«Я слушаю, Лина…» (пьеса) Сазанович Елена

А я, собрав нужную информацию. И составив приблизительную картину преступления. Решила еще до встречи с Хорьком заехать домой. Мне необходимо было уточнить у Олега детали.

Возле своего дома, прямо под окнами я вновь заметила глубокие свежие следы на снегу. О, Боже! Это просто невероятно! Кто-то определенно следит за моим домом. Но кто! Даник?! Чушь собачья! Это не может быть Даник. Мы с ним проработали столько лет вместе. Мы всегда доверяли друг другу. Безусловно, сейчас он мог обвинить меня в необъективности. В упрямстве. Тщеславии. Желании доказать свою правоту любой ценой. В конце концов – желании отомстить Филиппу за то, что он меня когда-то бросил. Но не более!

– Малыш! – крикнула я с порога. – Послушай! Это уже не смешно! За нами, по-моему, следят! Ты никого не заметил?

Он тихо возник в прихожей. И я присвистнула. Гладко расчесанные, блестящие после мытья волосы. Отутюженная чистая рубашка. Аккуратно залатанные джинсы. И даже «бабочка», которую он умудрился соорудить из куска материи. Его зеленые глаза сияли. На губах играла мягкая улыбка. Теперь, пожалуй, он вполне походил на хорошенького гимназиста. Почти маменькиного сыночка.

– Я помогу тебе Лина.

Он взял из моих рук пальто и бережно повесил на вешалку.

– Ну и ну! – я шумно вздохнула.

– И дворнягу можно научить петь. Вот послушай.

Он взял гитару. Опустился передо мной на колени. И запел низким, густым, очень мелодичным голосом. Он определенно не лгал, говоря мне когда-то, что здорово умеет играть на гитаре. Но я и не предполагала, что у него такой прекрасный, хорошо поставленный голос.

…Он пел мне Есенина, неотрывно глядя в глаза. Он думал обо мне. О нашей любви. Он не хотел думать о будущем. Думать о будущем он предоставил право мне. Сам же хотел нагнать бестолково растраченные годы. И ему это удавалось. Я видела.

Я погладила его волосы. Взяла его руки в свои. И улыбнулась. Мне хотелось подарить ему нежность. Нежность, которую я узнала только в последние дни.

– Это прекрасно, что ты поешь. Ты сам сочинил музыку.

– Да, сам. Когда я читал Есенина. Музыка сама по себе подбиралась. Я даже не читал. Я сразу пел. Я поражаюсь, Лина, как я мог раньше без этого жить.

– Знаешь, сколько в твоей жизни будет приятных вещей. О которых ты и не подозревал.

– Они могли быть, Лина. Но теперь… Теперь вряд ли. Я их не заслужил. Я все чаще вспоминаю ее… И она мертва. И только по моей вине. И ничего не исправить…

– Если бы не эта трагедия… У тебя все бы было по-прежнему. Разве не так?

– Да, может быть. Но не такой же ценой менять жизнь.

– Да, не такой. Но… Ноты сделал это, Малыш, не специально. И поэтому ты можешь заслужить прощения. Если твоя жизнь станет осмысленной. Ты перестанешь попусту тратить время. Перестанешь пить, водиться с подонками, вляпать в грязные истории. Пойми, в тюрьме тебя ждет тоже. Нет, еще гораздо худшее. Там ты ни за что не заслужишь прощения.

Он отрицательно покачал головой.

– Дело не в этом, Лина. Дело не в тюрьме. Я уже тюрьмы не боюсь. Дело в смерти. Я ее не заслужил.

– Ну, конечно, конечно, не заслужил, – я прижала его голову к своей груди. – И мы обязательно обманем ее. Обязательно. Только ты мне должен помочь.

– Помочь? – Он слегка отпрянул от меня. И испытывающе заглянул в мои глаза. – Я не понимаю.

Я встала. И медленно прошлась взад-вперед по комнате. Я не знала с чего начать разговор. Я понимала, что в этом случае важно осторожность.

– Скажи, Олег, – наконец сказала я. – Почему ты был со мной не до конца откровенен? Мне это не нравится.

– О чем ты? – в его дрогнувшем голосе послышалась нескрываемая тревога. Он, видимо, понимал, о чем.

– Ты прекрасно знаешь, о чем. В тот вечер, кроме тебя и Нины был еще один человек.

– О, Боже, – выдохнул он. И схватился за голову. – Ты узнала. Ну, конечно. Нет ничего, что ты не можешь узнать.

– И это в твою же пользу. Если бы ты понимал это. Ты бы все мне рассказал.

– Я не хотел лгать. Но я дал слово. Я не мог его выдать. Я умею держать слово, Лина.

– Я так и знала. Держать слово, рискуя своей головой! Очень здорово, – в моем голосе послышались нотки явного раздражения.

– Но этот свидетель не так важен, Лина! Я не дурак! Я это отлично понимал! Если убита дочь прокурора, то факты так перетасуются, что свидетель может быть не в мою пользу. Тем более такой, как Рыжий. Его запросто можно прижать к стенке. И он смог бы заговорить против меня. Понимаешь! Тогда уж точно мне не сносить головы. И рыжий мне честно сказал, что если его станут пугать прошлым. Он может не выдержать. Поверь, Лина! Нам не нужен свидетель!

– Ты прав. Свидетель не нужен. А убийца?

В доме воцарилось молчание. Казалось, даже ветер перестал выть за окном. И вьюга утихла. Мы стояли друг напротив друга. И смотрели друг другу в глаза. Мой взгляд был тверд и решителен. Мне нужно было выдержать эту немую сцену. В его взгляде перемешались непонимание, гнев, страх, неверие. Что я могла такое сказать. Он немую сцену не выдержал. Он оттянул черную «бабочку», словно она душила его. Ипервым нарушил молчание. Он еще верил, что не верно растолковал мои слова.

– Убийца уже есть, – прохрипел он. – И это ясно.

– А я так не думаю, – твердо ответила я. – Конечно, убийца есть. Но кто – вот вопрос.

– О, Боже! – он схватился за голову. – Я не верю… Я не верю, что ты кого-то хочешь подставить, Лина. Скажи, что это не правда! Ну, пожалуйста, скажи…

– Что значит подставить! – я повысила голос. – Не подставить, а разобраться! Почему я, как следователь, должна полностью доверять твоим словам. Почему я не должна сопоставлять факты! Твое обвинение строится только на том, что тебя видели с ней в тот вечер. А потом ты скрылся. Скрываются только преступники. А твой любезный дружок Хорек вне подозрения только потому, что никто. Никто не заявил, что он был с вами тогда. Вот и все! Но я могу предположить и другое! Что именно Хорек убил ее. Кстати она ему нравилась – и это все знают. А потом… Потом он тебя убрал, чтобы подозрение явно на тебя пало. Кстати, «героическая» биография Хорька довольно любопытна. На его «чистой» совести уже числится одна попытка к убийству. Но за неимением улик, поскольку преступление не совершилось. Он и был освобожден. Условно…

Малыш не перебивал. Он с нескрываемым презрением смотрел на меня. Словно желал до конца убедиться в моей низости. Он уже не был похож на того милого гимназиста, каким я увидела его полчаса назад. Его красивое лицо дышало холодом. На его плотно сжатых губах застыла пренебрежительная ухмылка.

– Ты все сказала, Лина? – Он сорвал «бабочку» с воротника рубаки. И отшвырнул ее в сторону. – Странная все-таки жизнь. Люди носят «бабочки», дорогие костюмы. Вертятся в самых высоких кругах общества. Они кичатся своими знаниями искусства. На их глазах появляются слезы, когда они читают стихи. Они без конца твердят о чести и честности. С презрением относятся к бродягам и уголовникам. Но при всем этом им ничто не мешает с необыкновенной легкостью отправить человека на смерть. Прекрасно зная, что он не виновен.

Я смотрела на Малыша. И поражалась все больше. И восхищалась им. Он действительно был лучше всех этих подвальных юнцов. Ипод маской равнодушия скрывалась действительно чистая и нежная душа. Я в нем не ошиблась. Конечно, он говорил правильные слова с точки зрения литературной, почти идеальной морали. Но жизнь была совсем другой. И чтобы в ней выиграть, литературная мораль была некстати. И только мне, к сожалению, приходилось взваливать на себя миссию человека, ею пренебрегающего. Чтобы выиграть.

– Что-то ты красиво говоришь, Малыш. За короткое время ты много усвоил. Прекрасные фразы и мысли. Ты великолепно поешь. Ты даже открыл в себе талант сочинителя музыки! Я же скажу менее красивые и приятные фразы. Ты знаешь, что такое тюрьма? Ну, конечно же нет! А я, дорогой, знаю! Нет. Это не только четыре стены, вонь, крысы, грязь. А рядом – красные рожи, похабные слова. Людей… Господи, да их и людьми уже трудно назвать. Самое страшное, что там невозможно остаться человеком, Малыш. Но еще страшнее, что там это и не нужно. Напротив, это только может навредить. Только опустившись на самое дно. Там еще можно выжить. Но, скажи, ради чего? Когда это – тупик. И какая, к черту музыка и литература! И какие к черту красивые слова! Там они тебе не пригодятся! И о морали ты забудешь раз и навсегда!

– Лина. О Боже! Но Хорек… Почему, скажи, почему он должен на это пойти! Почему, черт побери!

– Почему! Ты еще спрашиваешь – почему! Да хотя бы потому. Что его жизнь вообще ни черта не стоит! Тебя ждет будущее, Малыш! Ты можешь стать музыкантом! У тебя будет семья! Хорек, – я презрительно усмехнулась. – Его рано или поздно ждет этот тупик. Поверь. Мало того, что он пьяница и вор. Он способен на убийство. Поверь моему опыту. Я умею угадывать людей. Я не раз отпускала таких хорьков за неимением должных улик. И заранее знала, что они скоро совершат преступление. Что чья-то жизнь в опасности. Но закон мне не позволял что-то исправить. Теперь же я вправе изменить этот закон. И действовать по-своему. Теперь у меня есть шанс спасти жизнь, которая того заслуживает. И уничтожить другую, которая если сейчас это не сделать. Уничтожит сама.

Губы Малыша побелели. Взгляд потух. Но его голос был непоколебим.

– Ты не судья, Лина. И не Бог, чтобы самой вершить суд. Если ты это сделаешь… Я… Впрочем, я все больше убеждаюсь, что был не прав…

Он взял гитару, рюкзак. И направился к выходу.

– Остановись! – закричала я. – В чем не прав? В том что меня полюбил! Да? Ну же. Найди смелость ответить! Не прав в том. Что связался с бездушной, черствой женщиной! Которая пошла на риск, чтобы тебя спасти. Даже не зная тебя! Ну же, скажи!

Он оглянулся. Как-то устало на меня посмотрел. И кивнул головой.

– Нет, Лина. Не прав, что подвергал опасности других людей. Я не имел права. Я уже понял. Все, кто каким-то образом связаны со мной, тут же становятся несчастны. Один человек уже погиб по моей вине. Другой – жертвует жизнью, будущим ради меня. Третьего могут осудить несправедливо. Это какая-то замкнутая цепочка. Я ее хочу разорвать…

– Малыш, – тихо позвала я его. И посмотрела таким беспомощным взглядом. Что он не выдержал. Приблизился ко мне. Обхватил мою голову своими сильными руками. И заглянул в мои глаза.

– Малыш, не уходи, – попросила я его. И на моих глазах выступили слезы. – Ну, пожалуйста, не уходи. Я не сделаю этого. Честное слово.

– Я это знаю, Лина, – он улыбнулся. – Ты бы никогда такое не сделала. Я полюбил смелую и честную женщину. Мы и без жертв найдем выход. Правда? В конце-концов, у нас всегда есть в запасе крайний вариант…

– Не надо так говорить, малыш. Только не это. Мы выиграем. Ты мне веришь? Поверь, я умею выигрывать дела.

– А в этом я нисколечки не сомневаюсь.

Он со всей силы обнял меня. Нашел мои губы. И я, все крепче прижимаясь к его груди, все крепче любя и дорожа им. Думала. Что пока выход один. И я им воспользуюсь.

– Я скоро вернусь Малыш, – в который раз я произнесла эту фразу, – ты обязательно дождись.

– Жаль, что я не могу тебя проводить, – печально улыбнулся он. – Уже так поздно. Здорово было бы сейчас прогулятся с тобой. В зимнем лесу. Или по вечернему городу. Когда снег блестит на свету фонарей.… Нельзя девушек отпускать в такой вечер одних. Это опасно.

– Я не просто девушка, Малыш. Я смелая женщина, с револьвером в кармане. Пусть боятся меня…

Отправляясь на встречу с Хорьком, я все больше убеждалась в правильности своего решения. Конечно, я понимала, что этим подвергаю опасности нашу любовь с Олегом. Но гораздо опаснее было отправлять его на верную смерть. В любом случае, я могла еще выпутаться, доказав ему, что Хорька подозревают не по моей вине. Что его вычислил Даник или еще кто-нибудь. Что кто угодно, только не я приложила руку к его аресту. Я понимала, что с точки зрения человеческой морали я не права. Но моя любовь. Мое желание спасти любимого человека. Перевешивали любую человеческую мораль.

И я твердой рукой открыла дверь уже знакомого мне подвала. Как ни странно там уже горела тусклая лампочка. И было сравнительно прибрано. Но отвратительный запах не улетучивался.

Хорек сидел в привычной позе. На корточках. Прислонившись спиной к бетонной стене. При электрическом свете он выглядел еще отвратительнее. И даже напоминал маньяка. И я тут же вновь себя успокоила. Он действительно способен на убийство. И было бы гораздо справедливее, если бы это он, а не Малыш ударил дочь прокурора. Впрочем, сегодня я решила это исправить.

– Какие гости к нам пожаловали, – прогнусавил он. И резко повернулся к девушке. Которая жалась в углу. Что я поначалу ее и не приметила. – Так это ты, дура, ее навела! То-то я думаю, как ты готовилась к этой встрече. Лампочку даже вкрутила. Фу! Какая гадость, – и он зажмурился. – Терпеть не могу яркого света. Ну, ничего, Тонька, я еще с тобой посчитаюсь.

Тоня бросила на меня умоляющий взгляд.

– Девушка здесь не при чем, – встала я на защиту Тони, – и ты напрасно недооцениваешь нашу работу, парень. Напрасно еще хохоришься и смеешь запугивать! Я, думаю, твое прошлое не дает тебе право на это. На твоем месте, я бы сидела, как мышь. И разговаривала дрожащим голосом.

Видимо, он испугался. В его глазах промелькнул страх. Но он тут же вновь принял вызывающий вид. И оскалился.

– Что вам будет угодно, господин начальник, – с издевательской дрожью в голосе произнес он.

– Во-первых, встань, когда разговариваешь с женщиной! – приказала я ему. Он нехотя приподнялся. Но с тем же вызывающим видом ответил.

– Для меня мужики и… и женщины одно и тоже, когда они ищейки. Это может кто другой различает. Ради спасения собственной шкуры, – и он мне выдал издевательский галантный поклон.

Я почувствовала недоброе. Что он имеет в виду? Господи, да что он может знать, этот прохвост. Явно блефует. И я решила перейти в наступление.

– Ты думаешь, я притащилась в эту дыру, чтобы с тобой поболтать? Поверь, это мне огромного удовольствия не доставляет. Против тебя имеются серьезные улики, парень. Ты обвиняешься в убийстве. Думаю, тебе скоро станет не до дешевых шуточек!

Ох, как мне хотелось упечь его за решетку. Но он явно не разделял моего желания. Хорек, как ошпаренный, подпрыгнул на месте. И пронзительно взвизгнул.

– Вы… Вы не имеете права! Да как вы смеете! Где доказательства!

– Еще как смею, пацан! И доказательств – навалом. Мои люди нашли улики, доказывающие, что ты тоже был в тот вечер здесь, в подвале. Вместе с Лимановым и Ниной. Не иначе, как ты приставал к ней. Ведь тебе очень нравилась девушка, правда? А она предпочла Лиманова. Вот ты ее и ударил. И сразу покончил с обоими. Кто шел против твоей воли. Ты же главарь шайки, насколько я знаю. Тебе не нравится, когда идут против тебя. Вот и результат. Девушка мертва. А Лиманов подозревается в убийстве. Все вполне логично. Тебе так не кажется?

Не скажу, что мне было легко произносить эти фальшивые обвинения. Не скажу, что мне легко было выдерживать взгляд этого парня. И даже не скажу, что мне не стало его жаль. Но я сумела подавитьв себе эти эмоции. И если раньше в моей жизни всегда побеждали логика и разум. То теперь единственное чувство – чувство любви – взяло вверх.

Хорек стоял напротив меня. Вытаращив свои желтые глазки. И не отводил от меня взгляда. Он словно не верил. Затем он вздрогнул. Словно опомнился. И медленно повернулся к Тоне.

– Это ты… Это ты, дрянь, меня подставила. Я тебя убью, сволочь… – прошептал он побелевшими губами.

Даже я не ожидала такого поворота дела. Вот это удача! Хорек сам, собственными словами подписал себе приговор.

– Что ж, – спокойно сказала я. – При свидетеле и должностном лице ты признаешь, что способен убить человека.

Он даже растерялся. Но сразу опомнился. Он сообразил, что сейчас ляпнул не самое подходящее.

– Господи! Да что это я! Да я же от злости, черт побери! Да вы что! Вы что все – рехнулись! Да не убивал я! Честное слово – не убивал! И Лиманов не хотел убивать! Он просто ударил! Я видел! Если это нужно для его оправдания – я могу подтвердить! Я согласен давать показания! Но я не… Я случайно зашел. Честное слово, я не убивал…

Мне искренне стало его жаль. Ну, чувство жалости могло начисто перечеркнуть жизнь Олега. Свидетель Хорек мне к черту был не нужен. И мне пришлось произнести эти фразы.

– Твоему честному слову никто не верит! Ты обвиняешься в убийстве. Завтра я получу ордер на твой арест. Не вздумай смыться из города.

Впрочем, меня вполне устраивало, чтобы он смылся. Тем самым он бы подтвердил свою вину. И в конце-концов у него самого был бы шанс еще спастись. Но, безусловно, уже без моей помощи.

Неожиданно это робкое, серенькое создание по имени Тоня подскочило ко мне. И схватило меня за рукав пальто. И закричала:

– Вы… Вы… Я думала, что вы за правду. Я вам так верила! Господи, нашла кому доверять! Вам… вам бы только засадить невиновного и закрыть дело! Да вам плевать на людей! Вам бы только получить должность повыше. И денег побольше! Вы не нашли Олега, который тоже был не виновен! И теперь вы готовы подставить другого невиновного! Лишь бы услужить прокурору! Что он вам обещал за это? Квартиру? Машину? Или звание генерала?

Я даже на минуту растерялась. Я не ожидала от этой тихой серой мышки такого гневного монолога. И у меня даже дрогнуло сердце. Даже она. Несмотря на то, что любит Лиманова, не согласна снять с него обвинения за счет другого. За счет Хорька. Хотя он ей так же отвратителен. Впрочем. Впрочем она не следователь угро, который ведет это дело. И она не скрывает подозреваемого у себя дома. Поэтому ей так легко бороться за справедливость.

Я словила на себе испытывающий взгляд Хорька. Казалось, он что-то замышлял. И даже успокоился. И наконец выдал, явно ожидая мою реакцию.

– Что ж. Видимо, я оказался прав. Иначе бы вы не успокоились. И продолжали искать Лиманова.

В моей душе все перевернулось. Мои руки похолодели. Но внешне я осталась спокойной. Работа в угро научила меня держать себя в руках при любых обстоятельствах. Реакции, которую ждал Хорек не последовало. Но он решил не сдаваться.

– Можно мне с вами поговорить с глазу на глаз? – спросил он.

И при этом ехидно ухмыльнулся.

Ух, как мне хотелось врезать по этой ухмыляющейся физиономии.

– Поговорить? Ты хочешь в чем-то признаться без свидетелей?

– Угу. Признаться. И именно без свидетелей, – продолжал радостно зубоскалить он.

Я кивнула девушке. И она, непонимающе взглянув на нас, удалилась. Мы остались одни. Я уже понимала, что Хорек о чем-то догадывается. Я уже понимала, что это именно он вынюхивал у моего дома. Но я не могла понять, как он мог меня вычислить. Единственно правильным в моем положении оставалось соблюдать спокойствие и ни в коем случае не дать захватить себя врасплох.

– Так что ты хочешь мне сообщить?

– А вы ничего сообщить не желаете?

Моя реакция была срежиссированной, реакция ничего не понимающего следавателя угро. Который не терпит, когда с ним ведут себя по-хамски.

– Молчать! Если ты, пацан, будешь разговаривать со мной в таком тоне. Я найду способ заткнуть тебе рот! Ну же? В чем ты мне хотел признаться? Если не здесь – завтра признаешься в другом месте.

– А, может, все-таки другого места не будет?

– Прекрати фамильярничать! Иначе я сейчас же уйду. И мы завтра с тобой встретимся.

– Думаю, уходить вам не следует. И завтра встречаться со мной не в ваших интересах. Вряд ли вам понравится, когда я завтра расскажу на допросе при свидетелях. Что после убийства Лимановым дочки прокурора. Именно я посоветовал ему смыться. И подыскать себе тепленькое местечко. Надеюсь, догадываетесь. Какое. Самое теплое. И самое безопасное. Может мне и достанется за сокрытие улик. Но не столько же. Сколько может достаться Лиманову. И особенно – вам. В любом случае я поддержу своего дружка. Не сомневайтесь. Он неплохой парень. А вот вас кто поддержит…

Чтобы выдержать это признание Хорька, нужно было обладать нечеловеческой силой воли. Мои ноги настолько ослабли. Что я вот-вот могла рухнуть на пол. Мои глаза были на мокром месте. Мне хотелось кричать во весь голос: «Это ложь! Ложь! Ложь! Он не мог со мной так поступить.» Но кричать было некуда. И падать я не имела права. Да и не ложь это была. Иначе бы Хорек никогда меня не вычислил. Поэтому я осталась твердо стоять на месте. Мои глаза оставались сухими. И мне предстояло сказать спокойные. Равнодушные фразы. Сегодня я проверила себя на нечеловеческую силу воли.

– Никто не поверит твоей болтовне, мальчик. Абсолютно никто!

– Может, и не поверят. Но в любом случае вас могут хорошенько проверить. А вам-то зачем это?

Мне это было, действительно, ни к чему. Был Даник, который вынюхивал в моем доме. И, если все пошлют Хорька подальше с его заявлением. Даник от меня уж не отцепится точно.

– Чушь какая-то! – очень естественно выдохнула я. – Бред какой-то! Как можно было такое предположить! Это же абсурд! Чтобы какой-то пацан мог укрыться в моем доме! Да я даже бы на порог не пустила таких, как вы, оборванцев.

– Может, и не пустили, – тут же согласился Хорек. Ему по-моему и самому с трудом верилось. Что такое возможно. – Но. Когда не было выхода. То оставался этот шанс. Я его и подкинул Лиманову. Вы – одинокая женщина. К тому же Нинка про вас много рассказывала.

– Нина?! Вы еще смели меня обсуждать! – я от злости буквально проскрежетала зубами.

Но Хорек уже не боялся.

– Да вы не беспокойтесь так. Кстати, Нинка о вас неплохо отзывалась.

– Неплохо? – искренне удивилась я. Чисто женское любопытство брало вверх. Я бы и не подумала, что дочь Филиппа способна сказать про меня доброе слово.

– Ну, да. Очень даже неплохо. Это вы ее ненавидели. И она это чувствовала. Она всегда чувствовала реакцию людей на себя. И защищалась. А про вас она говорила с уважением. Говорила, что вы умная, красивая. Но вам не хватает теплоты. И что ее отец эту теплоту вам вряд ли может дать. Потому что он очень похож на вас. Такой же холодный.

– И что же она еще говорила, мальчик? Пойми мне это важно знать исключительно потому, что она была дочерью моего коллеги.

– Угу – не перечил Хорек. – Я понимаю. Что еще? Ну, в общем. Что ваша беда, что у вас нет детей. Помню, она еще предположила, что по Фрейду. Вам в самый раз влюбиться в парня помоложе. Тогда бы вы и нашли свое счастье. И реализовали любовь матери и женщины. Это только ее слова! Честное слово! Я так и говорить не умею. И когда она умерла… В общем я и вспомнил ее слова. И подбросил Лиманову эту идею.

– Жаль, что только Лиманов не воспользовался ею, – криво усмехнулась я. – Вот тогда бы мы и проверили глубокие мысли Фрейда. Которого я терпеть не могу. И посмотрели бы, кто прав. И что его теория гроша ломаного не стоит. Особенно, когда бы этот Лиманов летел с моего крыльца вверх тормашками. Прямиком в милицию. Но в любом случае… В любом случае, ты мне подсказал одну мысль. Похоже, ты все-таки не убивал.

Я явно блефовала. Но разве этот юнец сможет что-либо понять?

По его глазам я и впрямь видела, что он ни черта не понимал. Он не мог до конца поверить, что я способна укрыть у себя Лиманова. Но то, как я быстро отступилась от своих подозрений, его тоже смутило.

– А чего я такого сказал? Разве по словам можно что-нибудь доказать?

– Очень даже можно, парень. Я однажды вычислила преступника, собрав все улики против него исключительно по его словам. Казалось бы, на первый взгляд, безобидным. Но это тайна следствия. Так что, считай, что тебе повезло.

Безусловно, я нагло врала. Никто бы в жизни не вычислил преступника по разговору. Если это только не признание. Но откуда это было знать Хорьку. И он стоял напротив меня с открытым ртом. Он мне верил и не верил одновременно.

– Более того… Ты мне должен помочь.

– Помочь?! – удивленно воскликнул он. И его рыжие глазки радостно заблестели. Впервые в жизни к нему. Пропащему бродяге и вору. Обращался за помощью знаменитый сыщик. Маленькое доверие с моей стороны мгновенно преобразило Хорька. Он даже похорошел. И было видно. Что теперь он готов ринуться в огонь и воду. Из моего злейшего врага он на глазах превращался в преданного друга.

Я шла на большой риск, обращаясь к Хорьку за помощью. Но в любом случае я оставляла место для отступления. Даже если мой план прогорит, Хорьку никто все равно не поверит. Хотя теперь я уже сомневалась, что он вообще меня выдаст. Но даже если это случится, я всегда смогу объяснить свои действия желанием выслужиться. В конце-концов, быстрее поверят моему тщеславию и карьеризму. Чем этой невероятной истории любви преступника и следователя. Которая кажется очень надуманной.

– Я согласен, – кивнул Хорек, внимательно меня выслушав. – Но… Но скажите… А вам что за интерес в этом деле? Вдруг все не так, как вы говорите?

– Считай, что твоя подружка Тоня, была права. Обвинив меня в желании выслужиться. Мне нужно закрыть дело. Мне нужно, чтобы я нашел правильное решение. И никто другой. Во-первых, успокоится прокурор. И станет относиться ко мне еще лучше. Во-вторых, меня повысят по службе. Для меня это важно.

– И в третьих, Лиманова оставят в покое. Для меня важно только это. Очень я сомневаюсь в его смерти.

Я как можно равнодушнее пожала плечами.

– Меньше всего в жизни меня волнует судьба твоего дружка. А сомнения оставь при себе.

– В любом случае, спасибо…

И впервые в маленьких глазках Хорька я увидела подобие света. Черт побери! Оказывается и он еще не конченый человек!

Я кивнула ему на прощанье. И остановившись в дверях, оглянулась.

– Да, кстати. Нет нужды больше следить за моим домом. Думаю теперь ты убедился, что Лиманов не там.

– Не волнуйтесь. И запомните, я всегда буду молчать. Не ради вас. Ради него…

Я тоже решила молчать о своем сегодняшнем вечернем визите к Хорьку. Мне не хотелось, чтобы Олег узнал. Что я все-таки решилась на такой подлый поступок – подставить другого. Мне так же не хотелось заводить разговор о его лжи. О том, что он далеко не случайно оказался возле моего дома в вечер убийства. Я боялась этого разговора. Я боялась правды. Вдруг правда окажется не такой. Какой мне бы хотелось ее услышать. Вдруг Малыш не станет оправдываться и убеждать меня. Что все не так. Что это было поначалу, а потом он действительно полюбил. Я бы это не вынесла. Мне хотелось любить гораздо больше. Чем испытывать любовь на себе. И я не хотела терять эту любовь. И поэтому решила молчать.

Этой же ночью я надела дождевик. Натянула капюшон на лицо. Кожаные перчатки на руки. Собрала в узел необходимые вещи. И остановилась в дверях.

– Я скоро вернусь, Малыш.

Он душил меня в своих объятиях. Засыпал горячими поцелуями. И так не хотел отпускать. Я была счастлива. Я уже верила. Что в мире действительно есть все для счастье. И какое имеет значение. Если правда может оказаться другой. Главное – я счастлива. И эти мысли придавали мне силы и уверенность в победе…

Следующим утром я отдала распоряжение прочесать бухту. Этим же утром я молилась на солнце. Я благодарила его. Что оно так кстати засветило в январе.

… И этим же утром я уверенным шагом вошла в свой кабинет. Даник снова восседал на моем месте. И оно как никогда было ему к лицу. И впервые за долгие годы нашей совместной работы я с нескрываемым раздражением согнала его со своего места. Достала сигарету. Даник подчеркнуто услужливо щелкнул зажигалкой.

– М-да, старик, – неопределенно протянул он. – Ты, как всегда, оказалась права.

И он внимательно на меня посмотрел.

Я придала своим глазам наиболее естественное удивление. И сама поразилась своему спокойствию. Правильно говорят: главное – это переступить черту. Свою черту я уже давно переступила. За последнее время я научилась здорово лгать. Заметные успехи для человека, который никогда этого раньше не делал.

– Неужели нашли? – и я тут же махнула рукой. – Впрочем, тут удивляться нечему. Моя интуиция меня еще никогда не подводила.

Даник, как кот, прыгнул на стол. И приблизил свое лицо к моему.

– Нашли его вещи. Вещи уже опознаны.

Я достойно выдержала взгляд Даника.

– Что ты так разволновался, Дан? Если вещи нашли – вполне вероятно, скоро найдут и тело.

– Но, как ты… как ты это узнала?

– Не к одному тебе поступают анонимные звонки.

– Ты же недавно учила им не доверять, – скептически усмехнулся Даник.

– И одновременно училась у тебя, – с не меньшей издевкой ответила я. – Нужно перепроверить любой факт. Даже анонимный. Вот я и перепроверила. К тому же у меня есть показания его дружка. Которые вполне совпадают с анонимным звонком. Доброжелатель заявил, что видел этого парня возле бухты. И подробно описал это место. А Хорек – дружок Лиманова, мне рассказал, что встретил его после убийства. Он бежал по направлению к морю. И на вопрос, куда тот направляется. Он ответил, что теперь ему некуда бежать. Кроме как к морю. Только там он навсегда может скрыться.

– М-да… – протянул Даник. – Какой-то анонимщик. Какой-то сомнительный дружок Хорек. Конечно, все совпадает…

– В нашем деле, Даник, к сожалению, свидетелями оказываются не всегда добропорядочные граждане. Но не нам выбирать свидетелей. Для нас важное, чтобы они были.

– Но, Лина? Это абсурд! Почему, скажи, нельзя было утонуть в одежде! Почему в январе нужно раздеваться почти догола!

– Да потому же, черт побери? – не выдержала я. – Я тоже долго думала над этим. Не считай меня полной идиоткой! И я не ожидала, что ты так быстро забыл наше прошлое дело! Что ты так быстро забыл, что говорил эксперт-психолог! Помнишь. Когда утонула та девочка. Типичное самоубийство. Это инстинкт утопленника, Даник. Типичный инстинкт! От страха, от безнадежности, от нервов. Если хочешь! Они уже не понимают. Лето сейчас или зима. Их память зафиксировала лишь одно: чтобы войти в воду, нужно раздеться! Вот ты бы, Даник, о чем думал, прежде, чем покончить с собой, – с нескрываемым удовольствием произнесла я.

– Я плохой пример для тебя, Лина. Я бы дождался лета.

Я усмехнулась.

– Впрочем, Лина, я ждал от тебя этого монолога о девочке-самоубийце. Но не слишком уж явное совпадение!? В одном малюсеньком городке два сумасшедших самоубийцы. А, может, они моржи? А, Лина?

– Ты прекрасная ищейка, Даник. Но тебе не хватает смекалки. То самоубийство потрясло весь город. О нем трубили на телевидении и во всех газетах. Все подробненько изложили. Каждый подросток знал о нем самые мельчайшие подробности. Именно поэтому оно так быстро могло повториться.

– Допустим логично. Но, Лина… Я разговаривал с его матерью, друзьями. Парень абсолютно не был склонен к самоубийству. Абсолютно!

– Ты так много узнал, Данилов, – с явной иронией ответила я. И это уже была не похвала моему бесценному работничку.

– Еще бы! – Даник щелкнул пальцами. И заносился по комнате. – Абсолютно легкомысленен. Отношение к жизни – плевое. Ни одна неудача не загоняла его в тупик! А они у него были, Лина!

– Что ты говоришь? – что ж, мне было любопытно узнать про Малыша новые сведения.

– Его турнули из бокса. В общем, совершенно несправедливо. Просто заслуженно съездил тренеру по шее. Он фактически был изгнан из семьи, из новой семьи. Которую проворно организовала его мать. Он оказался на улице, Лина! Ни мести, ни отчаяния, ни просто элементарного раздражения! А тут… Я уверен, что он из тех людей, кто не пойдет топиться. Зимой. Тем более в голом виде, – Даник победоносно улыбнулся. – Он из тех, кто пойдет доказывать свою невиновность. Он большой любитель играть ва-банк, Лина.

Я про себя усмехнулась. А мне он казался таким беспомощным. Таким беззащитным. И совсем не игроком. Но что может знать о Малыше этот пройдоха Даник. Конечно. К сожалению, оказалось, что к проныроливости моего подчиненного можно еще приплюсовать и талант психолога. Ну, конечно, Малыш никогда бы не наложил на себя руки. Об этом не может быть даже речи. Эта ищейка права. Но сейчас, сию минуту. Мне нужно во что бы то ни стало доказать этому пронырливому психологу обратное. Так, Лина. Ты начитанна. Красноречива. Что ж. Пришло время доказать свои актерские способности. Не беспокойся, мой пронырливый сыщик. Я их тебе докажу. В конце-концов, в отличии от тебя, я обладаю главным преимуществом. Я – женщина. И еще не родился на свете парень. Которого не могла бы обвести вокруг пальца женщина.

Я закурила. Прошлась по кабинету. Резко остановилась.

– Ты хороший психолог, Даник. Но твоя психология, согласись, слишком поверхностна. Поэтому я легко разобью ее в пух и прах. Слушай же! Именно такие люди, как… – я запнулась, чуть было не произнеся Малыш, – как этот Лиманов. Флегматики, пофигисты и игроки одновременно… Именно они и способны на самоубийство. Почему? Это так просто. Кто постоянно стоит на краю пропасти с мыслью туда броситься – никогда этого не сделает. Он в конце концов привыкает к этому. Так и простоит на краю до конца жизни. А кто… Кто даже и не думал о пропасти. И не заглядывал туда. А проходил мимо, насвистывая «Собачий вальс», в один день может оборвать свою жизнь. Кто думает о смерти, тот боится ее. Даже если желает. Кто живет, не задумываясь о ней. Именно тот и способен на этот страшный и непоправимый шаг!

Понимаешь, Даник! Только недумающие, легкомысленные люди и способны на это. Такие люди и рискуют легко. И идут под пулю легко. Они не думают, Даник! Твой Лиманов легко пережил уход из бокса, легко принял улицу. Да, это видели все. Это все понимали. Но никто не мог знать, что накапливало его сердце. Помимо его воли и ума. И последней каплей в этом потоке стало убийство. Случайное, нелепое убийство его девушки. Нет, Дан. Не просто девушки. А дочери прокурора! Главного прокурора города! Человека, который смерть своей дочери никогда не простит. Даже если она и случайна. Что ж. Вот он – тупик. Дороги домой нет. Потому что нет дома. Есть одна дорога. Куда глядят глаза. А в нашем городке глаза глядят только на море. Он увидел его. Море. Свободное, бесконечное и незлое. Оно манило его к себе. Как дом, которого у него никогда не было. И он шагнул туда, я уверена. Так и не задумавшись о смерти. О холоде, который она несет с собой. Он шагнул в море, зная, что оно теплое. Зная, что над его головой – южное солнце. Зная, что бесконечность – единственный выход из тупика. В который его безжалостно загнала судьба…

На этом я закончила свой трагичный монолог. И глубоко затянулась сигаретой. Что ж. Вышло недурно. В меру сентиментально. В меру правдоподобно. Я искоса взглянула на Даника.

Он сидел нахмурившись. И, не отрываясь, смотрел на меня. Потом неприязненно передернул плечом.

– И все-таки… В такой холод… Не проще бы отравиться?

– Проще, Даник. Но тебе в голову не приходила мысль, что человек, рожденный у моря. Лучшей смерти себе желать не может?

– Не приходила, Лина, – и Даник постучал по своему лбу. – Я вообще никакой смерти себе не желаю. Я хочу жить вечно… Но в общем, все это звучит убедительно. Я отдаю тебе должное, старуха.

В его глазах промелькнул насмешливый огонек. Едва заметный. Но я успела его заметить.

– Ты, наверно, умеешь хорошо писать, Лина. Не подумываешь о смене профессии?

– Нет, Дан. Я только и умею, что хорошо сажать. И моя профессия меня вполне устраивает. В ней сюжетов навалом. И ничего не нужно придумывать из головы.

Я направилась к выходу.

– Лина, – окликнул меня Даник, – но зачем тебе нужна именно такая версия?

Я поджала губы. И ответила, не оборачиваясь.

– А зачем тебе нужна другая, Дан?

– Я хочу найти истину.

Я резко обернулась.

– Ты ее сможешь найти, Данилов. Но защитить не сумеешь. Да и не захочешь. Все на стороне прокурора. Тебе же раз плюнуть – засадить невинного человека. Так в чем твоя истина, Дан?

– Лина… Я всегда тебя считал… Ну, в общем, если хочешь, и считаю тебя своим товарищем. И скажу тебе прямо. Я еще сомневался… Что ты можешь опуститься до такой мелкой мести. Но теперь… Я убежден, что тобой движет исключительно злоба. Желание наказать человека, которого ты когда-то любила. Это так низко, Лина.

Из моего рта вот-вот должны были вылететь гневные слова. Но я вдруг передумала попусту разбрасываться фразами. И, прикрыв за собой дверь, вопрос о моей чести решила оставить открытым. В конце-концов, эта версия в данной ситуации для меня становилось выгодной. Хотя и не очень лестной. Иначе трудно было бы объяснить, с какой целью я вдруг на себя взвалила миссию адвоката.

– Лина! Лина! – окликнули меня на улице.

Я оглянулась. И заметила машину Филиппа. Он махал мне рукой. Подзывая к себе.

Я уселась на заднее сиденье.

– К тебе? – спросил он.

– Нет, Филипп. У меня еще уйма дел.

Он оглянулся. Он не поверил.

Боже! Как он постарел. Серое, совсем землистое лицо. Исполосанное вдоль и поперек морщинами. И волосы – почти все-все седые. И его дорогой великолепный костюм тоже выглядел совсем постаревшим. И я пожалела Филиппа. Я искренне, честно пыталась вызвать в своей душе еще какие-либо чувства к этому человеку. Я мысленно пробегала по своему прошлому. Я мысленно пыталась восстановить его прикосновения. Теплоту его губ. Силу рук. Но кроме чувства жалости я уже ничего не испытывала.

– Лина, у тебя кто-то появился? – наконец выдавил он.

Ох уж этот трепач Даник!

– У тебя прекрасные осведомители, Филипп.

Он едва прикоснулся к моей ладони.

– Тут осведомители совсем необязательны. Ты помолодела лет на десять.

– Просто я свой костюм, Филипп, поменяла на джинсы.

– Может быть, может быть, – неопределенно протянул он. И взъерошил свои поседевшие густые волосы.