Вся правда Веденская Татьяна
– Посмотри под лестницей?
– А что, там не смотрели? – удивилась я и понеслась. Мимо буфета, в боковую дверь под вопли ребеночка:
– Мама, это кто? Я боюсь!
– Это, деточка, артисты. – Интересно, почему это артисты. Нас, что, много? По-моему, я бегу одна. Так, поворот, лестница к сцене. Вот он, кофр с реквизитами.
– Тебе чего тут надо, Алис?
– Не видели дудки?
– Бамбук?
– Ага.
– Не-а. А что, так и не нашли? – тупо поинтересовался Костик.
– Щепка, ты совсем идиот. Ты считаешь, я так просто тут голышом ношусь?
– А… – протянул он.
– Что акаешь? Ты во всех кофрах смотрел?
– Зачем во всех? В нашем, к Замку.
– Ну тупизм. – Я принялась отковыривать задвижки к кофрам с реквизитом к Шекспиру и к Кафке. Из четвертого кофра мы наконец выудили потерянные свистульки.
– Как они туда попали? – чесал за ухом Костик.
– Через жопу! – выступила я. От возмущения меня перекосило.
– Чего делать-то?
– Как чего? Тащи быстрее к духам.
– Так антракт-то уже закончился. Там народ сидит. Меня Сам убьет. – Рыдал Костик. Мы с нм безнадежно опоздали.
– Так он не знает, что дудки потеряли? – ситуация становилась критической. Из-за сцены глухо раздавались звуки колокола. Дудкам необратимо пора было уже издавать свои запредельные звуки. Я знала, что вот прямо сейчас на наш Замок светят теми самыми синими фильтрами, от которых появляется ощущение многовековой пыли. Сцену «Таинственный и ужасный дом» надо было спасать. Я перекрестилась, в охапку собрала эти палки и, молясь, чтобы получилось что-то подходящее, понеслась на сцену. Народ расступался, так и не понимая, что это я вытворяю. Я вспомнила, как мы шалили и дудели, когда эти штуки к нам только привезли. Примерно надо дуть так же, как в пивную бутылку.
– Да уж, гармонии не обещаю, но нечто потустороннее попытаюсь изобразить, – пробормотала я и, выдувая занудную тягомотину из трубок, притопывая и кружась, понеслась на сцену. Балахон кружился и развевался, волосы попадали в рот. В зале стояла нереальная тишина. Синие фильтры осветили меня и я стала похожа на слетевшую с катушек старуху-смерть. Под онемевшее дыхание зрителей я доплясала до ступенек в зал. Синхронно с сильными ударами колокола я, приплясывая, соскочила со сцены и докружилась наконец до духов.
– Спасибо, – прошипел мне кто-то из них на ухо. Я передала им дудки, они принялись в них дуть. Тут подключили фонограмму и под уже настоящее безумие звуков я докружилась через весь зал до своего законного привиденческого места. Режиссер меня убьет, не сомневалась я. Однако, по необъяснимым причинам зал вдруг разразился аплодисментами. Потом, после спектакля, как раз в то время, когда я пряталась по темным углам, надеясь не встретиться ни с режиссером, ни с его женой, журналисты наперебой кричали, что находка с пляшущей ведьмой во втором акте была просто гениальна. Просто таки непередаваемый колорит, дрожь пробирала, когда они смотрели в мои мертвые глаза.
– Феерично!
– Только ВЫ с вашим глубоким видением могли найти такое решение этой сцены.
– Образ мечущегося духа в синем свете луны – гениально! – короче, сказано было многое. И все по адресу режиссуры. То есть я своей выходкой не затмила его. Наверное, из-за этого было решено не жрать меня поедом, а даже наоборот, похвалить. Похвалить и позволить и в следующих спектаклях выскакивать в начале второго акта. И даже в паре мест первого. Короче, мне дали эпизодическую роль, совершив таким образом, качественный скачек из массовки в труппу. Прав был Парфенин. Не важно, с чего ты начинаешь, важно только то, что потом.
– Ты молодец. Смотрелась интересно! – подошел ко мне Артем. Артем! Он нечасто баловал меня своим вниманием. Не так часто, как я рассчитывала, когда он в темноте шептал мне на ухо всякие глупости типа:
– Ты прекрасна, таких больше нет. – Может, больше и нет, но с той ночи он в нашей лавочке появляться перестал. Декорации были закончены, дел у него больше не было. Я тосковала, но делала это молча, как будто боясь даже самой себе признаться в том, что тоскую.
– Он взрослый занятой человек, у него мало времени! – утешала я себя.
– Он не звонит. Мог бы уж номер набрать! – парировала моя истеричная часть.
– Тебя никогда нет дома. Куда ему звонить?
– А в театр? Я же все время тут, и он это отлично знает.
– Ага, чтобы все и вся узнали о том, что между вами происходит.
– Да в том то все и дело, что между нами ничего не происходит! – плакала я дома тихонько. Подушка, моя преданная подруга, обнимала и утешала меня. Я закрывала глаза и представляла себе, что она – это он. Вот он лежит рядом и обнимает меня. Под эти сказки я засыпала, чтобы утром снова смотреть в сторону телефона. Но до самой премьеры он позвонил всего пару раз. Мы поболтали ни о чем, он спросил:
– Ну как ты, малыш? – и я растаяла. В его голосе было чуть больше теплоты чем может быть в голосе равнодушного мужчины.
– Почему ты не заезжаешь? – спросила я.
– Да как-то не складывается. – ответил он и попрощался. Вот и все. Этими несколькими фразами я себя и питала, чтобы не засохнуть, как кувшинка без воды. Но вот наметился мой триумф и я вновь видела его перед собой. Он заинтересованно осматривал мою еще недоотмытую от грима физиономию и улыбался.
– А что, если я тебя нарисую. Вот такой, как ты была на сцене.
– Конечно, – прошептала я. Для него я была готова хоть голой по улице бегать. А что говорить о долгих часах в его мастерской.
– Тогда я за тобой завтра после репетиции заеду.
– Но будет уже поздно! – с надеждой напомнила ему я.
– А что, ты так мечтаешь пораньше вернуться в твой семейный рай? – усмехнулся он. Ну уж нет. Мой семейный рай был столь невыносим, что я с удовольствием покинула бы его навсегда. Например, в качестве жены Артема. Мадам Быстрова, нежно любящая мужа. Сердце дрожало и пело, когда я примеривала к себе его несложную фамилию. Если я стану когда-нибудь Быстровой, я стану самой счастливой женщиной на земле. Я буду смешивать ему краски, приносить в студию чай. Я не буду ему слишком надоедать, женщина не должна стать для мужа обузой. Я буду рожать ему красивых детей, готовить фантастические ужины при свечах. Так, как я, никто никогда не будет его любить. Только моя любовь, мое озеро нежности и восторга, способно сделать его счастливым.
– Ты уверена? – ехидничало мое Эго.
– Конечно!
– А до тебя его все презирали?
– Это было до меня. Значит, считай, не было. – Я правда так думала. Ведь для меня с тех пор, как появился он, все изменилось. Необратимо и невероятно. Я уже и не помнила, чем жила раньше. Теперь для меня был только Он. Только Артем. Только его голос и его руки. И все, что он захочет, только бы быть с ним рядом. А потом и он полюбит меня. Я была в этом абсолютно уверена. Почему? Непонятно.
* * *
Мастерская у него была дома. Слава богу, он не повез меня на какую-нибудь тусовочную выставку. Возможность побывать у него дома – это же мечта. Посмотреть на него вблизи, узнать, какие книги стоят на его полках, что лежит в его холодильнике. Какого цвета обои, есть ли коврик в ванной. С кем он живет?
– Проходи, не стой на пороге.
– Почему?
– Соседи увидят.
– Ты что, стесняешься? – обиделась я. Вот так прием.
– А как же. Что они подумают, когда увидят, что я сюда привез ребенка?
– Я не ребенок! – сколько же можно. Я понимаю – раньше, но теперь?
– Хорошо, ты не ребенок. И мне это известно лучше всех. Но все равно, не стоит оповещать об этом весь дом.
– Что мне делать? Переодеваться? – попыталась я отгородиться от него.
– Раздеваться, – многозначительно сказал он. Значит, все-таки, он не просто рисовать меня привез сюда. Вот и ладненько, расслабилась я. Значит, любит. Забавно, что все свои дни я проводила в бесконечном гадании «Любит – не любит». Не звонит – не любит, позвал нарисовать – любит. Улыбается, треплет волосы – любит. Смотрит сквозь меня – не любит. Какие-то американские горки, на которых и страшно, и восхитительно. Самым большим подтверждением его чувств было мое довольно частое посещение его квартиры. Он рисовал меня то на фоне Старого Замка, то среди цветов, то просто голую на его кровати. Мне не это было важно. Я могла смотреть на него, долго, не стесняясь, не боясь показаться навязчивой. А потом он ложился рядом со мной и долго разговаривал со мной. С ним было интересно. Очень интересно. Его дом – логово холостяка – сочетание буйных красок, его фантазии и стандартных клеток-комнат. Коридор, декорированный под тоннель, кухня – разрисованные цветами и пальмами стены, а на этом фоне шкафчики и плита, похожие на иностранцев. А в спальне он устроил палубу корабля. На стене спасательный круг, натянуты канаты. В качестве тумбочки – маленький бочонок. Он одевал на меня тельняшку и смеялся, глядя, как я разыгрываю сценки моряцкой жизни, сверкая голыми ногами.
– Товарищ капитан, ваше приказание исполнено!
– Матрос, почему вы голый? Как вам не стыдно являться на судно в таком виде?
– Совершенно не стыдно, товарищ капитан. – Мы дурачились, целовались и я готова была продолжать это вечно. Я уже знала, где у него заварка, а где сахар, и мне это казалось хорошим признаком. Я знала, что в ванной чуть-чуть подтекает труба, а на кухне водятся тараканы.
– Что я с ними только не делал, не исчезают. Может, что посоветуешь? – от таких слов я загоралась энтузиазмом и придумывала, что еще может повергнуть в страх и ужас этих откормленных монстров с усами. Но иногда его телефон звенел и тревожил меня. Иногда, взяв трубку, он менялся в лице и, прикрывая дверь на кухне, шепотом говорил:
– Нюта? Что ты хочешь? Мы же уже все решили. – Часто после этого он ссылался на какие-то неотложные дела и отвозил меня домой. Однажды он попросил меня доехать до дому самой.
– Тут ведь недалеко. Сядешь на троллейбус и доедешь, ладно, малыш?
– Кто такая Нюта? – спросила я его тогда. Почему он так меняется, если между ними все решено.
– Это не так важно, но если хочешь, это моя бывшая девушка.
– А что ей от тебя нужно.
– Вот когда я решу жениться на тебе, будешь задавать мне такие вопросы. А пока я сам решу, что тебе рассказать, а что нет, о’кей? – вытолкал он меня к лифту.
Я добралась до дома и проревела весь вечер. Вдруг мне показалось, что он никогда мне больше не позвонит. Он выдержал паузу в две недели. Долгие две недели, за которые я успела десять раз ночевать в театре, так как оставаться одной мне было невыносимо. Но через две недели он позвонил и спросил, не хочу ли я к нему заехать.
– Привет, ты как? Не желаешь заехать ко мне вечером?
– Да, конечно! – легко и непринужденно сказала я, а у самой отлегло от сердца. Я его увижу, я буду его целовать. Ну уж нет, я не хочу больше прожить две недели без него. Если для этого надо помолчать, то я больше никогда не раскрою рот.
– Здравствуй, малыш. Проходи, – как ни в чем ни бывало, сказал мне он.
– Привет.
– Скучала? – посмотрел он на меня.
– Немножко, – постаралась не выдать себя я. Но не очень-то успешно, – Конечно, скучала. Очень.
– И напрасно. Не стоит скучать по всяким мужикам. Мало ли козлов, – зачем-то понес он. Что он говорит, он же не всякие мужики. Конечно, по нему стоило скучать. Он же лучше всех.
– Не смотри на меня так.
– Как? – не поняла я.
– Как влюбленный подросток. Я не стою того.
– Стоишь, – уверенно сказала я.
– Я не могу ответить тебе тем же. Ты хорошая девочка, и очень мне нравишься. Я не хотел бы сделать тебе больно, – конечно, подумала я. Только за эти две недели мне именно из-за тебя было больно.
– Мне не больно. Мне с тобой хорошо, но не больше, – сказала я. Сказала только потому, что он явно хотел услышать что-то подобное. Я столько сил тратила, чтобы стать для него идеалом. Если ему нужна сильная женщина, способная держать эмоции при себе, то я готова.
– Послушай, я думаю, что ты должна это знать. Нюта – моя бывшая девушка.
– Ты говорил, не повторяй. Мне не интересно.
– Подожди. Понимаешь, мы собирались пожениться. У нас все было очень хорошо. Но у нее родители – евреи.
– И что? Ты расист? – оторопела я.
– Да ты что? – расхохотался он. – Нет, конечно. Просто им пришел вызов от родни в Израиле. Появилась реальная возможность эмигрировать.
– Она уехала?
– Пока нет. Уже год они оформляют документы. Но она уезжает. Это совершенно точно.
– А тебя с собой не берут? – вот странные. Такой зять, да я бы бегом…
– Я что, бандероль? Не берут… Я сам не еду. Не желаю я жить в стране, полной евреев. Особенно если понимать, что я не еврей. Она пыталась меня уговорить, мы даже вместе ходили на курсы иврита. Но не могу я. Я художник. Что я должен там делать?
– Бедный. Как это, наверное, тяжело, – погладила я его по голове. Тяжело, не то слово. Скорее бы она уже отбыла.
– Она живет в соседнем подъезде. Мы продолжаем общаться, хотя и по-дружески. Но вот так просто забыть ее я не могу. Я с ней встречался пять лет, это большой срок, – выдохнул он. Я поцеловала его волосы и подумала, что всенепременно залечу его раны. Вот прямо сейчас и начну.
– Прости, я сам не знаю, зачем тебе все это рассказал.
– Правильно сделал. Я все понимаю. Зато теперь тебе не надо будет переживать это в одиночку, – заявила я. Наверное, это была глупость. Он так как-то странно на меня посмотрел и сказал.
– Я это не к тому, что тебе придется меня утешать в душевном горе. Как-нибудь сам справлюсь. Поехали, я отвезу тебя.
– Почему? Что не так? – чуть не разрыдалась я. Неужели же он опять перестанет появляться?
– У меня встреча через час. Если мы не поедем сейчас, то я не смогу тебя потом отвезти.
– Не надо меня никуда вести. Я потом доеду сама, – заверила я его и мы отправились на наш корабль. Правда, весь этот час я почему-то думала, что эта Нюта, наверное, тоже лежала на этих простынях.
– Было ли ей также хорошо, как и мне? – хотелось мне узнать. Но уж об этом он мне вряд ли бы ответил.
– Ты знаешь, мне кажется, что я отношусь к тебе вполне серьезно, – сказал он мне на прощание. Я уехала абсолютно счастливая, но потом он не звонил целую неделю. Я сходила с ума, а он, вероятно, ходил выгуливать собачку Нюты. Я знала, что они действительно часто видятся. Вместе гуляют по вечерам, иногда пьют чай у него дома. Кто бы мне дал гарантии, что только пьют чай. Иногда мне начинало казаться, что Артем Быстров звонил мне только тогда, когда его еврейская подружка чем-то его задевала. Как только он рассказал мне о ней, то перестал стесняться и рассказывал о ней все больше и больше.
– Она такая красивая, так уверена в себе!
– Ты представляешь, Нюта выучила иврит за полгода. Болтает, как заведенная.
– Нюта сказала, что я неплохо написал твой портрет, – это меня убило. Мой портрет на постели, такой бесстыдный и такой личный.
– Зачем ты ей показал?
– А что тут такого? – удивился он и исчез на месяц. Как я могу так жить? Как я буду все это выносить? На дворе весна, мне скоро исполнится семнадцать лет. Я встречаюсь я этим образцом самобытности уже полгода, но все, что я слышу от него – это Нюта. Нюта то, Нюта се. Гениальная Нюта, распрекрасная Нюта. А когда я злюсь, он удивляется:
– Ты что, ревнуешь? Малыш, но ведь она уезжает! Между нами уже давно ничего нет. – Как будто это могло меня сильно порадовать. Да похоже, что даже если она все-таки уедет в этот пресловутый Израиль, то и тогда он ежедневно будет полоскать мне мозги, рассказывая о громадах ее достоинств. Я молчала, я терпела все. Любовь оказалась довольно болезненной, но когда я могла провести с ним два-три дня подряд, когда могла в его рубашке ставить на плиту чайник и резать салат – я была счастлива. Как новая форма извращения, новый способ садо-мазохистической любви.
– Ты стала совсем взрослой, – сказала мне мама. И не потому, что ее это порадовало.
– Завела себе мужика! Сколько хоть лет-то ему?
– Не ваше дело! – огрызалась я. Что они могли понять про мои отношения с таким непостижимым человеком? Действительно, что? Что, если они сами уже старые, огрубевшие черствые люди. Чем они могут мне помочь?
– Не трахайся без презерватива! Столько сейчас заразы на улице. Зацепишь! – вот и все их советы. Может, они в душе и волновались за меня, но на поверхность из них выходило только презрение и брезгливость. Словно бы вот был котенок, пушистый и игривый. Был-был, да и превратился в тощую облезлую помойную кошку, к тому же брюхатую.
– Невыносимо, я не желаю даже говорить с вами, – отвечала я им взаимностью. Самым ужасным во всем этом было то, что я и сама начала догадываться, что Артем меня не слишком-то любит. Я подумала: как бы я провела эту весну, если бы в моей жизни не было его? Я подумала: не попробовать ли мне? Все равно, вот уже месяц, как Быстров мне не звонит. Что, если оглядеться и постараться прожить весну без него?
Глава 5. Не оставить камня на камне.
Моя большая любовь – большая сказка – закончилась. Сошла на нет, оставив после себя только горечь и разочарование. И одиночество. Такое сильное, что каждый раз я закрывала глаза и до боли ясно передо мной стоял образ Быстрова. Растрепанного Быстрова, усталого Быстрова, хохочущего Быстрова. Его поцелуи, его блестящие в темноте глаза, его картины, его мечты. Его непостоянство и непостижимость. Он, он, везде он. Почему же он не понял, что я его люблю? Почему не стало для него важным черпать силы в моем океане, где каждая капля принадлежала ему? Я корчилась на кровати, тоскуя по несбывшемуся, мои родители молча порицали любое мое действие или бездействие. Театр стал пресным. Не то чтобы он им стал, но для меня, в моем мире ничто не приобретало ни вкуса, ни цвета. Но поскольку он там был, бывал, мог бы быть, я ходила туда по-прежнему, заполняя пустоту внутри себя пустотой вокруг. Каждый новый день проползал в унылом понимании его отсутствия. Нет и не будет. Да и не очень понятно, был ли. Кого я так сильно и щедро полюбила? И насколько я плоха? Вопросы не находили ответов, дни сменяли дни. Я потихоньку забывалась, выползала из паузы бытия, убеждая себя – он ничего не обещал, он никогда ничего не обещал. Что ты ждала, на что надеялась? Как там говорил братец?
– Скорее всего, ты кому-то и понравишься, если очень постараешься. Но с запросами надо поосторожнее. Ты не королева красоты, это уж точно. Бери умом. – Я пыталась брать и умом, и терпением. А еще пониманием, сочувствием, уважением, всепрощением. Но не помогло. Видно и вправду надо было что-то менять в запросах. Артем – птица высокого полета, художник, независимая личность. Любит нестандартную девушку, еврейку небесной красоты. Что же удивляться, что я оказалась не у дел. Не выдержала конкуренции. Однако есть и для меня на этой земле хоть что-то. Кто-то, кто всегда положительно реагировал на любое внимание с моей стороны. Он, конечно, не так красив, не так хорош, как Быстров, но… Быстров – это небожитель. Миша Потапов – щелкнуло у меня в голове. Мишка Потапов всегда бывает под рукой, когда нужен. Всегда смотрит как на чудо. Я не чувствую ажиотажа, когда вижу его, но и больно мне не бывает. Клин вышибают клином. Позвоню Мише, почему нет. Одной быть мне не хочется совсем, тем более теперь, когда я уже имею такой потрясающий сексуальный опыт. И никакой девственности.
– Алиса, ты? – недоверчиво спрашивал он меня, когда я набрала его номер в телефоне. Он всегда смотрел на меня с некоторым недоверием, словно бы я мираж, который вот-вот исчезнет. Это льстило мне. Все-таки, как не крути, пусть и не слишком симпатичный, пусть и с толстыми, вечно по-дурацки румяными щеками, но все же большой взрослый мужчина, который тащится от общения со мной.
– Привет. Чем занимаешься? – легко, словно бы мы с ним прервали какой-то разговор всего пять минут назад, спросила я.
– Да так, собираю радиоприемник.
– Опять? – усмехнулась я. Он вечно собирал и разбирал какую-то муру. Ковырялся в пыльных деталях, не пойми зачем.
– Угу. А ты?
– Я вот тут подумала, что давно тебя не видела.
– За тобой приехать? – встрепенулся Мишка. Мой Мишка, мягкий и удобный. И почему я раньше не хотела видеть его рядом.
– Приезжай. Прямо сейчас.
– Прямо сейчас? – переспросил он. – Почему ты все всегда делаешь прямо сейчас?
– Что все?
– Если ты когда-нибудь решишь броситься со скалы в море, ты тоже сделаешь это прямо сейчас.
– Не плети. Что за чушь? – смеялась я. Я смеялась все время, когда была с ним. В его присутствии было легко, как бывает легко только с теми, кто не представляет для нас никакой ценности. Никакого страха выглядеть как-то не так, или не то сморозить. Никакой ответственности или угрызений совести.
– Что случилось? Ты не вспоминала обо мне почти год. А, девочка Алиса? – смотрел он на меня, мельком отрывая взгляд от руля. Он хорошо ведет машину, ничуть не хуже Артема, мелькнула у меня мысль. А ведь именно он был первым человеком с машиной, встретившимся мне в жизни. Но почему-то я про него совсем забыла тогда. Тогда, когда увидела Артема, сидящего в теплой машине, такого сильного и красивого, посреди дождя. Больно… Как же все это до сих пор больно. И все-таки хорошо, что у Потапова тоже есть машина. Вдруг… Я быстро начинаю мечтать. Всегда очень быстро улетаю в параллельный мир, стоит только найти повод.
– Алло, Алиса? Ты тут?
– Конечно, – рассеянно отвечаю я. Вот бы было здорово, если бы Быстров увидел меня с Потаповым. Я в красивом платье выхожу из машины, небрежно поправляю челку. Мишка помогает мне выйти из нее, протягивает руку. На моем пальчике блестит колечко. Простое, без камней. Тонкое золотое кольцо. Я замужем. Он понимает, что я замужем, что я больше не могу и никогда не смогу принадлежать ему, как у Пушкина. «Но я другому отдана и буду век ему верна».
– Алиса, о чем ты думаешь, – трясет меня за плече Мишка. Я смотрю на него. Конечно, над его имиджем придется поработать. Серьезно. Эти разношенные джинсы не подходят. Только чистые левайсы, и без пятен от машинного масла. А еще лучше – деловой костюм. Отутюженные черные брюки, благородно-коричневого цвета английский твидовый пиджак, рубашка с галстуком. Придется похудеть на десять килограмм. И конечно, не афишировать любовь к радиоприемникам.
– Что? – пробормотала я. – Я думаю, что выпила бы чаю.
– Ты останешься? – с надеждой и глядя куда-то вбок.
– Думаю, да, – обнадежила я. Почему нет. Клин клином.
– Ничего себе, – шептал он, когда мы сидели в его комнате. Он жил с родителями. Мама, невероятно толстая и такая же румяная тетка, отец – молчаливый пожилой мужик с пузырями на трико и с масляными пятнами везде, где только можно. От них пахло пережаренным тестом и чем-то кислым. Может, капустой. Они жили в панельной пятиэтажке на Водном стадионе. Далеко от метро, далеко от меня. Далеко от Артема, что радовало больше всего. У Мишки была своя комната, двенадцать метров, разделенных с миром щеколдой – задвижкой. Маленький барьер, слишком маленький.
– Дверь закрыта? – переспросила я. Мне нравились барьеры. В моей комнате не было такой вот штучки и в нее вламывались все кому не лень. Мама, вечно несущая чушь про то, что я должна безмолвно подчиняться ее «Святой родительской воле». Отец, брезгливо оглядывающий мой творческий бардак, и вообще брезгливый во всем, что касается меня. Брат, бесцеремонный, кричащий: «Хватит трепаться по телефону. Сделай потише свою дурацкую музыку! Прекрати умничать!». Надо было как-нибудь поставить щеколду, но сама я не умела, а просить об этом папу или брата мне и в голову не приходило. Я затыкала уши, я закрывала глаза. Иногда я начинала визжать: «уходите, я не хочу вас видеть».
– А как же, – улыбнулся Мишка. – Можешь не волноваться. Мои не войдут.
– Отлично. Чем займемся? – полюбопытствовала я, делая вид, что читаю обложки, расставленные в стареньком желтовато-коричневом шкафу.
– А чем ты хочешь?
– Не знаю. Не смотри на меня так.
– Как? – покраснел Мишка. Вот блин. Если б он только не краснел.
– Я подумала, что с тобой мне лучше, чем без тебя. – Спокойно и равнодушно бросила я. Мне нравилось видеть растерянность на его лице. Растерянность и страх меня потерять снова. Хоть кто-то боится меня потерять.
– Можно, я тебя поцелую?
– Обычно у меня не спрашивают разрешения.
– И часто обычно тебя целуют? – помрачнел он. Я почувствовала себя настоящей сердцеедкой. Роковой женщиной.
– Бывает, – и пожала плечами. Путь помучается. Поцелуи с Мишей не приносили ничего. Ни трепета, не напряжения внутри меня, шаром растекавшегося от прикосновений Артема. Пружинный диван, колючий плед, страх, что услышат его родители. Подозрение, что не услышать нашу суетливую возню невозможно. Запах Мишкиного возбуждения, резкий и кислый, как мамина капуста. Снова и снова на моей груди шарят пропахшие машинным маслом руки. Пальцы в заусенцах, от напряжения закусана нижняя губа. И моя боль от пятиминутного полового акта, которую сменяла радость от его окончания, удивление оттого, что это так важно для жизни. Мне казалось – предложите альтернативу – и я никогда не стану снова заниматься этим. Но у мужчин нет альтернатив.
– Тебе хорошо?
– Да. – Ведь нельзя отвечать по-другому. Надо беречь мужскую самооценку. Если ты не королева бала, то полюбят тебя только за редкие душевные качества. И хотя в любви Потапова я не слишком нуждалась, никого другого не было. И я говорила:
– Да. Хорошо, – шла в ванну, крадучись, чтобы не наткнуться на его родителей, а там долго рассматривала себя в мутном зеркале. Взрослая женщина. Женщина, которую любят.
– Не так уж и плохо. Но надо придумать что-то еще, – подумала я. Миша Потапов и что-то еще вполне сможет заменить мне Быстрова. Что-то еще только для меня. Я решила научиться играть на гитаре. Нельзя сказать, что только сейчас я решила это. Давно, еще в то время, когда я только и делала, что гуляла по неисхоженным улицам мегаполиса, я иногда натыкалась на людей с гитарами. В переходах, с шапками перед собой. В парках, сбившись в стайки и подпевающих. Просто идущих куда-то со спеленатыми в чехлы громоздкими инструментами. Я смотрела на них и очень хотела тоже заиметь такой талант, такую удивительную способность сбивать вокруг себя кучки людей, напевая разные там «Группы крови на рукаве». Но дальше каких-то диких фантазий дело не шло во-первых за неимением инструмента как такового, во-вторых из-за того факта, что практически весь последний год я сбивалась в кучку сама, и все больше вокруг Артема Быстрова. Так что времени на музыкальное развитие у меня не было, но идея осталась.
– Это твоя гитара? – спросила я у Миши.
– Моя. Я немного играю, – покраснел он. Невыносимо. Хотя потихоньку я привыкала и к румянцу, и к прочим радостям моего статуса. Изо всего этого мне нравился только сам этот статус – девушка при молодом человеке. Смешно – если бы мои родители познакомились бы с Потаповым, они бы однозначно успокоились и принялись бы радоваться моей судьбе. Как же, ведь Миша – простой нормальный парень. Женится, будет тащить домой свой трудовой кусок, пока я в поте лица буду утирать сопли нашим многочисленным страшненьким румяным детям. Я брошу мечтать и займу достойное меня место в обществе.
– Научишь?
– Легко! – обрадовался он. И мы с ним стали тратить уйму времени на то, чтобы установить мои негнущиеся пальцы в позиции трех блатных аккордов, а затем блямкнуть по струнам.
– Не прижимай локоть к грифу, – пыхтел надо мной Мишка.
– Я не прижимаю!
– А тут что? – тыкал он в мою сведенную судорогой руку и мы смеялись.
– Это рефлекс. – Я отводила локоть. Пальцы покрылись болезненными следами от металлических струн, но Мишка заверил меня, что это норма.
– Через неделю на пальцах появятся подушечки. Будет легче, не больно. – И я ждала. Гитара захватила меня гораздо сильнее, чем я могла бы предположить, хотя ничего серьезнее калинки-малинки и яблочка, я не могла сыграть. Но и их я играла со скоростью реквиема. Я напевала:
– Э-э-э-х-х-х я-я-я-ябло-ч-ч-ч-ко-о-о, – пытаясь приладить голос к моим ватным неуклюжим пальцам. Но все равно сочетание моего голоса с моими руками меня потрясала, заставляя стараться больше и больше. В театре тоже были свободные гитары, не очень хорошо «строящие», но для тренировок вполне подходящие. А уж у Миши сам бог велел учиться. Чем больше мы с ним проводили времени, склоняясь над грифом, тем меньше оставалось на интимные контакты. Раз-два и свободна. Можно слушать Мишкины шуточки, перебирать аккорды, смотреть, как он раскурочивает очередной приемник. Он был совсем не плох. Даже хорош, если бы не этот слюнявый секс. Хороший учитель, терпеливый, спокойный. Хороший друг, внимательный и душевный. Нам было хорошо. Может быть, нам в любом случае не было суждено быть вместе долго. А может, я бы и вышла за него замуж через пару лет этого совместного сидения у него в комнатке. Вышла бы только потому, что в его комнате несколько лучше, нежели в моей. Но это не произошло. Случилось то, что случилось, и это было не хорошо не плохо. Это было. Совесть моя молчит, так как сердце никогда не руководствуется ее советами. В конце мая в театре на меня наткнулся Артем. Совершенно случайно. Я забилась в костюмерную, чтобы потрендеть на гитаре. Я стеснялась трендеть на людях, стеснялась сразу всего – и голоса, и неуклюжего медленного бряцания. А костюмерная была идеальным местом уединения – маленькая, набитая тряпками и декорациями комнатка, расположенная в тупике коридора. Я сидела на высоком кофре, смотрела в окно, перебирала ля, соль, до, ре. Минор, мажор. Бряк – бряк. «А не спеши ты нас хоронить». Еле выучила слова, но на всякий случай перед собой держала тетрадку. И вот тут вошел он. Наверное, он уже слышал мои завывания из коридора, так как никакого удивления не высказал.
– Привет, малыш. – Сказал он, а я запаниковала. У меня есть Мишка, мне незачем новые аттракционы от Быстрова. Вот же занес его черт.
– Что, даже не хочешь поздороваться? Обиделась?
– Вовсе нет. Просто я тут занята.
– Ты мило поешь. Не знал, что ты играешь.
– Я только учусь.
– И давно? – поинтересовался он. Незнакомец, вежливый и участливый. Прекрасный и недоступный. Плохо, все плохо!
– Уже больше месяца.
– И кто тебя так хорошо учит? – как-то не к месту ревниво спросил он.
– Один знакомый, – сказала я и предательски покраснела. Наверное, Мишкин румянчик – штука заразная. Но не рассказывать же Артему про Потапова.
– Быстро ты обзавелась знакомыми. – Бросил он и вышел. Я сидела как оплеванная. Интересно, а что он хотел? Чтобы я навсегда себя похоронила? Он же мне не звонил!
– Вот блин, – пробормотала я. Мысли вдруг меня предали и принялись струиться в другом направлении. А вдруг он на самом деле просто выжидал? Он же серьезный человек, что он подумает, если девушка не может его подождать какой-то месяц. Это для меня месяц – как вечность. А в его ритме, при его насыщенной событиями жизни месяц – это крошечный шажок. А вдруг я поторопилась оборвать все нити.
– Что же делать? – запаниковала я. Но Мишка, серьезный и уютный, встретил меня у театра, принялся болтать о том, что кто-то сегодня ему на работе сказал, что им дадут премию. Отвлек меня и я успокоилась немного. Через неделю мы с ним сидели у меня дома. У меня потому, что мои предки вместе с долбаным братцем свинтили на дачу выяснять, не опала ли наша избушка на курьих ножках под тяжестью снежного покрова. Такой ритуал у нас был в моде давно. Обычно на первомай, но в этом году почему-то торжественное открытие дачного сезона было переложено на первые выходные июня. Они уехали, а мы с Мишкой восторженно валялись голые в моей кровати и предавались разврату. Вернее, восторгался, естественно, он, а я тем временем спокойно курила, стряхивая пепел в блюдце и потягивала вино, которое притащил вместе с конфетами мой бой-френд. А впереди нас ждала ночь, настоящая взрослая ночь. Одни в пустой квартире, твори, что хочешь. И вот тут, примерно в девять часов вечера раздался звонок. У меня ухнуло куда-то вниз сердце. Я не знаю, как так получается, но важные или тяжелые события я вижу заранее. Незадолго, порой всего за пару секунд до их воплощения – но чувствую. Не бери трубку – ухнуло внутри меня, но поскольку это была глупая нерациональная реакция, трубку я взяла.
– Привет, малыш. Ты еще помнишь меня? – спросил он так, словно бы это был простой звонок простого старого знакомого.
– Почему нет? – спросила я, словно бы со стороны слыша себя.
– Что ты думаешь, если я сейчас приеду и заберу тебя к себе. – Я замолчала. Минуту я просто не могла выдавить из себя ни слова. Потом перевела взгляд на дверь и прошептала:
– Это плохая идея.
– Почему? – поинтересовался он, а я задрожала, к горлу подступил комок. Если бы я только знала, что ты позвонишь, что ты можешь позвонить…
– Я не одна, – произнесла я и замерла. Артем тоже замолчал. Мы молчали, было слышно, как работает телевизор в моей комнате. Миша. Миша смотрит телевизор в моей комнате, в моей постели. Голый и румяный. А в трубке молчит Артем Быстров. Нереально, словно в фильме Тарковского.
– У тебя кто-то есть? – спросил он каким-то охрипшим голосом.
– Да.
– Я так и понял. Когда я увидел тебя там, на кофре, такую довольную девочку, я понял – у нее кто-то уже есть. Стоило оставить тебя ненадолго, и кто-то тут же нарисовался! – возмущенно шептал Артем.
– Ты не звонил. – Отрешенно пробормотала я. Я не оправдывалась, только сожалела, что в моей комнате лежит голый мужчина.
– Я такой дурак. Я полный дурак!
– Вовсе нет.
– Вовсе да. Я совсем не готов тебя потерять. Ты мне нужна. Я не представляю, как жил весь этот месяц.
– Два, – почти неслышно шепнула я, но он услышал.
– Два? Вот я скотина. Прости, пожалуйста. Я хочу, чтоб ты была счастлива и все такое, но…
– Но?
– Нет. Я не хочу, чтобы ты была счастлива с кем-то там. Она не одна! Представьте себе! Ты моя же ведь девочка, совсем моя. Ты ждала звонка, да?
– Да, очень. А теперь это неважно.
– Важно, – воодушевленно щебетал Быстров. Я, как дура, слушала его и таяла.
– Ты меня любишь?
– Это не имеет значения.
– Я люблю тебя. Не теряй этот шанс! Мы всегда понимали друг друга. Мы были счастливы. Ведь были?
– Да, – разрыдалась я.
– Что с тобой, – раздался голос за моей спиной. Я развернулась. В проеме кухонной двери стоял высокий, перепуганный и как-то нереально бледный Мишка. Никогда в жизни он не был так бледен. Через секунду я повесила трубку и он вновь покрылся румянцем.
– Ничего, – ответила я и села на табуретку. Слезы непроизвольно лились из моих глаз.
– Кто звонил?
– Не важно, – бубнила я и отворачивалась. Видеть Потапова, заявляющего на меня свои права, я не могла.
– Ты ведь плачешь. Расскажи! – я замотала головой.
– Не спрашивай ни о чем.
– Выпей воды, – принялся от кудахтать вокруг меня. Через полчаса, когда я немного начала успокаиваться, раздался звонок в дверь. Звонок в дверь в подобной ситуации был равносилен катастрофе. Это могли быть родители, а они не поняли бы никогда ни меня, ни моих слез, ни сигаретных окурков. И Мишу они бы поняли меньше всего. Мы замерли и постарались раствориться, но звонки не смолкали, разрывая страхом скандала мое нутро. Мишка быстро оделся, открыл окно, выкинул окурки и сел пить чай. Я пошла открывать, трясясь от страха. На пороге стоял Артем.
– Поехали! – сказал он и схватил меня за рука.
Читать бесплатно другие книги:
