук. Вычищенные до блеска туфли.

«Боже, неужели это твоя дочь, Филипп?» – спросили только мои глаза. И его беспомощные глаза ответили: «Да. Так получилось Лина.»

А его златокудрая дочь все хохотала. Окруженная сборищем этих подземельных, рваных и грязных юнцов. Был ли среди них Олег? Мой сегодняшний непрошенный гость. Вряд ли. Я бы его непременно запомнила… Хотя все они так походили друг на друга.

И я пересилила себя. И первой сделала этот шаг. Ради Филиппа. И тут же пожалела об этом.

– Нина, – назвала я ее по имени. – Подойди ко мне, Нина. Мне нужно тебе что-то сказать. Очень важное.

Я протянула руку. Словно приглашая ее. Словно в знак понимания. И будущей дружбы. Хотя безусловно ни в какую дружбу с ней я не верила. И никогда бы не пошла на это, если бы не Филипп.

– Ну же, Нина. Иди сюда. Не бойся.

Я говорила с ней как с больной. Пожалуй, мне казалось что она действительно больна. Только этим можно было объяснить, что у этого сильного мужественного интеллигентного человека такая беспутная дочь…

И она поняла мой тон. И не приняла его. И еще громче расхохоталась. Обнажив ослепительно белые зубы. У нее была чертовски красивая улыбка. И ее синие-синие глаза победоносно блестели. И наконец она бросила мне в лицо.

– Ах, это ты! Дамочка сердца моего драгоценного папочки! Пардон! Просто старая дева. Любым путем пытающаяся словить мужика!

Я невольно сжала кулаки. Я побледнела. Я не заслужила такого в этот прекрасный летний жасминовый вечер. Но я выдержала. Я оглянулась на Филиппа и пока выдержала. Мне было его жаль.

– Ха-ха-ха, – хохотала его девочка с ангельским личиком.

– Папочка! – кричала она уже Филиппу. – Милый мой папочка! Ты только к ней приглядись! Она же мертвая! Или ты не читал мне когда-то вслух! Или ты не помнишь! Любитель старинных примет, предсказаний, поверий. Вспомни, папа! Не бойтесь уродцев и калек! Бойтесь красивых людей, с правильными чертами лица. И холодным взглядом! Людей, которые никогда ни в чем не сомневаются. Которые не терпят возражений. Которые всегда благовоспитанны и правы! Значит перед вами мертвец! Мертвяк затесался среди живых! Опомнись, папочка! Ты только вглядись в ее лицо! Она же ни перед чем не остановится! Лучше уже эти вонючие подвалы! Чем красивое мертвое царство. Которым правит мертвец…

Всему есть предел. И этот предел наступил. Она не успела закончить свой проникновенный монолог. Рассчитанный на ее безмозглых подвальных дружков. И, к сожалению, на Филиппа. И я подняла руку. И замахнулась.

Но Филипп мне не позволил ее ударить. И он перехватил мою руку. И прошептал совершенно белыми губами.

– Опомнись, Лина. Это же моя дочь…

Я уходила в теплый безветренный летний вечер. Одна. И безжалостный, ненавидящий звонкий смех девушки с ангельским личиком звучал мне вслед. Филипп не провожал меня. Он остался там. В грязном продымленном месте. Он остался там. В своем великолепном светлом костюме. Наедине с этими подвальными подонками. У него еще была надежда спасти свою дочь…

Я взглянула на часы. Голова распухла от бессонницы. От выпитых успокоительных таблеток. Которые не помогли. Что ж. Сегодня первый день моего следствия. Сегодня вновь придется сосредоточиться. Взять себя в руки. И принять умный, серьезный вид. Я машинально натянула на себя костюм. И подошла к зеркалу. Черт побери! Оттуда на меня смотрела женщина из журнала для пожилых. Этого еще не хватало! Почему я должна прислушиваться к бреду безмозглого мальчишки? Но руки уже помимо моей воли стягивали костюм. И тут же, словно чтобы не передумать, скомкали его. И забросили в угол шкафа.

Я натянула на себя джинсы. Это был подвиг с моей стороны! Сколько лет я их не носила! Лучше не вспоминать. Пожалуй, в последний раз я их надевала в день развода с мужем. Помню, мой муж хлопнул тогда меня по плечу. И подмигнул, словно и не было трех лет нашей с ним совместной жизни.

– Пока, Лина, – бросил он мне на прощание. И взглянул на штаны. – Носи их всегда. Ты в них выглядишь менее недоступной.

В тот день я лихорадочно стягивала с себя узкие джинсы. И в тот же вечер купила на последние деньги дорогой английский костюм. Чтобы раз и навсегда выглядеть в нем недоступной. И в эту же ночь я узнала Филиппа… Что ж, буду честной до конца. На следующее же утро меня назначили начальником следственного отдела. И костюм с тех пор стал частью моей работы, жизни, тела…

В дверях показалась лохматая голова с сияющей улыбкой.

– Салют, Лина!

Я поспешно стянула свитер.

– Мало того, что ты преступник. Ты еще и дурно воспитан, Малыш, – прикрикнула я. – Чтобы без стука ко мне не входил!

– Пардон, – и он скрылся за дверью. И тут же раздался вызывающе робкий стук. И в дверях вновь появилась его сияющая физиономия.

– Можно?

И он скромно опустил взгляд. Я не выдержала и расхохоталась.

Он тут же стал носиться по комнате.

– Класс! Штаны – что надо! Тем более, что они опять входят в моду. Я, наверное, под стол пешком ходил, когда ты в них разгуливала по городу.

– Просто мода быстро меняется, – перебирая его нахальные намеки.

– Ну, да. Конечно. – Он почесал свой перебитый нос. А я тем временем стала укладывать волосы в пышную прическу. Но он мигом очутился возле меня. И безжалостно разбурил все мое парикмахерское сооружение.

– Ты сумасшедший! – крикнула я ему. – Я иду на работу! Между прочим, иду ловить тебя!

– Я лучше всего ловлюсь, Лина, когда у женщины распущены волосы. Вот как сейчас. Такие длинные, пышные, – он внезапно погрустнел и отвел взгляд за окно. Но тут же, видно плохо соображая, вздохнул запах моих волос. И слегка покачнулся.

– Опомнись, Олег, – я встряхнула головой.

Он поник, отошел. И стал наблюдать за мной издали.

– Лина, – позвал он меня. – Ты многим рискуешь, Лина. Ты можешь сегодня все изменить, Лина. Я же знаю. Ты его любила. Или любишь… Ну, отца Нины. Ну, Филиппа… Во всяком случае, это близкий для тебя человек. А я… Подумай, Лина… Мне лучше сейчас уйти…

– Возможно, это и лучше. Но это никогда не поздно сделать. А сейчас. Сейчас мы попробуем поступить по-другому. У нас еще есть шанс спастись. И мы им воспользуемся. Но для этого. Для этого ты мне честно ответишь на пару вопросов.

– Это будет допрос?

– Это будут только честные ответы на только нужные вопросы, – поправила я его. И тут же резко спросила. Не отрывая взгляда от его испуганного лица. – Что случилось вчера вечером, Олег?

Он часто заморгал ресницами. И недоуменно пожал плечами.

– Вообще-то и рассказывать особенно нечего. Да и рассказал я уже вкратце. Я ударил ее. Не рассчитал силы…

– Это я уже слышала. И запомнила. Почему ты ее ударил? Вы поссорились? Ты ее ненавидел? У тебя были причины?

– Ненависть еще не причина для убийства, Лина. Мало ли кто кого ненавидит. Не значит что все бегут убивать.

Лицо Малыша неожиданно стало спокойным. И он уже не отводил взгляд.

– Я был просто зол на нее в тот миг. И просто ударил. Просто это была маленькая вспышка ненависти. Но я не хотел убивать. Честное слово, не хотел.

– Почему вы поссорились, Олег?

– Это не столько важно. Мы часто ссорились.

– Важно все, что касается этого дела. И если ты хочешь, чтобы я помогла. Ты обязан мне отвечать.

– Хорошо… Но как бы вам объяснить… С ней трудно было долго не ссориться. С ней трудно было дружить. Да с ней вообще, черт побери, было трудно! Я не зря вчера у тебя спросил. Знала ли ты ее. Тот кто ее знал, возможно, сразу же бы меня понял.

Я его отлично понимала. Но этого было так мало.

– Она была… Ну, разбалована, сумасбродна. Она легко могла обидеть, оскорбить. Казалось, для нее люди были просто мусором. Она легко могла предать. Она отшвыривала от себя людей. И, по-моему, не жалела об этом. Казалось, для нее вообще в жизни не существовало ничего святого.

– Разве это не так, Олег?

Он перевел взгляд за окно. На улице падали ослепительно белые хлопья снега. Они сверкали на утреннем зимнем солнце. И мир выглядел таким удивительно спокойным и правильным. Что трудно было представить, что в нем существует место для трагедии и несправедливости. И для смерти.

– Разве это не так, Олег? – повторила я свой вопрос. – Разве она не была такой? Ты сомневаешься?

– Если честно – да… Мне иногда казалось… Мне казалось, что в душе она вовсе незлой человек. И даже беззащитный. Просто она нацепила на себя эту маскарадную маску жестокости. Ну, для самозащиты что ли… Она как бы считала, что все ее не любят. И непременно должны обидеть. И она не хотела дожидаться этого. Она спешила обидеть себя. На самом деле… По-моему она была слабым, беспомощным человеком. Просто у нее как бы затянулся переходный возраст…

– Ерунда! – резко прервала я его не полуслове. – Все это ерунда! Всего лишь оправдание для необузданных натур. Приличный человек не станет относиться к людям, как к мусору.

– Значит вы ее действительно знали. И не любили… Но вам трудно понять… Таких, как я… Она…

– Прекрати! – мой голос сорвался до крика. – Где уж вас понять! И не мое это дело – понимать! Настоящая истина не нуждается в понимании. Она либо есть… Либо… – я перевела дух.

Я понимала, что веду себя неправильно. И о мертвых нельзя говорить плохо. Но пересилить я себя не могла. Наверно, потому, что не могла слышать, как он ее защищает. И поэтому я решила тут же перевести разговор на другое. И задала следующий вопрос. Ответ на который я в принципе знала. Но задала его чисто формально. Хотя протокол здесь вести никто не собирался. Это был диалог без свидетелей.

– Скажи, Олег, вы были одни вчера вечером? Никто не видел, что произошло?

Он нахмурился. И покачал головой.

– Мы были одни, Лина.

Я застегнула пальто. И взяла сумку. И оглянулась уже на пороге.

– Никуда не исчезай, Малыш. Я скоро вернусь. Одна. Ты дождись меня. Обязательно дождись…

Были ли у меня сомнения? Безусловно были. Я не лгала, когда сообщила ему, что впервые в жизни совершаю безрассудный поступок. И я сама не понимала – зачем мне это. Я не любила безумства. Относилась к ним скептически. С заметной иронией. Неврастения и бродяжничество меня раздражали. Я всегда считала, что это – признак слабых людей. Впрочем, безумные поступки – это тоже удел слабых. Потому что безумство – это всего-навсего отсутствие силы воли. Это отсутствие характера. Но только не характер. Это отсутствие мужества. А вовсе не мужество. Я не хотела быть слабой. И единственное, чем я имела право гордиться – это силой воли.

И даже свое замужество я не могла назвать безрассудством. Хотя, конечно, не раз теряла голову от своего первого мужа. Я помню его совсем мальчишкой. Не очень умным, но очень милым. На его лице была уйма веснушек. И он без конца хохотал. И без конца тряс меня за плечи. Как безжизненную тряпичную куклу.

– Линка! Ну же! Проснись, Линка! Послушай! Ты будешь в восторге! Какой я классный стих сочинил!

И он взахлеб принимался за чтение своего очередного сочинения. Я, едва скрывая зевоту, слушала его. И ничего классного не находила. Только помню, мне страшно хотелось спать. Я спала много. И, по-моему, проспала все свое замужество. И своего мужа. А он меня тормошил, будил, тащил на природу. И там пытался рассмешить. Корчил рожи, плясал и дурачился. А я подыскивала подходящий кустик, под которым можно было бы прилечь и прикрыть глаза. И смотрела на него сонным взглядом. И клянчила:

– Ну же! Пошли домой! Мне совсем не смешно.

Я не лгала. Смешного, действительно, было мало.

Рождение мертвого ребенка его тоже рассмешило. Он истерично хохотал, прикрыв ладонями лицо. И между пальцами просачивались слезы. Я силой оторвала его руки от лица. И прошептала сквозь зубы.

– Все что угодно – только не слезы.

Веснушки на его лице потемнели. Он сгорбился. И надвинул на лоб кепку.

– Ты мне родишь ребенка, Лина?

Я отрицательно покачала головой.

– Я больше не буду рожать.

– Ну тогда – пока?

Я пожала плечами:

– Пока.

Он, чуть шатаясь, вышел за дверь. И встретились мы только на разводе. Он уже не закрывал ладонями лицо. На котором вновь сияли крупные веснушки.

И все-таки замужество нельзя было назвать безрассудством. Хотя бы потому, что оно было первым.

Я потом часто встречала своего мужа. Он совершенно не взрослел. И по-прежнему не отличался умом. И по-прежнему сочинял свои бездарные стишки. И читал их на улице. Громко, вслух. Положив перед собой кепку. И от него за километр несло перегаром. Он почему-то был уверен, что поэты должны жить именно так. Кто ему об этом сказал? Видно, так мало он читал хороших поэтов. Но предлагать список литературы с моей стороны было уже поздно. Впрочем, и не было желания.

Один раз я подошла к нему. И он замолк на полуслове. И вытаращился на мой дорогой английский костюм.

– Ну и ну! – причмокнул он языком. И дыхнул на меня. Я невольно поморщилась. И вытащила из кошелька деньги. Он смущенно помялся. Впрочем, недолго. И протянул руку.

– Приходите почаще, – попросил он.

– Я не ответила. Я чувствовала спиной его взгляд. И я не обернулась. Я его не жалела. Я только думала о том, что мое первое и единственное замужество напоминало сон. Впрочем, недаром я все это время так много спала.

Как можно увереннее я распахнула дверь своего шикарного кабинета.

– Салют, Даник!

Даник, вернее Данилов, был моим подчиненным. Шустрым, умненьким, проницательным. Впрочем, с единственным недостатком. Он был законченным бабником. Темперамент его выдавал с ног до головы. И часто напоминал неврастению. У него постоянно что-то валилось из рук. И постоянно что-то терялось. Он был неряшлив до свинства. Но я ему это почему-то прощала. Пожалуй, единственный в мире человек, которому я прощала все его выходки и безобразия. И сама с трудом могла это объяснить. Скорее всего меня подкупало в нем безудержное жизнелюбие. Я так жить не умела. Но иногда мне нравилось это наблюдать со стороны. В Данике было столько жизни, столько чувств, столько желаний. Что он порой сам удивлялся. Видимо, именно поэтому мы и нашли общий язык. Даник был единственным, кто мне еще напоминал, что существует веселая, беззаботная жизнь. А это не так уж и плохо. Я же в свою очередь ему напоминала, что в жизни много места должно быть отведено для серьезных, умных вещей. Он меня ненавязчиво подталкивал вперед. Я его ненавязчиво останавливала. Поэтому мы сработались. И в нашем коллективе представляли собой довольно продуктивную профессиональную парочку.

Сидеть на одном месте Даник не мог ни секунды. Разве что только в моем кресле. Как и сейчас. Когда я его застукала. Важно развалившегося на моем месте. И пускающего дым в потолок. Впрочем, он довольно быстро смирился, что находится в подчинении у бабы. Потому что я была единственной женщиной, которую он обошел, как это ни прискорбно, своим вниманием. Он был всего лишь моим коллегой. Можно – другом. Можно – товарищем. Но никогда – более. Он частенько мне красочно описывал свои любовные приключения. Частенько спрашивал совет. А частенько и вовсе забывал, что перед ним – женщина. А за глаза, я знаю, называл Стариком. Пожалуй, он бы не поверил даже себе, увидев меня рядом с мужчиной. И я иногда даже жалела, что мой служебный роман с Филиппом так и остался большой нераскрытой тайной. Я имела репутацию ценного и честного работника. Но иногда мне этого было мало.

– Салют, Даник! – я уселась на стол. И вытащила сигарету.

– Салют! – как-то непривычно грустно ответил он. И даже вздохнул (вздыхал Даник крайне редко). – Ужасная история, Лина. Правда? Ты видела прокурора? Он постарел лет на двадцать… Мне ужасно его жалко. Смерть ребенка. Да еще в таком возрасте…

– Смерть в любом возрасте, Даник, вещь малоприятная…

Разговор о смерти наводил на Даника такую тоску. Что на этом, пожалуй, он его и решил прервать. По-моему, он вообще не верил, что когда-нибудь умрет. Он легко смирялся, что умирают все на свете. Но только не он. Даник собирался жить вечно. И что бы себя как-то уверить в этом. Он кивнул на окно. И даже слегка улыбнулся. Правда, ради вежливости, приняв слегка виноватый вид. Он словно показывал, что раскаивается, поскольку жить по-другому не может.

– Ну и солнце, Лина. Прямо не вериться, что за окном уйма снега. Последний раз я видел солнышко в октябре.

И он наконец соизволил внимательно на меня посмотреть. И только теперь заметил во мне перемены.

– Ну и ну! – Даник вытаращив глаза оглядывал меня с ног до головы. – А что, такие опять в моду входят?

И он кивнул на мои джинсы.

– Не знаю, Даник. Не знаю. Я никогда не слежу за модой.

Он, кажется, ничего не понял.

– А это здорово! – и он бесцеремонно ощупал мой широкий яркий свитер. – Я, честно говоря, был уверен, что ты…

Он запнулся.

– С сегодняшнего дня я тебе разрешаю называть меня Стариком прямо в глаза.

– Ну, Лина, – он широко улыбнулся своей ослепительной улыбкой. – Ты же знаешь. Старик – это исключительно из чувства глубокого уважения и почтения…

– Ладно, забыто! – я замахала руками и выгнала его со своего кресла. И приняла серьезный вид. – Ну что ознакомился с делом?

Он усмехнулся. И заерзал на стуле.

– Более того, старуха! Я его вычислил!

Я побледнела. И моя рука с сигаретой предательски дрогнула.

– Ну, успокойся. Твой хлеб я отнимать не собираюсь. Я его вычислил чисто формально.

Я успокоилась.

– То есть?

– То есть? Это некий Олег Лиманов. Ее лучший дружок. Такой же подвальный и грязный, как и девчонка…

Даник запнулся. Покраснел. И от неловкости закусил нижнюю губу.

Дурочка! А я-то думала, что мой роман с Филиппом – большая и нераскрытая тайна. Наивная простушка! Какой идиот смог бы поверить, что в это кресло меня посадили исключительно за проницательный ум. И бесценные деловые качества.

– Прости, Лиина, – Даник легонько прикоснулся к моей руке. – У меня выскочило. Я как-то забыл, что это дочь прокурора…

Я не выдержала и подскочила на месте.

– Даник! Ты ли это! Если ты хочешь вести это дело! Если ты хочешь, чтобы мы его раскрыли! Ты должен начисто забыть про то, что это дочь прокурора! Начисто! Ты просто должен, обязан абстрагироваться от личностей! От личных симпатий и антипатий! Перед тобой только факт! Факт смерти некой молодой девушки. Кстати, действительно грязной и подвальной девчонки! Которая сама выбрала этот путь! При чем тут дочь прокурора! А если бы это была дочь уборщицы! Это бы изменило дело? Или дочь президента? Или… Черт побери…

– Ой ли, Лина, это одно и тоже… Ты сама отлично понимаешь, что это особое дело. Я, конечно, внимательно выслушал твои нравоучения на счет работы с фактами. Очень ценные замечание, особенно такому желторотому юнцу, коим является ваш покорный слуга…

– Я не хотела тебя обидеть, Даник…

Конечно, мне очень хотелось его обидеть. Что я сейчас и сделала. И во время моей работы с Даником – это первый случай. Когда мне так откровенно захотелось поссориться с ним. Но я вовремя поняла, что это будет ошибкой. Спокойно, Лина. Надо взять себя в руки. Спокойно.

Я взяла себя в руки. И бухнулась в кресло. И вновь закурила. Не могла же я объяснить своему подчиненному. Что меня почему-то взвинтило определение – «грязный, подвальный», которое он отнес не к дочери прокурора. А к Олегу Лиманову.

– Как ты говоришь, Даник. Олег Ли… – я старательно наморщила лоб. Дав понять, что сразу не могу запомнить фамилию какого-то подзаборного мальчишки.

– Лиманов.

– Ага, значит, Лиманов.

– Да. Мы у него дома оставили своего человека.

Проворные ищейки! Не успела я еще проснуться. Они уже его вычислили. Ничего. Вычислили. Но не нашли. В это солнечное утро меня как никогда раздражала быстрота действий, проницательность, цепкая хватка Даника. Выискала себе работничка. На свою голову.

– И все-таки, Даник, на твоем месте я не стала бы делать таких поспешных выводов.

– Да ты что, Лина! Это дело крайне простое! Не стоит терять времени. На его стороне теперь только время. И если он его выиграет… Это нельзя допустить. Нам осталось лишь его разыскать. И мы тут же закроем дело.

Я нахмурилась.

– Я все-таки перепроверю все факты, Данилов.