За порогом боли Грунюшкин Дмитрий

Макс попытался вырвать у него автомат, но руки Викинга мертвой хват кой держали оружие. Чтобы освободить его, нужно было полоснуть ножом по запястью, но Макс не смог себя заставить сделать это. Он постоял несколько секунд на четвереньках, приходя в себя.

Надо было спешить. Ребята должны скоро вернуться, а в сторожке их ждет Тайсон-Али. На завтрак он им приготовил лишь «маслины» калибра 7,62.

Макс встал и пошатываясь, на автопилоте, побежал по тропинке к стоянке, оставив свой пистолет у остывающего тела Викинга-спецназовца.

Приблизившись к полянке, Макс перешел на осторожный шаг, а потом и вовсе остановился. Очень осторожно выглянул из-за кустов и никого не увидел. Либо Тайсон был в избушке, либо притаился в засаде где-то в лесу. Позволив себе подумать с минуту, Макс двинулся вперед, ежесекундно ожидая негромкого хлопка со стороны ближайших деревьев, вслед за которым придет боль. Наконец он достиг стены сторожки и привалился к ней спиной, ощущая страшную сухость во рту и отвратительный привкус, от которого мутнело в глазах.

И тут скрипнула дверь. Тайсон решил сменить позицию. «Я же забыл зарядить пистолет!» – беззвучно взвыл Макс, и тут же похолодел – пистолета не было вообше. Он остался у трупа Викинга. У Макса подкосились ноги. Из-за угла показался ствол винтовки Тайсона с глушителем. Ствол выдвинулся сантиметров на тридцать и остановился. Тайсон присматривался к болоту.

Взгляд Макса упал на торчащий из стены туристический топорик. Он оставил его здесь, когда обрубал лапник. Аккуратно он потянул его на себя. Топорик вышел из бревна, но сырое дерево скрипнуло.

Ствол винтовки дрогнул. Времени на размышление не оставалось. Стремительно, как атакующая кобра, Макс выбросил вперед левую руку, схватившись за ствол, и рванул его вверх. В ту же секунду ствол дернулся, посылая пулю в небо. Одним движением Макс вынырнул из-за угла и, описав рукой дугу и надсадно вскрикнув, обрушил топор на голову Тайсона. С глухим стуком лезвие пробило череп и застряло в нем, как в мокром пне.

Макс испуганно охнул и отскочил назад. Тайсон выронил винтовку. Его взгляд остановился и помутнел, но он, пошатываясь, остался на ногах. Кровь сплошным потоком хлынула на лицо, превращая его в кошмарную маску. Нервы Макса не выдержали, и он изо всех сил ударил Тайсона ногой в грудь, опрокидывая его наземь. Зрелище стоящего на ногах трупа было просто невыносимым. Тайсон повалился, как доска, не сгибаясь. Рядом с ним, не удержав равновесия, упал на четвереньки и Макс.

Пятясь, как рак, он стал отползать, но тут на него напала такая сильная икота, что его руки подкосились, и он ткнулся лицом в землю.

В довершение всего, с опушки ударила короткая автоматная очередь. Лишь по счастливой случайности пули прошли справа и слева, не причинив Максу вреда. Подстреленным зайцем Макс взвился в воздух. В кровь одним импульсом ворвалась лошадиная доза адреналина и в наклоне, как спринтер, почти параллельно земле, Макс рванулся в лес.

…Алик матернулся. переводя предохранитель на одиночный огонь. Выстрелом в лесу никого не удивишь, но очень немногие охотники ходят на уток с автоматом, поэтому от стрельбы очередями лучше было выдержаться.

Алик от досады стукнул автоматом по дереву. АКСУ – хорошая пушка для ближнего боя, но из-за короткого ствола его точность оставляла желать лучшего. «Ему, и правда, черт помогает!»

Алик вышел на поляну и снова выругался, рассматривая то, что осталось от его бойца. Что случилось со вторым, он не знал, но иллюзий не строил. «Опасный тип!» – подумал он, но, вопреки здравому смыслу, верх взяла не осторожность, а кипевшее внутри него бешенство и, с налитыми кровью глазами, он бросился туда, где скрылся его соперник. Его враг номер один.

Срывая дыхание, сипя охрипшим горлом, Макс бежал, лавируя между деревьями, проламываясь сквозь кусты. Футболка зацепилась за ветку, и Макс избавился от нее, разодрав от ворота до низа. Он уже выдыхался – подводило дыхание, подкашивались ноги, туманом в глазах отзывалось дикое нервное напряжение. Ни о каком отрыве теперь не было и речи, и Макс понимал, что Алик его нагонит. Нагонит и прикончит.

Выскочив на просеку, Макс побежал было по ней, но силы были на исходе, и открытое пространство не давало преимущества. Остатки работающего соображения подсказали ему выход. Не выход даже, а лазейку, оттяжку неминуемого конца на несколько минут. Макс сделал заячью «сметку» – вернулся по следу назад и, собрав все силы, прыгнул через кусты.

Тяжело рухнув на сухие сучья, Макс перевернулся на живот и, постанывая, подтянул ноги, принимая позу эмбриона и дрожа каждой клеточкой. Нет, не от страха – бояться у него не было сил. Просто руки и ноги дергались сами по себе, и это было больше похоже не на дрожь, а на судороги. Кусты, за которыми он прятался, были откровенно жидковатыми, но Максом овладела странная апатия. Даже лежа на рельсах, он бы сейчас не сделал даже слабой попытки отползти в сторону, чтобы пропустить приближающийся поезд. Как во сне он увидел, что из леса выбежал Алик, треща ветками и ревя от возбуждения. Об осторожности он и не помышлял. Впрочем, Макс был в таком состоянии, что не справился бы и с ребенком.

Алик пронесся мимо, даже не взглянув на кусты, где прятался беглец. С большим трудом Макс заставил себя встать и, пьяно шатаясь, побежал в противоположную сторону. Он не видел цели. Куда он бежит? Скоро Алик поймет, что потерял след и вернется назад. И тогда…

Позади Макс услышал взбешенный рев и оглянулся. Метрах в двухстах по просеке стоял Алик и целился в него. Неизвестно, откуда взялись силы на следующий рывок, но и их, все равно, хватило лишь на то, чтобы обогнуть находившиеся впереди кусты.

Просека кончилась. Она упиралась прямо в речку, перед которой теперь оказался преследуемый. Макс споткнулся и ползком добрался до речки. Сполз в воду, чувствуя, как она леденит разгоряченное тело так, что сердце готово было остановиться. Не вполне отдавая себе отчет в том, что он делает, Макс перебрался под небольшой обрывчик, над которым нависали ветки ивы. Ногами Макс уперся в какую-то подводную корягу, а руками вцепился в корни, торчавшие из земли над его головой. Телом он вдавился в обрыв, стараясь вжаться, а лучше всего – раствориться в нем.

Через несколько секунд над головой послышался тяжелый топот ног – Алик добрался до берега. Тяжело дыша, он оглядывался, стараясь сообразить, куда же делся тот, кого он уже, казалось, настиг.

Тело Макса было натянуто, как лук. Чтобы удержаться в неудобном положении, нужно было напрягать все мышцы, а сил и так почти не оставалось. Сухожилия были готовы лопнуть от перегрузки. Несмотря на то, что весенняя вода северной реки была обжигающе холодна, пот крупными каплями катился по лбу и, сливаясь в ручейки, стекал на вздувшиеся мышцы.

Неприятный привкус во рту разросся, сводя судорогой лицо. Это был привкус страха. Жуткого животного страха. Смерть стояла в двух шагах и искала его.

Те чувства, которые Макс пережил в предыдущих переделках, можно было назвать легким стрессом по сравнению с тем, что он ощущал сейчас.

…Что-то похожее переживают парашютисты. Почти никто не боится прыгать в первый раз – все вытесняет чувство восторга от свободного полета. Лишь на второй-третий раз приходит понимание того, что ты с невообразимой скоростью падаешь с ужасной высота, а за твоей спиной лишь кусок материи, которому ты доверил свою жизнь. Страх приходит с осознанием того, что ты на пороге смерти…

…Невыносимо медленно тянулись секунды. Макс краем глаза видел преследователя, стоявшего в пяти-шести метрах слева. Он выжидал. Макс с тоской смотрел на полосу мутной воды, тянувшуюся вниз по течению от того места, где он стоял. Оставалось только молиться, чтобы Алик не обратил на это внимание.

Нога начала соскальзывать с коряги. Макс пошатнулся и, ища опоры, наткнулся правой рукой на нож, все это время висевший у него на поясе Пальцы намертво вцепились в рукоятку. Можно было метнуть нож – Макс это умел – но он еще никогда не бросал его на поражение, и не знал, что последует за этим. Каков эффект от этого он знал лишь по фильмам, но никак не из практики. Риск был слишком велик. Да и промахнуться в его состоянии было легче легкого.

Нога продолжала терять опору. Макс напрягся изо всех сил, стараясь подтянуть ее не производя шума, но тщетно. Сейчас он упадет, подняв тучу брызг, и тогда… Макс заплакал от бессилия. Жгучие злые слезы смешались на щеках с таким же едким потом.

Алик все медлил, и через секунду Макс понял почему. Из-за поворота реки послышался скрип уключин и тихий плеск. Ребята возвращались. Алик понял это раньше и теперь дожидался их. Сейчас лодка появится и тогда заработает автомат…

Из-за зарослей ивы показался нос моторки. На носу сидел Ринат, а Кирилл был на веслах.

Макс почувствовал движение Алика, вскидывавшего свою смертоносную игрушку, и отчаянным жестом взмахнул рукой. Холодной молнией сверкнуло на солнце лезвие брошенного ножа, и Макс обрушился в воду, тут же потеряв всякое ощущение действительности.

Нож вошел Алику точно между ребер, в левую часть груди. Он тихо охнул и, непроизвольно качнувшись, нажал на курок. Пуля вспорола воду, и в следующее мгновение Ринат с испуганным воплем выстрелил. Заряд утиной дроби с пяти метров разворотил Алику живот, бросив его на землю.

Макс, едва не захлебнувшись, ползком выбрался на берег, издавая нечленораздельные звуки, и, вскарабкавшись на пригорок, уткнулся носом в землю. Ринат подошел к телу Алика и, выронив ружье, потерянно побрел в лес. Лайка, обнюхав труп, убежала за ним. Лишь Кирилл сохранил самообладание. Он пришвартовал лодку, стащил с Макса мокрые штаны, отвел его как ребенка к избушке, которая оказалась всего в ста метрах вниз по течению, заставил выпить полный стакан водки, уложил на нары и вернулся к трупу. Оттащил его в кусты и обыскал, забрав деньги, документы и карту. Извлек из раны нож, пристально посмотрел на кровь, стекавшую с клинка, пригляделся к ране и, удовлетворенно хмыкнув, оттащил тело подальше в лес. Возле избушки он проделал то же самое с трупом Тайсона и начал заниматься обедом.

Макс лежал на нарах в избушке, стеклянно глядя в темный потолок. Сначала все тело судорожно подергивалось, нервный тик поминутно искажал лицо. Воспаленный мозг изнутри жег черепную коробку, не в состоянии избавится от нечеловеческого напора эмоций. Даже полный двухсотграммовый стакан «Русской», налитый Кириллом, не помог. Расслабилось только тело, мышцы стали дряблыми и обвисли, а на лбу выступила испарина. Макс никак не мог собрать свои мысли. Они бессвязными роями носили в его голове и ускользали, не давая зацепиться ни за одну. Это были даже не мысли, а горячий набор видений, таких ярких, что они граничили с галлюцинациями, и неуловимых, как сновидения. Минут через десять Мане провалился в сон, больше похожий на обморок…

Кирилл колдовал над ухой. Он сварил рыбу, аккуратно извлек ее из котелка и, завернув в лист лопуха, отложил в сторону, бросил в жирный, но прозрачный бульон крупно порезанную картошку, потом кругляшки лука и горсть пшена, а «под занавес» добавил грамм пятьдесят водки, зелени и специй, и отставил в тень остывать. Позади скрипнула дверь, и Кирилл бросил, не оборачиваясь:

– Ну, что? Оклемался?

Макс хрипловато усмехнулся:

– Да уж! Еще немного, и мне уже никогда не надо было бы бриться.

Что-то в его тоне не понравилось Кириллу. Он обернулся, посмотрел на Макса, и, наткнувшись на горящий воспаленный взгляд с темными провалами вместо зрачков, нахмурился. Он уже видел такой взгляд. Видел не раз, там, «за речкой», как они говорили. И ничего хорошего такой взгляд не сулил.

…На войне не бывает легко. Но самые тяжелые бои – это первые и последние. Последние – потому что боишься нарваться на пулю, уже ступив одной ногой на порог своего дома. И этот безотчетный страх ломал даже железных парней, опытнейших бойцов. Мудрые командиры, не желая калечить психику солдат, за месяц до дембеля аккуратно переставали брать их на задания, находя достойные занятия в расположении части. А первые бои…

Как бы человек ни готовил себя к войне – тренируясь, читая книги и смотря фильмы – действительность потрясает его существо своей ужасной непохожестью на все, самые яркие и страшные, свидетельства. Огонь, страх, кровь, чужая и своя боль, отвратительная, совсем не похожая на киношную, смерть, крики, стоны, грохот, дым, пыль, пот, полная потеря ориентации, чувства времени и действительности, непреодолимое желание упасть, закрыть голову и закричать, чтобы сгинул этот кошмар!

Разные люди по-разному проходили этот экзамен. Кто-то срывался в пропасть страха, едва успев зацепиться за край. Они начинали бояться всего, но опытный наставник /жаль, что таких было мало/ мог вытащить их и заставить идти прямо. Другие ходили по краю пропасти, балансируя, они становились осторожными расчетливыми бойцами, и выживали чаще других. А кто-то падал в эту пропасть и разбивался, сходя с ума. Кто-то замыкался в себе, кто-то страстно влюблялся в жизнь, кто-то уходил в религию или в анашовые райские сады. А были такие, в ком человек внезапно пропадал, уступая место зверю. Не тигру, не медведю и не волку, а жестокому оборотню. Лихорадочный блеск в глазах на жестком суровом лице, твердость и спокойная холодность стекла, которая всегда готова разбиться и разлететься осколками бешенства при самом незначительном точке. Вот приметы этих людей.

И вот такой взгляд Кирилл сейчас видел перед собой. Он внутренне напрягся, но Макс сел у костра и закурил. Руки Макса не дрожали. Он был спокоен. Слишком спокоен для человека, который час назад голыми руками убил несколько человек.

Кирилл еще раз внимательно посмотрел на друга. Что и говорить, нехорошие симптомы. Впрочем, и не самые худшие. С такими людьми вполне можно иметь дело, если уметь контролировать их эмоции. Короче, поживем – увидим.

– Что скажешь? – нарушил молчание Макс.

– Твои действия обсуждать не будем – все грамотно. Того, с автоматом, завалил ты. Точно в сердце. Смерть мгновенная и почти безболезненная. Даже жалко. Но Рината надо «привязать», так что будем считать, что смертельный выстрел сделал он. Макс с удивлением посмотрел на «афганца».

– Он слабак, может расколоться, а так… – начал объяснять Кирилл.

– Это я понял, но…

– Ты что, даже не слышал, как Ринат стрелял? – развеселился Кирилл. – Ну, ты даешь!

– Да ладно… – сконфузился Макс.

– Ладно, так ладно, – примирительно кивнул Кирилл. – Это не главное. Нужен план. Надо убрать два трупа…

– Три, – поправил Макс. – Там, на тропке, еще один.

– Угу, – согласился Кирилл. – Значит три трупа. Надо разобраться с оружием. «Стволы» хорошие, грех бросать. И вот еще… – Кирилл придвинулся поближе, доставая карту Алика. – Смотри, здесь кое-что помечено. Думаю, есть смысл прошвырнуться, а? А вдруг клад?

3а «кладом» вышли на следующее утро. Ринат остался в лагере, ошарашенный и пришибленный сообщением, что он – убийца.

– Молодец, хорошо среагировал, – «ободрил» его Кирилл. – Если ты с ФСБ связан, то это у тебя, наверное, не первый случай. Да, если и первый – привыкай, служба такая.

Из дальнейшего разговора, вернее из обрывочных, как бы между делом, фраз, Ринат извлек, что нож Макса попал в ребро, а он довершил дело. И что крутить бесполезно – два свидетеля и дробь из его ружья – улики неоспоримые. Не мог же знать этот фантазер, что баллистическая экспертиза ничего не даст, так как дробь не сохраняет примет ствола, ее пославшего.

Все фантазии, которыми он жил, вдруг ужаснейшим образом обратились в явь и оказалось, что приключения, о которых он так мечтал, вещь не такая уж интересная, и лучше бы обходиться без них. Но обратной дороги нет. Он убийца. И черт бы побрал этих двух придурков – спокойного, как удав, «афганца» и этого слабака-журналиста. Даже нож бросить не может! И ни слова благодарности, а ведь Ринат ему жизнь спас!

Ринат и понятия не имел о еще двух трупах, лежащих сейчас в болоте, привязанными к корягам…

Парни уже не первый час плутали по лесу. Два крестика на карте-десятиверстке оставались неуловимыми. Друзья перебрались через холодный ручей и вошли в густую поросль кустарника и молоденьких деревьев. Когда-то, наверное, лет пять-семь назад, здесь горел лес. Вокруг торчали обгорелые стволы. А на месте пожарища щедро удобренная пеплом земля выплеснула из себя новую порцию жизни.

Все это росло так густо, что идти было почти невозможно. Макс запутался в ветвях и, подергавшись, вдруг заревел и рванулся с силой раненого самца гориллы. Он выхватил нож и стал рубить направо и налево, одним взмахом срубая по два-три ствола приличной толщины. Кирилл сокрушенно покачал головой и двинулся следом.

Наконец Макс вырубился на прогал между зарослями. Одним концом прогал упирался в ручей, который они только что форсировали, а в другом конце стояла огромная сосна. Кора ее была опалена, но ветви зеленели свежей хвоей. Огонь не смог победить этого лесного патриарха.

Парни подошли к дереву и повалились на траву. Они молча покурили минут десять и, вдруг, Кирилл сузил глаза и, отбросив окурок, подошел к дереву. Он несколько секунд внимательно присматривался, а потом подцепил пальцем пласт лишайника, росшего на стволе, и поднял его, как занавеску. Лишайник закрывал расщелину между могучими корнями сосны.

Макс заинтересованно подошел поближе, а Кирилл, опустившись на колени, засунул руку в отверстие и поочередно вытащил пистолет и два больших полиэтиленовых пакета. В одном из них оказался целлофановый мешок с бурой массой.

– Анаша, анаша, до чего ж ты хороша, – тихонько спел Кирилл и, помяв траву в пальцах и понюхав, добавил. – Среднеазиатская.

– Чуйка?

– Сиди уж, знаток, – иронично посмотрел на него Киря. – Нет, это или таджикская или, скорее всего, «афганка».

Содержимое второго пакета заставило обоих ошарашено присвистнуть. Один целлофановый мешок был туго набит пятидесятитысячными купюрами образца девяносто третьего года, а сквозь прозрачные стенки второго проглядывали серьезные лица американских президентов.

Кирилл опустился на колени и, немного нервничая, вспорол ножом запаянный пакет с деньгами. Достал одну пачку, перетянутую резинкой, отделил несколько купюр и, глупо улыбаясь, посмотрел на Макса:

– Я же говорил – клад! Макс протянул руку, взял другую пачку и принялся ее рассматривать.

– В пачке пять «лимонов», а их здесь не меньше тридцати, это… блин… это же, – голос «афганца» дрогнул. – Это значит…

– Ничего это не значит, – прервал его Макс. – Этими бумажками можно печку растапливать.

– Что?

– Липа. Туфта. Фуфло. Фальшивка, короче.

– Почему? – не поверил Кирилл.

– Смотри, – Макс сложил новенькую купюру пополам и несколько раз с силой провел ногтем по сгибу. Когда он развернул ее, на купюре осталась белая полоса. – Краска осыпается. Это «чеченские» деньги.

– Чеченские? – Кирилл никак не мог поверить, что «клад» обернулся пшиком.

– Ну, так говорят. В Чечне чуть не в каждом колхозе был свой «монетный двор». Поэтому фальшивки сейчас часто называют «чеченскими рублями».

Кирилл расстроено бросил деньги на траву. Макс, тем временем, добрался до мешка с долларами и распотрошил его.

Кирилл грустно следил за его манипуляциями. Макс достал несколько бумажек, долго их рассматривал, тер в руках, щупал, смотрел на свет и на сгиб и, наконец, улыбнулся:

– Что скис, кладоискатель?

– Очень хотелось стать богатым, – невесело пошутил Кирилл.

– Ну, так будь. «Баксы» настоящие.

Кирилл сердито посмотрел на Макса, думая, что тот издевается. Потом взгляд его стал меняться. На лице последовательно сменились недоверие, надежда, опаска и, наконец, восторг. Кирилл взвизгнул и кинулся на Макса.

Как два щенка они катались по траве и волтузили друг друга кулаками, смеясь в голос. Потом, встав и обнявшись, исполнили какой-то дикий ритуальный танец и, наконец, обессилено повалились на землю.

– Ништяк… – блаженно пробормотал Кирилл. – Сколько там?

– Не знаю. Десятки и двадцатки. Судя по объему, тысяч семьдесят-восемьдесят. А может и больше. Пакет-то здоровый.

– А Ринат говорил, что он оружием торгует. Хренушки. «Бумага» и «трава» – это тоже «бабки», и не меньшие.

– А может трава для личного пользования?

Кирилл посмотрел на Макса, как на больного.

– В этом мешке килограмма три. Знаешь, сколько лет они бы это курили?

– Не-а, я не пробовал.

– Поверь мне на слово – это товарная партия.

– Что со всем этим барахлом будем делать? – спросил Макс после небольшой паузы.

– Что? – Кирилл подумал. – Возьмем «баксы» и грамм сто-двести дури, а остальное спрячем в заначку. Вот только куда?

– Сюда же и спрячем, – решил Макс. – Эти трое никому ничего не скажут. А Быня такой пенек, что ему никто такие тайны не доверит.

– Логично, – согласился Кирилл. – Давай «бабки» сочтем?

– Как тебе чешется! – улыбнулся Макс. – Ну, давай!

Еще минут двадцать они потратили на бухгалтерию.

– Ровно сотня, – констатировал «афганец» и нервно почесал кадык.

Макс поднялся на ноги, при этом, громко пукнув, а через секунду оба уже валялись на земле, корчась от смеха.

Парни аккуратно уложили невостребованные трофеи на место, после совещания добавив к ним двадцать тысяч долларов, на черный день, а сверху положили заряженный пистолет.

– Мало ли что? – убедительно мотивировал эти действия Кирилл.

Затем они аккуратно уничтожили все следы своего пребывания на поляне и собрались в путь.

– За вторым «кладом»? – поинтересовался Макс.

– Не стоит, наверное, – возразил Кирилл. – Дело к вечеру, а нам еще домой надо. А сюда мы еще вернемся. В другой раз. Пусть это сюрпризом останется.

«Дорога, дорога, ты знаешь так много…» – насвистывал Макс, вглядываясь сонными глазами в бетонную ленту «московской» трассы. Было пять утра, и минут десять назад они выехали из села. Макс был за рулем. Ленка сидела сзади и потешалась над трофеями охотников – двумя утками, которых они подстрелили уже возвращаясь из своего «сафари». Кирилл вяло огрызался на Ленкины шпильки.

Навстречу то и цело проносились тяжелые лесовозы и разноцветные магистральные тягачи-дальнобойшики. Несмотря на раннее время, трасса была оживленной. «Дорога, дорога, осталось немного. Я скоро приеду домой…»

В зеркале заднего вида показалась красная точка и стала быстро увеличиваться в размерах.

Попутных машин почти не было, и Макс стал приглядываться к догоняющей их машине. Далеко-далеко впереди, на прямой, как воздушная трасса, дороге, прорезающей лес по кратчайшему расстоянию, показалась колонна тягачей, которые теперь даже днем старались не ездить в одиночку.

Красное пятно становилось все больше и больше и, наконец, сформировалось в красный «Джип Чероки».

Без всякого перехода в висках Макса вдруг забухали кузнечные молоты, пальцы на руле хрустнули, и сердце стадо биться короткими мощными толчками.

«Чероки» приблизился. Макс вдавил педаль в пол, и «восьмерка» резко увеличила ход.

– Куда гонишь? – поинтересовался Кирилл, но Макс статуей сидел за рулем, ни на что не реагируя.

Он вдруг увидел, что все вокруг темнеет. Белая бетонная трасса посерела, голубое небо стало лиловым, а ярко зеленые придорожные кусты налились густой синью. И что-то багровое стало опускаться сверху, давя тяжестью веки. «Еще не все, еще не все…» – бормашиной сверлила мысль. Он почувствовал, как холодеет все тело, от пальцев до груди. И лишь голова оставалась горячей и тяжелой, как чугунок с давленой картошкой. Кисти заледенели так, что, казалось, пальцы могли поотламываться, как сосульки. В сердце кольнула ледяная игла ярости.

– Су. С-суки! – прохрипел он, задыхаясь.

– Что? – не понял Кирилл, и начал озираться.

К Максу частично вернулась механическая способность оценивать происходящее. Джип, конечно, не бог весть, какая быстроходная машина, но на переполненном шоссе продолжать гонку не имело смысла. Куда здесь оторвешься?

Макс заметил проселок, уходящий в лес и, чуть сбавив газ, крутанул руль. Машина, едва не перевернувшись на вираже, круто свернула с трассы. Ленка визжала, Кирилл матерился, ничего не понимая.

«Чероки» проскочил поворот, резко, до дымка из-под «гудиеровских» шин, затормозил, с прокруткой сдал назад, и свернул вслед уходящей в лес «восьмерке». Макс вел машину на грани фола, скользя на сыром грунте, подскакивая на корнях деревьев, в считанных сантиметрах пролетая возле стволов, не обращая внимания на крики и брань, наполнившие салон машины. Страха не было. От одной стенки черепа к другой, в вязкой тине злости, вольфрамовой нитью вибрировала мысль: «Дело нужно довести до конца». Они достали его. Достали донельзя. Он не собирался никому причинять боль, и за это его травили, как зайца. Для него даже не предусмотрели возможности защищаться. Просто гнали на «номера» и хладнокровно расстреливали. Он чудом выжил, оказывая сопротивление за гранью нормальных человеческих возможностей. Теперь он хочет уехать, но ОНИ снова хотят его крови. Хрена они угадали! Разъяренный заяц может загрызть волка! Тем более, что он не заяц.

Машина вылетела на поляну, и Макс ткнул ногой тормоз, чуть подкрутив руль. «Восьмерку» занесло так, что Кирилл ударился головой о дверцу. Макс выбрался из машины и пошел навстречу остановившемуся чуть сзади джипу.

Из джипа вывалился Быня. Он упал, поднялся и, достав из машины двустволку, попер на Макса. Ленка и Кирилл увидели, что он взъерошен, помят, лицо залито слезами, глаза опухли, а толстые губы трясутся, как у малыша. Но Макс этого не видел. Ни одной мысли – только глухая чернота и четкая цель в перекрестье прицела.

– Падла! – истерично закричал Быня, держа ружье за ствол, как дубину. – Где Алик, падла?! Что ты с ним сделал? Убью, сволочь! Где он?!

Глаза застилали слезы. Алик был его кумиром, идеалом. Это он вытащил мешковатого нескладного десятиклассника из школьных чмырей. Четыре года возился с ним, учил жизни, натаскивал в спортзале. В люди вывел. Дал работу, деньги, силу. Те девчонки, которые раньше над ним смеялись, теперь ложились под него одна за другой, и хвалились этим друг перед другом, как ночью с Владом Сташевским. Даже отец не значил для Быни столько, сколько Алик. Когда интересы Алика были задеты этим заезжим недоноском, Быня воспринял это как личный вызов. Честный и благородный, как Дата Туташхия, Алик отказался от Быниной помощи. Здесь были замешаны «дела сердечные», и Алик хотел все сделать сам. Он ушел в лес, чтобы договориться с этой сволочью, и не вернулся…

Ленкино лицо исказила гримаса страха и сострадания. Кирилл пытался выбраться из машины, но кусты мешали открыть дверцу. Заплаканный Быня и стремительно идущий Макс быстро сближались. Быня продолжал что-то выкрикивать. Наконец их траектории пересеклись. Ленка только и смогла, что вскрикнуть: «Не надо!»

Быня размахнулся и ударил ружьем сверху вниз. Макс чуть отшагнул влево, и приклад просвистел мимо. Больше шансов у Быни не было. Макс бил коротко, жестоко, наверняка.

Кулаком в печень, локтем в висок. Быня всхрипнул и согнулся. Теперь апперкот снизу в челюсть. Правой под-дых и, когда Быня согнулся снова, сцепленными руками по затылку и, одновременно, коленом в лицо. Быня откинулся, показав кровавую маску. Теперь завершающая серия. Носком ботинка в колено и ребром ладони по кадыку. Потом, рванув за волосы, повалить на землю и каблуком между лопаток…

Макс медленно приходил в себя. Серебряные точки замельтешили перед глазами, в голове звенело. Он отрешенно посмотрел на распростертое перед ним тело и, покачиваясь, вернулся к машине. Кирилл посмотрел осуждающе, но ничего не сказал. Он знал, что это бесполезно. Ленку трясло.

– Зачем? Зачем ты это сделал? Он же… Это же Быня! Он безобидный. Ты же его искалечил!

Макс не счел нужным напоминать, что этот «безобидный» Быня гнался за ними, напал, держа в руках ружье. Он молча сел за руль, завел машину и аккуратно объехал неподвижное тело.

Выехав на шоссе, он остановился, и вышел из «восьмерки». Кирилл рассматривал носки своих кроссовок. Ленка испуганно проводила взглядом возвращавшегося в лес Макса и, все поняв, заплакала.

Макс подошел к Быне и осмотрел его. Он был без сознания, дышал с хрипами, но, по-видимому, был относительно цел. Позвоночник и колено не были серьезно повреждены. Макс заглушил мотор «Чероки», бросил Бынино ружье в салон и подтащил своего стонущего противника к машине, прислонив его к колесу. Порывшись в «бардачке», нашел бумагу и ручку, написал записку и прикрепил ее к ветровому стеклу.

Вернувшись к «восьмерке», он снова сел за руль, не говоря ни слова, и тронулся в дорогу. Он был слишком загружен своими мыслями, чтобы что-то объяснять, не думая, что его действия могут быть поняты превратно. Кирилл молча мусолил сигарету, пуская дым в окно и глядя в сторону. Ленка тихонько плакала, все еще не веря, что все случившееся происходило с ней наяву.

Макс незряче смотрел на дорогу. Ему было больно. Где-то внутри, под ребрами, появилась пустота, как будто хирург-недоучка вместо аппендикса вырезал ему все «запчасти». Что-то в его мире перевернулось, сломалось, стало не так, как должно быть. Что-то бесповоротно изменилось. Колесо жизни повернулось со скрипом и смяло, искромсало то, чем он жил, выворотив наружу глубинный, скрытый доселе, пласт чувств. Жестокий, грубый слой инстинктов. Макс еще не знал, как жить с этим новым мироощущением. Знал только одно – он становиться другим, и от этой перемены ему было плохо. Очень плохо. И никто, никто этого не поймет… Ему стало очень одиноко, почти до слез. И чтобы не дать пути слабости, он сцепил зубы, и заглушил боль злостью…

… Быня сидел, уткнувшись в руль лбом, и плакал. Плакал горько, не стесняясь. Все рухнуло в одночасье. Белое оказалось черным, благородное – подлым. Он плакал от боли, но не от той, что огненной струей разливалась по опухшему колену и гудела в изуродованною лице. Все было гораздо хуже Вся жизнь оказалась предательством, все было ложью.

Но он сразу, нутром, понял, что этот приезжий не врал, что Алик был не тем, каким его знал Быня. Он это чувствовал и раньше, но не находил в себе сил это понять, а теперь от этого деваться было некуда. Да, Алик – бандит, преступник, возможно, убийца. Все это было прекрасно видно и раньше. Эти двое, москвичи, что появились здесь полгода назад и с тех пор постоянно были с Аликом – настоящие головорезы. А частые гости – по большей части кавказцы – которые привозили деньги, но со склада фирмы ничего, кроме пары упаковок пива, не забирали? Быня, на которого была оформлена фирма, чем он гордился до беспамятства, был всего лишь прикрытием. И последний штрих – их фирма никому не платила «страховку» и на них никогда никто не наезжал. Зато на их счет то и дело откуда-то капали подкрепленные липовыми накладными деньги.

Как жить дальше? Пусто впереди, пусто. Не потянет Быня груз самостоятельной жизни без вожака. Хотя, не так все и плохо, может быть. ЭТОТ написал, что Алик с двумя дружками больше не вернется. Значит все, что у них было, остается на Быне. И даже если работать из рук вон плохо, хватит надолго. Склады, забитые товаром, магазины, деньги на счету и двадцать тысяч «баксов» в сейфе – на самом деле, не так все и плохо!

Быня почти успокоился и даже закурил сигареты Алика, лежавшие в «бардачке», кровеня расшибленными губами фильтр «Мальборо». Да, так все и должно было случиться. Сколь веревочке не виться…Хорошо, что все было записано именно на Быню. Понятное дело, искать этого журналиста, как он хотел, Быня не станет. Работать надо. С черновой работой девчонки справятся. На управление надо подыскать кого-нибудь потолковее. Найдутся и такие. Головастых сейчас много, а вот денег на свое дело ни у кого нет. Пусть пользуются моими, и работают на меня. С бандитами, которые, наверняка, появятся, как только до них дойдет слух об исчезновении Алика, он договорится. Пусть даже придется платить – все через это проходят.

Быня принял решение. Выбросил сигарету в окно, завел мотор, охнув от боли в колене, когда нажимал газ, ласково погладил руль теперь уже по-настоящему своего «Чероки», и выехал на шоссе, свернув к селу.

«Черт возьми, и правда, не так уж все и плохо!»

Макс сидел на диване и угрюмо наблюдал, как Ленка ходит по комнате и собирает свои вещи. Ничего не хотелось говорить и, тем более, делать. Хотелось только, чтобы это все кончилось, и она скорее ушла.

…Почти всю дорогу назад они молчали. Сразу по приезду Кирилл куда-то исчез. Макс с Ленкой в натянутом звенящем молчании поужинали и легли спать. Она на диване, он на кухне на раскладушке. И перед тем, как провалиться в тяжелый и тягучий сон без сновидений, но при этом ужасно долгий, он слышал, как Ленка тихо плачет.

Сегодня ее глаза были красными и припухшими, и было похоже, что эту ночь она провела без сна. Она сразу же, без подготовки, сказала, что они должны расстаться и, боясь, что Макс начнет возражать, стала говорить, говорить…Она торопилась, путалась, голос становился все громче и громче и, наконец, она сорвалась и расплакалась. Расплакалась не тем тихим, горьким, безысходным плачем, который Макс слышал ночью, а громким, очищающим и облегчающим душу бабьим ревом. Этот поток слез вымывал из сердца страх и обиду, и после этого напора эмоций она помягчела и, даже, готова была пожалеть о своих словах. Стоило ему подойти и молча обнять ее, прижав ее голову к своей груди и погладить, как кошку, по затылку, легонько почесывая за ухом, как он всегда делал, когда они ссорились… Не надо было ничего говорить, только обнять! И она бы простила ему все – и горечь загубленной любви, и шок от его перемены, и тот страх, который сковал ее, когда он стремительно и неотвратимо шел на Быню, и ужас, когда он жестоко, по-зверски, расправился с этим добродушным увальнем, и то отчаяние и беспомощность, которые ее охватили, когда он с остановившимся взглядом возвращался в лес, чтобы…Об этом даже страшно было думать.

И обида. Обида, жегшая душу из-за того, что он, вернувшись, даже не попытался ничего объяснить, а просто бездушно сел за руль и молча погнал машину, двигая рулем, словно автомат.

Она простила бы ему даже то, что он перестал быть тем, кого она любила…Да, наверное, именно любила, иначе не было бы так больно…То, что из него вдруг, как корд из изношенной шины, выперло то, чего она в нем не видела – холодность, резкость, жестокость. То, что она перестала его понимать. Она бы простила все, но…

Он не подошел, не обнял. Он каменно сидел на диване, отрешенно глядя в стену и сцепив пальцы. И она, всхлипнув последний раз, вытерла глаза и начала собирать вещи. Он не подавал никаких признаков жизни, даже не шевелился и, казалось, не дышал. Он не помог ей снять с антресолей тяжелый чемодан. Глаза были мертвы и тусклы. Ленка растеряла и злость, и обиду, ощущая уже чувство вины, но назад было уже поздно.

Собрав вещи, она позвонила Кириллу по телефону, который он ей дал вчера вечером, и сказала, чтобы он приехал, потому что она решилась на то, о чем вчера говорила. Потом приготовила обед. Позвала Макса, но он никак не отреагировал. Она закрыла глаза и сжала зубы, чтобы снова не расплакаться, теперь уже от отвращения к себе, и от чувства, что сейчас она делает страшную ошибку, которую никогда себе не простит.

Вошел Кирилл, помог ей отнести вещи в машину. Она подошла к Максу и хотела его поцеловать, но что-то ей подсказало, что это было бы уже слишком. Она тихо шепнула: «Прости…», и добавила совсем уже банально, – «И прощай.» Кирилл, тоже чувствовавший себя не в своей тарелке, сказал, что будет к вечеру, и они ушли. Они ушли, и в наступившей тишине их гулкие шаги на лестнице резанули по сердцу Макса сильнее, чем все слова, которые он слышал, как через ватные тампоны.

Он так же безучастно, не вполне осознавая, что происходит, просидел минут десять, пока барьер в его сознании, который появился, чтобы защитить его психику от этого урагана, не начал подтаивать, и в глубине его мозга не зашевелился маленький червячок тоски, одиночества и обиды, который позже превратится в настоящий смерч, высасывающий все соки.

В этот момент и раздался телефонный звонок. Макс медленно протянул руку и снял трубку. Он поднес ее к уху молча, не говоря ни «Алло», ни «Слушаю». Он не в состоянии был произнести ни слова, словно боясь, что его голос разобьет то хрупкое стекло, которое пока не давало ему сорваться. Через несколько секунд трубка ожила:

– Это Олег Максимов?

Макс кивнул, не думая, что это могло бы оказаться хорошим сюжетом для анекдота. И, словно увидев его кивок, голос в трубке произнес:

– Извините, что беспокою вас в такой тяжелый момент, но дело не терпит отлагательства. Посылка от Юрия Николаевича ждет вас, – невидимый собеседник назвал номер камеры хранения и шифр, которые Макс машинально записал, и продолжил свой монолог. – В посылке все необходимые инструменты и материалы. Подробные инструкции там же. Вам необходимо взять такси, но не частника, чтобы не столкнуться с милицией, и подъехать к вокзалу. На этой же машине обратно. Подъедете вплотную к дому, но внутрь двора не заезжайте. Посылку надо забрать в течение двух дней, но чем быстрее, тем лучше. Все понятно?

– Да, – буркнул Макс.

– До свидания. Желаю удачи, – и, через паузу, ехидно, – …в личной жизни.

Макс встал и, двигаясь, как в воде, вышел на улицу не задерживаясь ни на секунду, словно радиоуправляемая модель, подчиняющаяся невидимым сигналам. Выйдя на дорогу он огляделся и увидел желтую «Волгу» с шашечками, в моторе которой копался седоусый мужик.

– Свободен? – спросил Макс, подходя поближе.

– Сейчас закончу, – проворчал шофер, не глядя. – Погоди, если не спешишь. А то у меня искра в землю ушла, уже с час ищу.

Через пару минут таксист нашел-таки свою искру и захлопнул капот. Макс уже ждал его на переднем сидении.

– На вокзал.

Таксист вел машину уверенно, по-таксистски на грани фола, подрезая обгоняемых, ныряя в малейшие промежутки между машинами. Когда он особенно лихо срезал угол на перекрестке на глазах у ГАИшника, который удостоил их только беглым взглядом, Макс спросил:

– А что, ГАИшники вас совсем не замечают?

– Не-а, – ухмыльнулся таксист. – Мы общественный транспорт. Это частники платят по факту, а мы на предоплате.

– Так ведь таксопарк давно уже продан?

– Верно. Но у ментов рефлекс на «шашечки». Эта тачка уже два года, как моя, личная, но я ее не перекрашиваю и «шашечки» с крыши не снимаю. Поэтому я для них – таксист. Ты видел когда-нибудь, чтобы мент автобус тормознул? Пусть даже частный?

– Да-а, – протянул Макс. – Это уж точно. Я когда в Заречье жил, у меня под окнами троллейбусное «кольцо» было. Там частенько троллейбусы на ночь оставались. Так мой дружок раз на вечеринке докопался до одного товарища, который в депо работал, как на троллейбусе рулить надо. Тот весь вечер ему рассказывал. А в три часа ночи он ушел домой, угнал троллейбус и спокойненько на нем доехал на другой конец города. Ни одна собака на него по дороге и не гавкнула, хоть это самое ментовское время. Доехал до дому, бросил троллейбус на дороге и пошел спать.

– Я и говорю – рефлекс. Кому троллейбус нужен? – поддакнул шофер.

Тем временем они подъехали к вокзалу.

– Подожди меня минут пять, – попросил Макс. – Я только шмотье из камеры заберу, и обратно. Ладно?

– Без базара, – согласился седоусый. – В два конца еще лучше.

Макс пошел в камеру хранения, чувствуя, что уже почти пришел в себя и даже может замечать мелочи. Например, то, что «таксист» отпустил его, не взяв залог. Или то, что кулаки «таксиста» были все в масле, а ладони безупречно чистые, чтобы показать Максу, что он действительно копался в моторе, но при этом не пачкать предметы, за которые потом придется браться руками. Грубовато, грубовато. ЧеКа должно работать чище.

Макс быстро нашел нужную ячейку и открыл дверцу, обнаружив там большую черную спортивную сумку. Она была весьма и весьма тяжелой, и Макс с трудом поборол желание заглянуть в нее прямо тут же. Взвалив сумку на плечо, он двинулся к выходу, подбрасывая в ладони «пятнашки», которые теперь выполняли роль жетонов в автоматической камере хранения и продавались по три тысячи рублей, то есть за двадцать тысяч своих номиналов. Максу все это удовольствие обходилось бесплатно, так как дома у него хранилось несколько сотен этих монеток еще с горбачевских времен. Увидев «свое» такси он остановился и задумался.

Его, несомненно, «ведут». В этом нет ничего необычного, но и приятного тоже немного. Макс бросил взгляд на свою ношу. Не хотят ли его взять с «засвеченными» стволами, чтобы повесить всех «глухарей» за последнее десятилетие? Глупо. Он и так был у них в руках. Одиннадцати трупов «за глаза» хватит на громкое дело, и вешать на него еще – явный перебор. Он же не Карлос – Шакал и, даже, не Шамиль Басаев. Ладно, хрен с ними, пусть ведут. Придется потерпеть. И Макс направился к машине.

Обратный путь прошел без происшествий. Макс остановил такси у самого въезда во двор, расплатился и вышел. На въезде стояла «Вольво» коммерсанта с третьего этажа. Макс подошел поближе и посмотрел в тонированное «вольвовское» стекло. «Его» такси стояло все еще на месте и «таксист» держал в руках «уоки-токи». Макс презрительно усмехнулся и пошел домой.

– Шестой – десятому! – вызвал «таксист».

– Шестой слушает. Прием, – произнес динамик сорокаканального «Кенвуда».

– Клиент на месте. Посылку получил.

– Ништяк, – совсем не по уставному отозвался «шестой». – Как обстановка?

– Все путем. Простой он, ни фига не понял.

– Ну, и отлично. Конец связи.

Макс сидел на полу, разглядывая содержимое «посылки», разложенное на линолеуме, и грыз большой палец. Большой палец руки. Он бы с удовольствием укусил себя за большой палец ноги, но мешали давно не растягиваемых связки. В «инструкции» было сказано, что при необходимости он дополучит нужное количество «оборудования» и «запчасти и расходный материал», но и без того «инструментов» хватало на небольшую террористическую бригаду. Вернее, для одного супертеррориста, но на все случаи жизни. Глаза бегали от одного предмета к другому, не в состоянии залюбоваться чем-нибудь одним.

Короткий автомат МП-5 был идеален для ближнего боя, а барабан от ППШ, переделанный под девятимиллиметровые парабеллумовские патроны, вмещавший семьдесят две «маслины», только добавлял идеальности. Для «штурмового боя» ничего нельзя было придумать лучше, чем новенький АКС – 74 с подствольным гранатометом и глушителем. Для целенаправленной охоты предназначалась снайперская винтовка с ночным прицелом, так же снабженная глушителем. Особенностью этой игрушки было то, что после выстрела, при определенном положении флажка предохранителя, гильза не выбрасывалась, а ждала в патроннике, пока стрелок передернет затвор, приготовившись ее поймать. Таким образом, отпадала необходимость после стрельбы искать «улику». Так же идя «тихушников» был незаменим спецназовский пистолет «Гюрза». Макс видел такой в популярном фильме про спецназ, но в руках его еще не держал. Пистолет был плоский, необычной формы, малогабаритный, и не нуждался в глушителе. Вся его изюминка и заключалась в том, что он сам по себе стрелял почти беззвучно. Двуствольный обрез и помповый «Ремингтон» дополняли комплект, но отнюдь не завершали. Пяток противопехотных мин-растяжек, целая связка тротиловых и аммоналовых шашек с взрывателями-детонаторами, прибор ночного видения, одеваемый на голову, кевларовый бронежилет, универсальная кобура, которую можно было прицепить куда угодно, хоть на задницу, богатейший штатовский набор отмычек, дымовые гранаты, газовые гранаты, свето-звуко-шоковые гранаты, и патроны, патроны, патроны… Немудрено, что он чуть не надорвался, таща эту сумку.

Макс натянул на себя белый «броник» на липучках. Он был легким, удобным, нигде не тер, не выпирал. Накинув рубашку, Макс убедился, что даже под ней бронежилет почти незаметен. Если, конечно, специально не присматриваться. Макс тут же решил, что не будет его снимать даже в бане.

Он плюхнулся на диван и, закурив, стал разглядывать особенно полюбившуюся ему «штучку» – армейскую, видавшую виды, «Беретту» с отколотой рукояткой и десятком зарубок на кожухе. Он уже обратил внимание, что и у «Гюрзы», и у «Калаша» начисто отсутствуют заводские номера. Или их делали по «спецзаказу» для чекистских киллеров, или собирали «в гараже» из краденых с завода деталей. А вот «Беретта» явно была в работе. Поразмышляв несколько минут Макс решил, что эту «машинку» отобрали у какого-нибудь западного вояки в одной из многочисленных «горячих» точек планеты.

Макс загрустил. Эйфория от полученных «подарков» постепенно отступала, и он ощутил болезненный укол одиночества. Кроме того, что-то его беспокоило. Макс напрягся и…вспомнил. Сегодня утром этот «связной» извинился за то, что тревожит его в «такой тяжелый момент», а потом пожелал «успехов в личной жизни». А ведь Ленка едва успела закрыть дверь. Макс недобро улыбнулся, одновременно ощутив небольшое разочарование. Не должны «спецы» работать так грубо и глупо. Теперь надо поскорее найти заложенные «жучки». Еще немного поразмыслив, Макс встревожился. Выходит, все, что в этой квартире произносилось – известно «им». Это не есть хорошо. Ой, как не есть!

Макс лихорадочно стал вспоминать, что здесь говорилось такого, чего «им» знать было бы не надо, и схватился за голову. Черт! Нельзя же быть таким беспечным, имея дело с КГБ. Но, трезво пораскинув мозгами, он немного успокоился, поняв, что установить «клопов» они могли только во время его отсутствия. А значит, пока они знают только один секрет – Ленка от него ушла. Ну, и хрен чего они еще узнают. Тоже мне, нашли лопуха! Макс сплюнул на пол и, сунув «Беретту» под рубашку, пошел открывать дверь, морщась от настойчивого звонка. На пороге стоял Кирилл.

– Макс, извини, что так получилось, – виновато начал он, но Макс не дал ему договорить.

– О! Привет! Пойдем-ка, прогульнемся, – Макс вытолкал опешившего «афганца» и, захлопнув дверь, стал спускаться по лестнице. Тому ничего не оставалось, как последовать за ним. Макс забрался в «восьмерку» и, когда Кирилл уселся рядом, распорядился:

– Дуй на Октябрьскую, дом пятнадцать. А по дороге поболтаем.

– Макс, извини. Ты, наверное, не так все понял. У нас с Ленкой ничего…

– С какой Ленкой? – удивленно переспросил Макс, но какие-то неискренние нотки в его голосе заставили Кирилла напрячься. – Не произноси больше этого имени. Я ее больше не знаю. Пусть валит, куда хочет. И я не сопляк влюбленный, чтобы меня утешать. Нравится – трахай. Не надо передо мной отчитываться. Делайте, что хотите. Единственная просьба – не приводи ее туда, где уже нахожусь я. Я не хочу ее видеть, слышать и даже нюхать. Нет ее больше.

Макс закурил. Его пальцы подрагивали. Он сделал несколько затяжек и выбросил сигарету. Курить не хотелось, но надо было чем-то занять руки.

– Ты ее все еще любишь? – неуверенно спросил Кирилл и тут же пожалел, что открыл рот.

– Да пошел ты на хер! – взвился Макс. – Что ты в моей душе копаешься? Ушла – и ушла. Тоже мне, психоаналитик нашелся! Фрейд доморощенный. Любишь – не любишь…Рули давай!

– Я думал, мы друзья, а значит, можем говорить откровенно, – обиженно возразил Кирилл.

– Если мы друзья, то ты больше не заикнешься на эту тему, – Макс сбавил тон, унимая раздражение. – Извини, что наорал, – он через силу улыбнулся. – И я, действительно, ничего не имею против ваших отношений. Она свободна и, более того, она мне не нужна. А тебя я к бабам точно ревновать не буду. Только…на самом деле, – голос Макса стал просительным.-Хотя бы на какое то время – я не хочу о ней слышать ничего. Пусть уляжется. Большой любви у нас не было, – продолжал он с горечью, – но уж больно все получилось одно к одному. И глупо как-то…

Макс перехватил взгляд Кирилла и угрожающе поднял палец:

– Ни слова! Только попробуй меня пожалеть, и я тебе башку снесу!

– Ее очень резануло то, как что ты этого «мешка» так хладнокровно прикончил, – сказал Кирилл, барабаня пальцами по рулю. – Да и на самом деле, не стоило, наверное, делать это так демонстративно, при ней.

– А кто вам сказал, что я его прикончил? – удивился Макс.

Кирилл воззрился на него, не веря своим ушам.

– Я осмотрел его, убедился, что он сам в состоянии выбраться, и в записке объяснил, что он дурак, а шеф его – бандюга и мерзавец. И все.