Имяхранитель Козаев Азамат
– Он убежит, улетит, утечет сквозь пальцы, – шептала в ужасе несчастная, – и я ничего не смогу сделать.
В смятении она бежала к двери, застывала на пороге и, стиснув зубы, возвращалась.
К наступлению сумеречной поры дом в прибрежной части Пантеонии стал напоминать бьеннале абстракциониста. Предметы обихода разбросаны по полу, посреди гостиной откуда-то взялась кухонная утварь; одежный шкаф распахнут настежь и разворочен, а безжалостно скомканные дамские туалеты валяются на стульях, на столе и даже под диваном.
С первой же звездой Палома не выдержала, спешно обулась, подхватила сумочку и, как подстегнутая, выбежала из дома.
* * *
– Они идут, – доложил возмутительно хладнокровный Патра Диего Оломедасу. – Толпы вооруженных людей приближаются к дворцу со всех сторон. Гвардия ждет приказа.
– Без команды оружие не применять, – распорядился шеф охранки. – Бригадира гвардейцев ко мне!
Через минуту командир преторианцев, здоровяк с грустными синими глазами уже стоял перед Оломедасом и выслушивал распоряжения, отмечая каждое кивком.
– Дважды по взводу отрядить на крышу к слуховым окнам над опочивальней императора! А если приблизится к окнам какая угодно тварь – рубить! Снять караулы с наружных ворот, перевести во дворец. Два взвода направить для охраны комнаты связи. Один взвод – в гараж, два – в сейфовую комнату. Печати и ключи не должны попасть к заговорщикам ни при каких обстоятельствах. Остальных людей стянуть к покоям императора!
Иван мрачно взглянул на часы. Выбраться из дворца становилось все труднее и труднее. А через несколько часов встанет полная луна, и мир безраздельно отойдет во власть горгов.
Оломедас оставил кабинет и отправился лично контролировать исполнение приказов. Доктор Август неотлучно находился у постели императора, ловя каждый монарший вздох. К сожалению, Василий пока не выказывал признаков крепкого здоровья; пребывал в беспокойном сне. Хорошо еще, успели отправить домой Карла Густава. Великий мастер гипнотизма все твердил что-то потрясенно о сказках и мифах и обещался «непременно поведать сию чудную историю одному британскому беллетристу». Впрочем, бормотание замечательного доктора мало кто слушал. Не до того было.
Имяхранитель еще раз проверил метательные диски и кистень. Вещицы надежные, не раз проверенные в деле, но вряд ли подходящие для доброй драки с озверевшей толпой. На стене кабинета среди коллекции холодного оружия он нашел два когтистых кастета, обитых изнутри мягкой кожей. Неуставные железки. Не иначе самого его превосходительства Оломедаса личные игрушки. Иван примерил кастеты, остался доволен и, ухмыльнувшись, сунул в карман.
В коридорах стало многолюдно. Взвод за взводом занимал давным-давно определенные позиции. Стоял густой звон алебард – только не тех огромных, что более подходят для открытых пространств, а хищных малых, призванных рубить в тесноте и толчее. Например, в узких коридорах императорских покоев, где более трех человек в ряд не встанешь.
Учитывая значительный перевес преторианцев – пусть не в количестве, а в силе и умении, – дерзкий накат на их строй мог окончиться для наступающих плачевно и кроваво.
– Ты куда? – догнал Ивана голос Оломедаса.
– Скоро полная луна, – имяхранитель многозначительно посмотрел на шефа охранки. – Попробую выбраться.
– Их много, – буркнул Оломедас. – Затопчут.
– Слоны не ходят по ежам, – ухмыльнулся Иван и вытащил из кармана колючие Диеговы кастеты.
– Возьми алебарду, обломок. Сейчас не до следования законам. Грехи – отмолю.
Иван лишь покачал головой. В тот момент, когда он сделал первый шаг в направлении выхода, на весь коридор разнесся голос доктора Августа:
– Император пришел в сознание! К императору вернулся рассудок!
«Доброе предзнаменование», – подумал имяхранитель.
Оглушительное «Виват императору!» заставило дребезжать стены и потолок. Иван неожиданно для себя подхватил бравый гвардейский клич. Потом, уже спускаясь по лестнице, морщился и хмурился, не зная, как объяснить это чудное единение с преторианцами. То ли память на мгновение вырвалась на свободу, то ли слышал где-то.
Огонь факелов и крики во дворе мигом прервали его размышления.
* * *
В самом низу лестницы Иван столкнулся с авангардом распаленной безнаказанностью толпы. Означенный авангард горел желанием ворваться во дворец, подобно урагану. Однако бунтовщики лишь мешали друг другу протиснуться в двери и суматошно размахивали факелами. Двор, видимый сквозь распахнутые настежь двери, пылал яркими огнями, как маковое поле во время цветения. Иван опасливо сделал шаг назад, еще один, а вместе с третьим его шагом первые заговорщики ворвались внутрь.
– Императорский прихвостень! – пролаял кто-то визгливо, указывая факелом на имяхранителя.
– Его величество встал с постели, – ухмыльнулся Иван и, скривив губы, смачно плюнул в толпу. – Псам вернуться на псарню!
Ответное улюлюканье означило крайнюю злобу и кровожадность толпы. Трое самых нетерпеливых бунтовщиков выставили факелы, точно пики, и ринулись на Ивана.
– Лестница ведь, – фыркнул имяхранитель. – Дурачье!
Он прыгнул вперед. Вид летящих сверху шести-семи пудов тренированного мяса вызвал к жизни древний как мир инстинкт. Нападающие закрылись руками. Факелы превратились из грозного оружия в обыкновенные горящие палки. Удар пришелся в того из троицы, что стоял посередине. Иван мгновенно сшиб бедолагу с ног, тот откинулся навзничь. Затылок его смачно и глухо чавкнул на ступеньке. Страшный прямой удар в челюсть вынес второго обладателя факела за перила. Десятки глаз проследили за падением. Затаившая дыхание толпа услышала хруст костей. Третьему противнику Иван двумя ударами превратил лицо в месиво из костяной крошки и мяса – носа, скул и зубов на нем больше не было.
– Повторяю, его величество вернулся во здравие. Псы, марш на псарню!
Толпа роптала. Обломок на лестнице нехорошо ухмылялся. Стадное чувство перевесило доводы рассудка. Тем более что сзади напирали. Смяв хрупкие преграды благоразумия, глупость ринулась ломать и крушить.
Иван отпрянул назад. Устоять против стада не представлялось возможным. Зато на площадке между двумя лестничными пролетами толпу ждал горячий прием. Факелами, доставшимися ему после первой стычки, имяхранитель огородился от врагов, как огненной сферой. Пламя гулко ревело всего в нескольких дюймах от лиц самых несдержанных бунтовщиков. Стоило «хвосту» толпы подтолкнуть «голову», и впередиидущие попали под громы и молнии.
Звонко застучали друг о друга факелы, которые заговорщики бестолково совали внутрь огненной сферы. Двое-трое из них получили огнем и дубьем прямо в лицо. Иван отступил назад, а толпа замерла перед телами на полу. Раненые слабо ерзали, держась за обожженные лица, стонали. Людское море заволновалось, расступилось, и вперед выступили двое.
Эти-то определенно знали, с какого конца браться за оружие. Иван внимательно их оглядел и медленно спрятал усмешку. Ловкие бойцы заговорщиков закрутили такой же огненный вихрь, как Иван несколько мгновений назад, и с двух сторон ринулись в нападение. Имяхранитель принял первую атаку противников классическим манером. Факелы встретились со звонким стуком. Бойцы обменялись серией ударов. Дальше произошло такое, чему не учат в академиях, кадетских корпусах и школах фехтования. Имяхранитель сломал привычный рисунок боя на палках. Просто бросил факелы в лица нападавшим. Те умело перехватили горящие древки еще в воздухе, однако Иван успел прянуть вниз. Вспорол когтями кастетов связки, мышцы и сухожилия на ногах противников. Дикий рев боли перекрыл гул толпы.
Выпрямляясь, имяхранитель спиной принял слабые тычки факелами. Противники, в горячке боя не почувствовавшие боли, еще стояли и даже пытались сражаться. Когтем на тыльной стороне кастета Иван разорвал гортань одному и вогнал шип в висок второму. Не теряя ни секунды, отступил, ухмыльнулся и, хищно оскалившись, плюнул на трупы.
– Псы, на псарню! – хрипло бросил он в третий раз. – На псарню! Вон!
Толпа потеряла остатки здравомыслия. Будто приливная волна хлынула вперед. Ее пенный гребешок «облизал» Ивана, заставив вновь отступить. Утирая кровь из разбитой губы, имяхранитель развернулся и несколькими гигантскими прыжками унесся на три пролета вверх. Оттуда презрительно рассмеялся в лицо человеческому стаду и скрылся за углом.
Стоило армии заговорщиков добраться туда, как он, укрывшись за прозрачным щитом императорского гвардейца, с разгону врезался в «голову» людской гусеницы. Самых нетерпеливых вынесло с площадки, как сухие листья осенним ветром. Иван, разогнавшись, будто скорый «кольцевой», вылетел за перила. В щите, словно в люльке, он угодил в сердцевину толпы. Там буквально выкосил вокруг себя саженый круг. Заговорщики, подчиняясь закону домино, валились друг на друга, как снопы под ветром. Бросив щит и выхватив из-под ног безжизненное тело, имяхранитель забросил труп на шею, будто волк барана. С жутким ревом, тараня нестройные ряды штурмующих, он врезался в дверной проем, забитый человеческим материалом, как горло бутылки пробкой. Выбив человеческую пробку, швырнул изломанное тело в напиравшую толпу и выхватил кистень.
На улице стало просторнее. Основной поток нападающих уже иссяк. Лишь опоздавшие тонкими ручейками стекались к дверям. У Ивана появилась свобода маневра. Стеснять себя он не стал. Жуткий кистень раскалывал мягкие головы, будто переспелые тыквы. Бунтовщики валились справа и слева, точно кусты под медведем. А тем, кто пытался замахнуться для удара, Иван ломал руки вместе с оружием.
– Псы, на псарню! – ревел он, жутко ухмыляясь.
Скоро толпа совсем поредела, и теперь уже он гонялся за убегающими врагами. Несколько человек Иван настиг перед самыми воротами и безжалостно добил. Жалкое подобие стражи, установленное бунтовщиками подле ворот, имяхранитель уничтожил вовсе без затей. Поймал древко алебарды кистенем и прямым ударом слева разбил одному гортань, второго боднул головой в лицо, третьего и четвертого просто снес на землю и добил поодиночке.
Толпа, наверное, уже достигла гвардейских кордонов во дворце. Обломок с жуткой ухмылкой пожелал преторианцам «приятного аппетита».
Один час до полной луны
Дома Паломы не оказалось. Иван позвонил, постучал, подождал, высадил дверь. Прикусив губу, бродил по дому и высчитывал силу урагана, перевернувшего все вверх дном. Не нашел давешней полотняной сумочки и решил, что ураган мощностью в одну взвинченную женскую силу вполне способен произвести разрушения и посильнее. Пристроил дверь в осиротевший створ и стремительно вышел.
Куда может деться малыш-ноктис, если известно, что его материальное воплощение, безусловно, любознательно, непоседливо, как все мальчишки, и, как все мальчишки, «грешит» пристрастием к мороженому и каруселям? Лавка мороженщика? Может быть. Карусели? Определенно. Ноктис малыша вулканически весел. Даже при неподвижных каруселях потехи для него вряд ли станет меньше.
Иван поднял ворот куртки и широким мерным шагом двинулся в сторону парка.
Полчаса до полной луны
– Где мальчишка?
Жуткие ночные призраки, более черные, чем сама темень, что-то от нее хотели. Задавали вопросы об Анатолии. На душе сделалось до того муторно, что тошнота грозилась столкнуть рассудок в пропасть.
– Не знаю… не скажу!
– Так «не знаю» или «не скажу»? – голос шелестел и рассыпался тем зловещим смехом, что страшнее любых угроз.
Руки Паломе выкрутили так, что под лопатками мгновенно заполыхало. Нужное слово само скатилось на язык:
– Дыба…
– Вздыбили… больно… плачется… горько, слезы щипаются… жизнь кончается…
Шелестящий голос медленно ронял слово за словом. И те, будто гремучие змеи, взрезали звуками-чешуями плотную ночную тишину.
– Жизнь проста, как серебряный карт, и понятна, как детская сказка. Я начну ломать вам кости. Чтобы не сойти с ума, вы станете говорить… говорить… говорить. Сначала всякую чушь, лишь бы не молчать. Потом одно за другим полезут слова правды… Поверьте, это так. Стоит вам задуматься над очередной ложью, истина, не спросясь, полезет наружу. Правда ведь не терпит пустоты. Где Анатолий?
– Не знаю! – Палома упрямо стиснула зубы. – Не знаю!
– Лож-ж-жь.
Будто металлическим венчиком прошлись по бронзовой тарелке. Звонкое послезвучие взмыло в прозрачный ночной воздух и медленно поплыло к луне. К проклятой и благословенной полной луне.
Время потекло вспять. Пространство вздыбилось и выкрутилось наизнанку. Нервы встряхнули и погладили против шерсти. Центр мироздания съежился в крохотную точку, плотную, как ком мокрого белья, и горячую, будто горн Илоклета-кузнеца. Пальма истошно закричала. Жуткая боль в ломаемом пальце выкрала ее из этого мира. Пленница отключилась.
– Есть контакт, нет контакта… – прошелестело порождение Тьмы. Из тени под капюшоном полыхнула отраженным лунным светом зеркальная личина.
Палому окатили водой. Вздыбленная женщина сдавленно замычала и тряхнула головой.
– Где Анатолий?..
Палома не могла сфокусировать взгляд, голова кружилась, глаза слезились. Голоса представлялись глухими, будто пропущенными через толстый слой ваты, далекими и совсем не страшными.
– Не… знаю…
Тебя ломают, сама себя ломаешь. Два коротких слова дались невероятным трудом. Ожидание близкой боли парализовало и натянуло все внутри до предела. Зажмурилась и приготовилась кричать.
Что-то просвистело у самого лица, вздыбленные руки дернуло вверх, но несильно и небольно. Мгновение ничего не происходило. Потом кто-то упал на землю, справа и слева.
– Я в жизни многим задолжал, – проговорил где-то сбоку до боли знакомый голос; тяжелые шаги прошелестели в высокой газонной траве. – Кому стрелу, кому кинжал, кому и вовсе острый меч, что взялся сам меня беречь…
Палома подняла гудящую голову, попыталась что-нибудь разглядеть сквозь слезную завесу. Видно было плохо – силуэты неясные, движения смазанные, нечеткие. Зато хорошо были слышны звонкие клевки металла о металл, натужный рев и хриплое сипение. Как ни была измучена и напугана, едкая усмешка оживила непослушные губы. В кои-то веки сказочно обрадовалась тому, что на сволочь нашлась еще большая сволочь. Невероятная сволочь, неописуемо прекрасная сволочь. Сволочь из сволочей.
* * *
Черный капюшон кое-что умел. На рожон не лез, равновесие держал отменно, линию атаки чувствовал, наверное, кожей. Мечом владел просто мастерски. При прочих равных решающее значение имели артистизм, кураж и неописуемая наглость, да вот незадача – весу не хватило демону в капюшоне, мясца на костях. Мослами жидковат вышел. В точке «зеро», когда меч на мгновение замирает, а противник смещает центр тяжести для нового движения, Иван выпустил кистень. Облапил меч противника широченной правой ладонью и, слегка подсев, левым плечом воткнулся тому аккурат в подбородок. Лязгнули зубы, меч остался в руке имяхранителя. Заплечных дел мастера поднесло в воздух и отбросило на добрую сажень.
– Сам дурак, – буркнул Иван, облизывая палец. Порезался, пока с мечом баловался. – И шутки дурацкие!
Бросил меч. Не суетясь, подошел ближе. Поглядел на недвижимое тело. Ухмыльнулся и, резко вывернув человеку в капюшоне руки назад, вырвал их из суставных сумок. Исполнил четко, уложившись в два хода – свел руки перед собой, будто весла на лодке, и широко развел в стороны. Влажно хрустнуло. Враг дернулся и, обмякший, затих.
– Нервы сгорели, – ухмыльнулся Иван. – Сердце лопнуло. Бывает.
Сдернул с ката капюшон, сорвал зеркальную маску, отшвырнул. Лицо ночного палача показалось смутно знакомым – хищное, породистое, с печатью жестокости в линии губ. Кто именно, узнать не смог. Еще один привет из туманного прошлого?
– Осторожно, – имяхранитель бережно снял Палому с импровизированной дыбы.
Несчастную немедленно вывернуло наизнанку. Но и тут женщина осталась женщиной – повернулась к Ивану спиной, чтобы не было видно.
– Ты удивишься, но ничего нового не спрошу. Где Анатолий?
– В Никорнасе… у стариков.
– Идти сможешь? Полная луна… Так, я угадал? Парк?
Полная луна
Ночь. Площадь. Луна. Парк. Печальный синий свет.
Молчали аттракционы, погруженные в гулкий сон. Потерянно стояли качели, дремали воздушные лодки. Лишь центральная карусель возмущала царство покоя. Нет, она тоже стояла на месте, но из-под ее разноцветного шатра слышался веселый детский смех, и таки что-то вертелось. Ребенок, непоседливый малыш, сам носился по дощатому кругу между лошадок, слонов и оленей. Он бегал по кругу, висел на канатах, «скакал» на лошадках и оленях. Горланил ребячьи песенки и ничего не замечал вокруг.
С северной стороны в парк вошла странная процессия – четверо и один. Четверо людей, пятый – ноктис. Серебристый до синевы, отрешенный и как будто слепой. Он смотрел в никуда, в дали дальние, непостижимые простым смертным. Смотрел сквозь людей и предметы, и не было преград его взору. Восхитительно круглая луна глядела вниз с печальной улыбкой, будто извиняясь за этот мир, безжалостный и справедливый до отвращения.
Люди отступили в тень. Ноктис остался на крошечной площади между тремя аттракционами. Отчетливо контрастный в лунном свете, серебристо-черный, он недвижимо стоял посреди парка. Лишь кадык время от времени перекатывался по худой жилистой шее.
Малыш, не обращая на странных посетителей никакого внимания, продолжал без устали носиться между лошадей, слонов и оленей, и больше ничто не нарушало первозданной тиши. До тех пор, пока из лунного круга, прямо из ночного серебристого марева не выткались две снежно-жемчужные тени. Еще мгновение назад их не было, но вот они уже легко трусили вперед. Словно грань света и тени на миг приподнялась, впуская в подлунный мир призрачных тварей.
Старый ноктис что-то почувствовал, медленно обернулся. Да так и остался стоять вполоборота назад. Мог оборотиться легким облаком и унестись отсюда на крыльях ветра. Мог стать серебристым ветерком, но… замер на месте и даже попытки не сделал убежать. Он знал, что ему – пора.
Однако стоило горгам приблизиться к нему на расстояние решительного броска, как с четырех сторон появились люди и громкими криками отогнали хищников от жертвы. Белоснежные звери ушли недалеко, благо никто их не стал преследовать. Остановились, развернулись и медленно двинулись назад, полыхая красными языками в пастях. И снова громкие голоса, стук, снова фиаско. В схватку люди не вступали, просто отгоняли зверей подальше криками и бряцаньем оружия. Но всякий раз горги подходили ближе и ближе. Наконец осмелели настолько, что решились одновременно полоснуть жертву зубами.
Их отогнали и на этот раз. Однако горги, вкусившие жемчужной крови и основательно разозленные, не подумали уходить. Распаленные хищники, больше не обращая внимания на помеху, ринулись рвать, полосовать и кромсать. Бой закипел по-настоящему. Клочья серебристой шерсти повисли в воздухе, брызги жидкого перламутра из ран лунных псов окропили все вокруг. Забыв обо всем на свете, кроме близкой добычи, звери упрямо продирались через стальной частокол к вожделенной цели. Однако силы были неравны. Рыча и поскуливая, лунные звери отступили. Им не дали уйти туда, откуда они появились. С трех сторон их теснили молчаливые люди.
Путь для отступления оставался один – к карусели.
Малыш скакал на деревянной лошадке и распевал песенку о храбрых императорских жокеях, что на большом перасском дерби приходят неизменно первыми. Весело дрыгал ногами и ничего не замечал – ни людей, ни хищников, ни схватки. Когда до предела обозленные горги запрыгнули на круглый помост и с двух сторон ринулись к нему – вымещать кипящую злобу и утолять жажду перламутровой крови, – защищать малыша никто не стал. Проводив лунных зверей до карусели, люди остановились и начали осторожно сдавать назад. Ни словом, ни жестом не тревожа хищников.
Мальчишке некуда было деться. И стать бы ему еще одной жертвой горгов, когда бы не Фанесово провидение.
Среди прочих карусельных фигур на круглой арене возле центральной тумбы затесался нелепый кентавр. В момент нападения на малыша он разделился надвое, будто дождевой червь под штыком лопаты. Лошадь так и осталась деревянным гнедым, а человек, рявкнув, будто экспресс, в мгновение ока встал на пути лунных зверей. Чудовищный удар отбросил горга на несколько шагов. Шатаясь и припадая на левую переднюю лапу, он поднялся и побежал к краю платформы. Из разорванного брюха свисала требуха, на дощатый настил лилась жемчужно-лимонная кровь. Человек придавил коленом второго горга. Ладонью зажал страшную пасть, не давая щелкать зубами. Тварь страшно билась, но пальцы сжимались на ее морде все сильнее и сильнее. Воздух из легких вырывался через щели в пасти, будто паровозный гудок. Наконец страшные пальцы смяли челюсти в крошку. Человек рыкнул, молниеносным движением погрузил коготь кастета под серебристую шкуру и располосовал зверя от грудины до паха, будто ветхую дерюгу.
Так же, как располосовал чуть раньше первого лунного хищника.
* * *
Иван спрыгнул с карусели и вразвалочку двинулся к людям. Те, кажется, от досады собственные зубы в пыль измололи, но изменить ничего не могли. Очень уж быстро все кончилось. Не успели бы подойти и вмешаться, ох не успели бы.
Мгновение Иван и четверка смотрели друг на друга. Затем имяхранитель многозначительно ухмыльнулся и демонстративно стряхнул с рук жемчужную кровь лунных тварей. Жуткие кастеты тускло блеснули в свете луны. Поджав губы, люди молча косились на страшное орудие убийства. Сейчас собственное оружие отнюдь не казалось им настолько уж смертоносным. Секунду спустя, не рискуя поворачиваться спиной к чудовищному обломку, все четверо попятились и исчезли в тени зарослей.
Палома наконец добралась до парка. Сама не своя от счастья, она что-то лепетала и прижимала ноктиса малыша к себе.
Обломок легонько хлопнул взрослого ноктиса по плечу:
– Извини, старик, в следующий раз. Сегодня просто не твой день.
– Ночь, – поправил ноктис Ивана. – Но ты ошибаешься. Это была моя ночь.
– Так уже ночь? – с деланным изумлением протянул Иван и поскреб загривок. – Ты гляди, как время бежит!
Утро
Большой крови во дворце удалось избежать. Обошлось малой.
Впрочем, эта расплывчатая формулировка никого не могла ввести в заблуждение. Иван шел за Оломедасом по опустевшим коридорам дворца и все косился на бурые потеки на стенах и полу. По всему выходило, что толпа заговорщиков форменным образом попала вчера под поезд. Так оно, собственно и было. Известно, что императорская гвардия – самый скорый поезд на всем Перасе.
– Сколько? – ухмыльнулся Иван, кивая на темно-багровые пятна под ногами.
– …адцать, – невнятно просипел шеф охранки. Командуя гвардией, сорвал голос.
– Сколько, сколько?
– Ну-ка брось придуриваться! – беззлобно огрызнулся Диего. – Ты лучше своих крестников считай! Хорошо, алебарду не дал!
– «Возьми алебарду. Отмолю грехи», – скривив губы, передразнил Иван.
– Уберег Фанес всеблагой от глупости! Спасибо тебе, божечка! – Оломедас картинно сотворил обережное знамение и тут же шепнул: – Тс-с-с! Пришли! Он все еще слаб, так что полегче!
Император, белый как мел, возлежал на ворохе подушек и еле-еле держал глаза открытыми.
– Ваше императорское величество!
Иван и Оломедас, щелкнув каблуками, резко кивнули. Но если шеф охранки в своем мундире смотрелся в этот момент донельзя естественно, то Иван в полотняных штанах, суконной куртке и пробковых туфлях являл эталон нелепости. Огромный, небритый, с разбитым носом и подбитым глазом. С неизменной ухмылкой и острым, пронизывающим взглядом. Нет, обломок никак не вязался с представлением о гвардейской выправке.
– Это он? – чуть слышно произнес басилевс.
– Он!
– Подойдите.
Иван подошел. Василий долго собирался на одно единственное слово.
– Благодарю.
Ни на что больше монарших сил не хватило. Император сполз по горке подушек и закрыл глаза.
– Ладно, расскажу, – буркнул шеф охранки, уже вне покоев басилевса. – Не то подожжешь тут все своими серыми гляделками. Едва вывели Ваську в коридор, толпа оторопела. А стоило их императорскому величеству разомкнуть уста и провозгласить здравицу во славу своего терпеливого народа, как все побросали шапки вверх и, чествуя законного государя, с песнями удалились.
– Так и было?
– Почти, – беззастенчиво врал Оломедас. – Правда, несколько особо экзальтированных почитателей монарха упало от переизбытка чувств. Обморок.
– А юшка, стало быть, из носа пошла? – Иван, усмехаясь, кивнул на кровавые разводы на стенах, потом задрал голову. – И, разумеется, потолок заляпали совершенно случайно?
– Даже не знаю, как получилось. – Диего, дурачась, пожал плечами. – Зато, наоборот, точно знаю, что не получилось. В парк мои оболтусы все-таки опоздали. Даже представить боюсь, что случилось бы, не окажись ты расторопнее всех. Узнал тех четверых?
Иван посерьезнел и сощурил глаза.
– Принцы, – только и шепнул одними губами.
Впрочем, Оломедас понял его превосходно.
– Гастон, Фридрих, Александр и Юлий, – понимающе кивнул шеф охранки. – Василий жаждет набросить на каждого пеньковый галстук. Но я не уверен, что удастся доказать их причастность к попытке переворота. Слишком хитрые лисы.
– А обломок, разумеется, не свидетель, – усмехнулся Иван. – По определению. Да я и не хочу. Малыш Ромас в безопасности, а на остальное – плевать. Хоть прорви тут у вас канализационные трубы, все разом.
– Когда ты их с Паломой отправляешь?
– Вернусь домой и сразу отправлю. Пусть успокоятся. А между прочим…
Иван, усмехаясь, прервался и исподлобья взглянул на шефа охранки.
– Чего замер? Ну? продолжай.
– Не далее как час назад я имел беседу с их превосходительством придворным прорицателем Илли.
– Он останется жить? – полушутя вопросил Диего.
– О, да! Жив, здоров и предельно доволен жизнью. Кстати, их пьяное превосходительство клятвенно побожились, что пророчество о маленьком Ромасе – истинная правда. От первого слова до последнего. А я склонен людям верить!
– Так вот откуда у придворного прорицателя свежий синяк, взгляд затравленной лисицы и кристальная трезвость во взгляде! – понимающе прошептал Оломедас и едва не расхохотался. – Вера в людей порой творит чудеса.
* * *
Палома и Анатолий стояли у портала в квартире Ивана и смущенно прощались с хозяином. Пятерка агентов охранки находилась при спасенных неотлучно.
– Куда подашься там ?
– Не знаю. – Палома пожирала Ивана глазами, а малыш все порывался освободиться от объятий матери и влезть в чудной аппарат. – Станем путешествовать. Пусть растет спокойно. А когда вырастет…
– Там и поговорим, – продолжил Иван. – Глядишь, и впрямь повезет с мальчишкой Перасу.
– Ты ничего не хочешь спросить? – Палома ждала от имяхранителя одного единственного вопроса. Того, что мог бы перевернуть ее… да что ее – несколько жизней!
– Боюсь, – усмехнулся Иван и повторил для пущей значимости: – Боюсь.
– Раньше ты ничего не боялся, – прошептала Пальма. – И никого. А уж наглости в тебе было… Мог закадрить любую девушку, даже Ро…
– Тут, на Перасе, малыш в опасности, – перебил ее Иван, пряча глаза. – Нельзя вам оставаться. Пусть пройдет время, а там поглядим.
Палома сердито дернула плечом и, ухватив Анатолия за руку, шагнула в раскрытую дверь лифта. Иван передал ей дорожные сумки. Закусив губу, бросил прощальный взгляд на женщину и ребенка. И решительно захлопнул дверь. Все.
Все.
Потом имяхранитель проводил агентов охранки (подчиненные Оломедаса попрощались с ним весьма сочувственно, как простые люди, а не как официальные лица), подтащил стул к открытому окну и, оседлав деревянного скакуна, забросил ноги на подоконник.
Врывающиеся в комнату порывы ветра несли с собой шум города. Мальчишки под самым окном играли в пристенок. Сердито и басовито урча, по улице протарахтел автомобиль. Разносчики газет бойко предлагали вечерний номер «Горожанина».
– Кхе, кхе, – кто-то сипло прокашлялся за спиной. – Прошу простить, но дверь была открыта.
– Что-то случилось? – не вставая со стула, Иван обернулся. – Дражайший Якко Волт! Мне кажется, вы чем-то взволнованы. С нас взыскали огромную недоимку? Вы не обидитесь, если я не буду вставать? Устал неимоверно!
– Что вы, что вы! Конечно, сидите! – финконсульт довольно потер руки. – У меня очень хорошие новости! Знаете ли вы, что подушный налог теперь можете платить вполовину меньше, чем прежде? Вполовину меньше! Я покопался в налоговом уложении и обнаружил крохотную лазейку, куда мы смогли нырнуть. Очень интересное положение! Оно касается авторского права. По закону вы способствовали творческой деятельности полноименных, которых спасли от зубов горгов. И таким образом являетесь соавтором-компаньоном в тех делах, которым они посвятили себя после спасения! Я подал соответствующий запрос в коллегию юстиции – вот ответ! Вы признаны соавтором полноименных, бывавших под вашей охраной! Поздравляю! Вы фактически полноименный, при отсутствии Имени! Феноменально!
Иван устало кивнул:
– «…И каждый день мне снова внове, готов узнать – не узнаю, и все старо, и голос крови низводит оторопь мою».
ДЕЛЬТА
…На расстоянии шестнадцати морских миль Столбовой-и-Звездный опоясывает кольцо Сорока Четырех островов (называемых также «землями»), похожих один на другой, точно бобовые зерна из одного стручка. Сорок четыре гладеньких бобовых зерна, обращенных вогнутой стороной к Столбовому-и-Звездному, площадью со средний европейский город каждое. Среди них найдется пяток Рудничных, пара Механических и пара Кузнечных. Имеются Мануфактурный старинный, Мануфактурный новый и Земля Тонких Шелков. Стеклодувный. Фарфоровый. Неполный десяток Многоукладных островов, именуемых предельно невзыскательно: М-1, М-2 и далее до девятого. Большинство же остальных островов занято под сельскохозяйственные посевы и выпасы для скота. Это – Житные Земли. Населяют их, соответственно, земледельцы и животноводы. Нивы там тучны и изобильны, тучен скот, тучны пастыри, тучны хлебопашцы, виноградари, птицеводы, их собаки. Тучны кошки. Даже крысы и мыши толсты и неповоротливы. Подчас кажется, что и сама тамошняя жизнь не идет, а лениво топчется на месте, подумывая: ах, сколько можно суетиться, не пора ли, наконец, прилечь? Впрочем, то же самое (с разной степенью приближения) можно сказать и о прочих упомянутых нами островах.
Однако есть среди сорока четырех бобов-близнецов несколько мест, совершенно лишенных подобного элегического течения бытия.
В первую очередь, бесспорно, заслуживает упоминания мрачный Погребальный, представляющий собой один грандиозный крематорий. Стоит выдолбить в его горячем базальтовом теле яму глубиною чуть больше человеческого роста, как каменное крошево на дне ямы зашуршит и посыплется вниз, будто в воронку. Будто в песчаную ловушку муравьиного льва. И если вы не поспешите отшатнуться, то услышите жуткий гул, в лицо вам пахнет нестерпимым жаром, вырвутся языки пламени. Вы успеете заметить глубокий колодец с гладкими стенками и величественное течение кроваво отсвечивающей лавы на его дне, после чего боль на обожженной коже волей-неволей заставит вас убраться подальше. Подобных ям (все они строго сочтены Коллегией кремации и оборудованы надежными опечатываемыми заслонками из металла с асбестовой подложкой) на Погребальном множество. Человеческий ли, звериный ли труп (как вариант – живой ченловек) сгорает в таком горне дотла за считанные мгновения. Не остается и пепла.
Усопших привозят на остров спустя сутки после остановки сердца на багровых и черных барках с багровой и черной парусной оснасткой. Барки увенчаны черно-белыми вымпелами – длинными-длинными. Когда они полощутся по ветру и резко хлопают тонкими концами-бичами, дыхание перехватывает от скорби по тем, чей путь, как бы ни был долог, увы, завершился. Разумеется, не все умершие прибывают на Погребальный под траурными парусами и под канонаду салютующих вымпелов. Многие отправляются в последний путь на весельных лодках перевозчиков-харонов, отмеченных только черно-бело-красным флажком на корме. Бывает, останки транспортируются «труповозкой» – пропахшей разложением грязной посудиной, где сам экипаж давно уже напоминает внешностью постоянных «пассажиров». А иных покойников, упакованных в плотную бурую дерюгу с желтой полосой на боку, доставляют ночами скоро и тайно на моторных катерах люди, чьи лица скрыты зеркальными масками. Это прискорбные гонцы Коллегии общественного здоровья. Случается, внутри дерюжного свертка различимо шевеление. Но погодите вздрагивать в ужасе. Здесь, на Перасе, далеко не всё, выглядящее живым, таковым является, но порой чем-то, жизни откровенно враждебным.
На память родственникам умершего, если таковые существуют, погребмейстер выдает тонкую пластину оплавленного камня с выбитым на полированной грани именем, датами рождения и смерти. Никаких надгробий. Ни для кого. Вне зависимости от способа прибытия на остров, способ захоронения тел неизменен и одинаков для всех: колодец в базальте, подземное пламя. В одном и том же горниле могут последовательно обратиться в дым родовитый эвпатрид, испустивший дух в канаве колон и самоубийца-обломок. Ибо Погребальный – единственное место внутри Пределов, где реально кончаются все различия… Следует заметить, так было отнюдь не всегда. Однако после сравнительно недавней пандемии У-некротии, когда тысячи мертвецов-упырей полезли из земли в поисках живой плоти, прочие способы погребения строжайше запрещены чрезвычайным указом Императора Перасского Василия XVIII.
Следующим претендентом на звание беспокойной земли выступает Химерия. Девственные леса этого острова (крупнейшего из сорока четырех и стоящего несколько наособицу) заполнены жуткими тварями всех размеров и различных степеней разумности. Существа непрерывно пожирают один другого, а случится встретить человека – не побрезгуют и им. Строгой научной классификацией чудовищ никто никогда не занимался, и общим чохом их нарекли химероидами. Остров считается запретной территорией, а, следовательно, влечет к себе всяческих искателей приключений, охотников и просто идиотов. Возвращается с Химерии только каждый четвертый из испытателей удачи. Впоследствии еще половина умирает от ран и неопределимых (к счастью, всегда незаразных) болезней. Выжившие авантюристы могут хвалиться великолепными шрамами и экзотическими трофеями вроде чучел или черепов химероидов. Впрочем, за большинство таких трофеев можно очень просто угодить прямиком на другой остров. На крайне безрадостный остров Сибирь-Каторга. Химероиды строго охраняются законом, поэтому трофеями не кичатся. Для похвальбы остаются шрамы. Не так уж мало для идиота.
Кроме Сибири-Каторги существует земля не менее, а возможно, и более печальная: остров Покоя и Призрения – обитель калек и уродов, изгоняемых перасским обществом из своей здоровой среды поистине беспощадно. И если отсутствие у периона, например, пальца (двух, трех) еще кое-как терпится, то отсутствие всей кисти – никогда…
(М. Маклай, М. Поло. «Стоя у границ безграничного»)
ПЯТНА НА СОЛНЦЕ
Я люблю тебя, дьявол, я люблю тебя, бог,
Одному – мои стоны, и другому – мой вздох…
Константин Бальмонт
Меланхолия + оптимизм
…Ну, хорошо, предположим, что я на самом деле дура. Даже непроходимая дура, как об этом твердят соседи, но зачем кричать об этом на каждом углу? Впрочем, плевать! Я достаточно высока, чтобы смотреть на разносчиков нелепых сплетен сверху вниз. Еще и глаза сделаю блюдцами – такой неописуемой синевы они не увидят нигде, кроме как в небе, и вот тогда мы посмотрим, кто дура, а кто – просто непроходимый завистник.
Жизнь не удалась. Увы! Мало того, что я высока и по здешним меркам уродливо синеглаза, так в добавление ко всем «грехам» еще и не замужем, и это в свои-то тридцать! С такой-то статью! По прошествии мало-мальски разумного времени, необходимого для раздумий, вердикт соседей последовал незамедлительно – стервь! Определенно, стервь, замуж которую не берут из-за врожденного сволочизма и неуживчивости характера! Особо могу отметить супругу бакалейщика со второго этажа, ядовитую половину торговца пшеницей с третьего этажа и жену начальника какого-то отдела из префектуры. Это прелестное трио отточило орудие пыток (читай – языки) до крайнего предела совершенства. А что прикажете оттачивать мне? Меч? И рада бы, да невозможно. Вот и точу карандаш, а страдает в результате всего бумага, которая, как говорят, выдержит все.
Пошел третий год моего заточения в этом престижном доме, каковой, впрочем, мало похож на неприступную башню, где томится в собственном соку красотка на выданье. Красотка есть – извольте любить и жаловать, на выданье – факт, поспорить с которым невозможно, а башня представляет собой многоквартирный дом, куда доступ относительно свободен (у нас есть консьерж – суровый дядька с моржовыми усами). Однако принцы сюда отчего-то не спешат. Может быть, не знают? Мне трудно об этом судить, еще более невозможно расписать все окрестные заборы сообщениями вроде: «Последняя гастроль! Несравненная мадемуазель Мари! Спешите видеть! Последний шанс выйти замуж! Слезы в три ручья и прополка собственных волос гребешком!» Смешно? Может быть, но мне хочется плакать.
А заезжие принцы нам ни к чему, как говорится, хватает и своих. Живет на седьмом этаже экземпляр, при одном виде которого у меня подгибаются колени, а во рту сохнет, как при лихорадке. Милая бумага, излишне говорить, что я пыталась избавиться от этой напасти всеми известными мне способами; изнуряла себя работой (шитье до зеленых звездочек в глазах), физическими экзерсисами (у дам света оные как раз входят в моду), даже путешествовала в надежде забросать старые душевные раны свежими впечатлениями. Тщетно. И должна честно признать – прятать в себе бабье мне становится с каждым днем труднее. Оно лезет из меня, как пух из распоротой подушки, не хватало только одним прекрасным днем броситься предмету воздыханий на шею! И клянусь Фанесом всеблагим, я недалека от этого.
Иные полагают для себя делом чести пристроить меня замуж. И ладно бы грешили этим только родители, ма и па, милые старики, их тревога мне понятна, но какое дело до меня старой генеральше с третьего этажа? Форменным образом устроила смотрины, потенциальный жених разве что в рот мне не заглядывал, как породистой кобыле. Ростом по плечо, тщедушен, бит жизнью, серый и незаметный одноименный. Я лишена дурацких условностей, вероятно, потому и заслужила репутацию дуры. В нашем обществе, а уж тем более в нашем кругу выделяться подобным образом не принято, даром, что предмет моих воздыханий не полноименный и даже не одноименный – просто обломок. Немногословный, хотя болтают, что язык у него остер как меч, неторопливый, хотя опять же болтают, что в нужное время он подметки на ходу режет; вроде, не дурак. А что обломок… Полноименная и обломок – экзотический был бы союз.
Эх, мечты, мечты, где ваша сладость…
Меланхолия + надежда
Милая бумага, сегодня, выходя на улицу, я чуть не сбила с ног обломка с седьмого этажа! Нос к носу мы столкнулись на входе в подъезд, и не будь я рыжей, он, как пить дать, заметил бы мое смущение. Впрочем, бессовестно себе льщу, сбить его с ног я никак не могла – просто разбилась бы, как о стену. Голос его хрипловат и низок, и подозреваю, что Иван (так его зовут) поет баритональным басом. До чего же он здоров! Никогда не считала себя маленькой, но рядом с ним… слов просто нет, и в данном случае красноречивое многоточие, по-моему, уместнее всего. Жесткий, колючий взгляд, глаза серые, как хмурое небо, притом, что сам брюнет, а кожа – как у основательно загоревшего блондина. Таковых внутри Пределов немного, оттого и запомнила это броское сочетание на всю жизнь. Коротко буркнул мне «привет», облапил ручищами, дабы я не упала (по-моему, он сам испугался, что снесет меня), и кое-как мы разминулись. Никогда до этого мы не общались так тесно, и надо ли говорить, что потом я несколько минут вспоминала, куда иду, так все перемешалось в голове?
Меланхолия + отчаяние
Жаль, что мне не пятнадцать лет. Полжизни назад я без зазрения совести подстраивала бы наши случайные встречи в парадном каждый день. Куда все уходит? С возрастом мы делаемся глупее?
Сегодня утром супруга профессора имперской академии наук с четвертого этажа, дородная дама с высоченной прической на тыквообразной голове, приняла эстафету от генеральши. Теперь ее очередь выдавать меня замуж. Опять смотрины. Интересно, найдется ли на всем Перасе место, где я могла бы скрыться, и там, в глухом медвежьем углу, избежать участи коровы на торгу в базарный день? Опять очередной покупатель! Вежливо откланялась и кивнула. Отнекиваться выйдет себе дороже, а так отделаюсь за один раз.
– Милочка, думаю излишне напоминать, что Оливио – господин глубоко порядочный, и ваш туалет должен строго соответствовать правилам приличия! – заявила мне профессорша в утро смотрин.
Я – милочка. Каково? И это притом, что «милочка» смотрит на свою «благодетельницу» сверху вниз.
– Отрекомендую вас моему парикмахеру, – заявила профессорша. – Весьма достойный мастер. Сделает из вас куколку, а ваше Имя заиграет, словно бриллиант в дорогой оправе!
Из меня сделают куколку, а Имя заиграет… Оперетта какая-то, водевиль, не иначе! Имя такое же рыжее, как я, всем кажется, что волосы у меня просто сияют, как от дорогого шампуня, причем до сих пор никто не удосужился поинтересоваться, чем таким особенным я наделена. Впрочем, у нас не принято слишком глубоко лезть в душу, за что и люблю Перас в меру сил.
Хоть что-то полезное вынесла из этой затеи со сватовством. Парикмахер оказался действительно мастером своего дела, Имя и впрямь заиграло. Сделал мне на голове «девятый вал», так называлось то произведение искусства, с которым я вышла из дамского салона в свободное плавание. Имя приглушенно мерцало в просветах между прядями, и казалось – это солнце запуталось в волосах, запусти руки в локоны – обожжешься. Одного не пойму, что не понравилось дему Оливио, и почему сей уважаемый господин ретировался, едва меня увидел. Выдержал протокольные двадцать минут и быстренько сбежал. Сказать, что сожалею? – ничуть не бывало. Скорее, рада. По всему выходило, что этот Оливио – страшный зануда, и еще неизвестно, кому из нас повезло, что все так закончилось.
Переходящий вымпел свахи теперь отходит супруге доктора Фламмо с седьмого этажа, ее очередь устраивать мою личную жизнь. Седьмой этаж, седьмой этаж… цифра для меня просто магическая. А с недавних пор, милая бумага, я озабочена простой, но до смешного гениальной мыслью: а почему никто не устраивает личную жизнь Ивана? Почему никто не гонит его на смотрины, почему не таскают к нему девок пачками? Обломок? Ох уж мне эти условности! Весь дом угрюмо провожает его мрачными взглядами в спину, но в глаза ни одна собака лаять не осмеливается! Даже супруга бакалейщика со второго этажа, даже ядовитая половина торговца пшеницей с третьего этажа и даже жена начальника какого-то отдела из префектуры. В нем нет той обломьей обреченности, что столь характерна для их брата. Признаков душевного нездоровья также не наблюдается, пожалуй, даже наоборот, жизнь у него бурная и насыщенная. Если я правильно «прочитала» важных господ в автомобиле, который подкатил как-то к подъезду, – не иначе вся Охранная канцелярия сопровождала нашего обломка до дверей! Во всяком случае, Диего Оломедаса я узнала, слава Фанесу, глаза у меня пока на месте! Всесильный Диего разговаривал с Иваном запросто, по-приятельски, и, похоже, недобрая слава «обломков» не волновала главу охранки совершенно.
И все же, почему никто не устраивает личную жизнь Ивана? Я категорически не возражаю, если генеральша или профессорша одним прекрасным днем потащат меня на смотрины на седьмой этаж. Только бы колени не затряслись, а лицо не изошло пунцовым заревом!
Может быть, обронить вскользь эту гениальную мысль?
Коварство + азарт
Не сказать, что я сую свой любопытный нос во все щели, но, милая бумага, не заметить рядом с Иваном той эффектной дамы с царственной осанкой было невозможно! С грустью отметила у себя чувство ревности. Подумать только, я не имею на обломка с седьмого этажа никаких прав, а уже ревную! Или это агенты охранки заразили меня инфлюэнцей филерства? В тот день к Ивану сплошным потоком шли посетители, и красотка объявилась в конце дня, едва не под самый закат. Днем консьерж поведал мне, смешно водя пышными усищами, что пускать на седьмой этаж велено всех, кто предъявит газетный листок с объявлением о найме, так вот: предпоследним оказался смешной толстяк, а последней – она. И отчего-то мне подумалось: «Нет, объявление тут ни при чем».
После того парада посетителей обломок исчез и появился лишь несколько дней спустя в компании агентов охранки. И с ним та девушка. И ребенок. Не знаю, кто они друг другу, но эти трое смотрелись до того живописно, что до сих пор не понимаю, как я не скончалась от приступа ревности и жуткой обиды на всех и вся! Красотку и ребенка я больше не видела, а Иван в тот день выглядел так, будто попал в камнедробилку – синяк на синяке, нос разбит, бровь рассечена, руки замотаны бинтами. Не сдержалась и, якобы по какой-то своей бабьей надобности, пару раз прошла мимо, пока Иван говорил с Оломедасом у машины. Поймала обрывки нескольких фраз. Иван: «…да и говорить не стоит. Зачем? Прежним уже все равно не стану. Уж лучше не знать, чем сожалеть…». Оломедас: «Ну, с тем и ладно». Кажется, я не смогла вовремя убрать глаза, и Ваня приметил мой взгляд, полный обожания. Дура и есть!
Дура!
Рассудительность + наблюдательность
Милая бумага, вчера опять поймала брошенное в спину «дура». Похоже, это многоактное сватовство идет мне только во вред. Теперь уж точно весь дом убедился в том, что меня отчего-то не берут замуж – столько потенциальных мужей прошествовало через парадный вход, что скрыть сей факт от общественности сделалось положительно невозможно. Над всеми довлеет мнение прекрасной троицы, соседи уверены, что я стерва и кровопийца. Но мне почему-то не хочется чужой крови.
Дело в том, что я совершила открытие, которым горжусь, как самой большой жизненной удачей. Никогда не была сильна в общественном устройстве Пераса, но один из вопросов уже несколько месяцев не дает мне свободно дышать и наслаждаться незамужней жизнью – почему обломки у нас презираемы и низведены до уровня безымянных, если не ниже? И знаешь, милая бумага, я нашла ответ! Сейчас, на твоих чудных белых листах я выведу новый закон, который и назову своим именем – закон «Марии». Вот он – низведены только те, обломки, что потеряли присутствие духа и надломились потерей Имени. Те, же, что остались жить и преодолели свой недуг, на поверку оказываются гораздо более жизнеспособными, нежели прочие обитатели Пераса! На таких лучше не фыркать, рядом с ними следует попридержать свой гонор. Такому скажешь «дурак», в ответ получишь такое же «сам дурак». Правда, я не знаю, сколько их всего. Знаю только одного.
А вчера я опять отличилась – не смогла сдержать язык за зубами, укусила наших кумушек. Глупо встряла в разговор у подъезда, который в конце концов скатился на привычное «обломки – дрянь». Иван как раз возвращался откуда-то домой и подходил к подъезду. Ну, я и предложила громко сообщить «этому несносному обломку», что о нем думают трудолюбивые одноименные. Нет ничего легче, вскричали дамы. Но стоило Ивану поравняться с нами, мрачно ухмыльнуться и хрипло рыкнуть «добрый вечер», желание резать правду-матку у наших поборниц справедливости сдуло, как свежим ветром. Я сделала удивленные глаза и без единого слова удалилась. Тогда и поймала, брошенное в спину «дура». Может быть, и дура, но как я их понимаю! Тяжело вести себя глупо и переть на рожон, если тебе показывают огромные и острые зубы. А я окончательно и бесповоротно сошла с ума.
Обломок с седьмого этажа, ты не оставляешь мне шансов…
Отчаяние + любопытство
Я обеспечена, имперских «именных» для безбедной жизни мне хватает за глаза, и кое-что с легкой душой могу себе позволить. Кажется, я влюблена. Факт тем более тревожный, что глупостей осталось ждать недолго. Я просто-напросто отчаялась…
Хожу за Иваном, как хвостик – куда он, туда и я. Детально изучила распорядок его дня. Ближе к полной луне, когда спрос на имяхранителей растет, клиентом Ивана становится кто-то из состоятельных полноименных. Впрочем, все мы не бедствуем, и разговоры о состояниях – чистейшей воды условность. Может быть, просто нанять его? Как полная луна взойдет – и нанять? Но что такое одна ночь? Тем более Иван окажется в распоряжении всего лишь моего ноктиса. Не меня, красотки, увы! А мне этого недостаточно. Фанес всеблагой, какая жадина!
Несколько часов в день Иван отдает экзерсисам с оружием. Сдуру записалась в ту школу фехтования, где он пропадает каждое утро. Фехтуют в полном облачении с маской на лице и кожаных доспехах, подбитых ватой. Наставник долго и подозрительно мерил меня острым взглядом, но я лишь выпятила челюсть и пронесла какую-то чушь насчет того, что папа всегда хотел мальчишку. Дур, то бишь дам, кроме меня, не оказалось вовсе. Но как далеко мне до обломка с седьмого этажа! Ни разу не встретила его среди начинающих школяров, подобных мне. Оно и понятно – чт Ивану делать с нами! Не теряю надежды. Авось…
Иногда под самый закат, а то и вовсе в ночи обломок уходит на берег моря, раздевается и бесстрашно бросается в море. Видела это собственными глазами, благо несколько раз следовала за ним по пятам, прячась в тени зданий и деревьев. Смельчак! Плавать ночью, когда не видно ни зги, и лишь звезды и луна печально таращатся сверху – в моем понимании верх бесстрашия. Море, до ужаса бескрайне, пугает черной глубиной, кругом безмолвно и по-особенному страшно, сидишь как полная дура в своем укрытии и думаешь: «А вдруг с ним что-нибудь случилось?» И ладно бы вошел в воду, окунулся и вышел, так нет же! Иван уходит в море надолго, на полчаса, на час. Он уходит, а ты сиди, как идиотка, переживай!
Иногда он пропадает на несколько дней, а я бегаю по округе, высунув язык на плечо, как собака, потерявшая след. Ну, это я образно говорю «бегаю», на самом деле я просто фланирую туда-сюда и делаю вид, что совершаю променад. Но могу сказать определенно – искать его бесполезно. Проверяла. Обломка не бывает ни в школе фехтования, ни на море. Скорее всего, его просто в эти периоды нет в городе. Несколько раз я видела обворожительных Цапель, выходивших из подъезда, и никаких сомнений у меня не оставалось – они выходили от Ивана. Время от времени к нему приходят странные люди, и уверена, речь между ними идет не только о сохранении Имен. Многих Иван интересует, просто как гора крепких мускулов с думающей головой. Согласись, милая бумага, сочетание, по меньшей мере, редкое и по этой же причине не доступное первому встречному. Его рыкающий голос может обмануть наших подъездных кумушек, но не меня. Обломок на порядок более прозорлив, нежели хочет показаться. Я гуляю и терпеливо жду, когда он появится. Всегда дожидаюсь.
Страшно представить, что однажды огу не дождаться…
Странность + бесстрашие
Солнце в этом году особенно жаркое, поэтому я встречаю зверей чаще, чем обычно. Весной видела двух, в июне – трех, июль еще не кончился, но я уже насчитала пять. Пять! Иногда они рысят по тротуарам и обочинам и никого не трогают, но если голодны – пиши пропало. Отпугнуть их бывает почти невозможно. Впрочем, не оттого ли я снискала репутацию «дуры», что замахиваюсь на необъятное и пытаюсь делать невозможное? Мне самой бывает страшно, жутко страшно, но я всегда вижу, кого солнечные звери наметили своей жертвой, и по мере сил и глупости стараюсь предотвратить трагедию. Иногда удается, иногда нет. Неделю назад это удалось, вчера – нет. Выбранный зверем одноименный оказался симпатичным молодым человеком, и мне очень не хотелось, чтобы его жизнь оборвалась, не успев начаться. Я припустила к нему что было сил, но все равно опоздала. Парень что-то почувствовал, заозирался, оступился на неровном бордюрном камне и угодил прямиком под автомобиль. Насмерть. Удачная охота…
Вот она, слава! Меня узнают на улице! Сегодня меня приметил «старый знакомый», толстенький одноименный, взъерошенный, будто мокрый воробей. Наше знакомство произошло при столь живописных обстоятельствах, что голову кладу на отсечение – он не забудет меня до самого своего конца. «Мокрый воробей» узнал меня со спины и по меньшей мере квартал бежал следом, указуя перстом и на ходу выкрикивая: «Это она! Люди, та самая сумасшедшая! Так меня толкнула, что я улетел на добрую сажень! Д-дура!»
Я лишь усмехнулась. Горькой вышла моя усмешка. Ждать ли от незрячего благодарности за помощь? Без вины окажешься виноватой во всех смертных грехах, и получится, как со слоном, которого ощупывали слепые. Милая бумага, говоря «слепцы», я нисколько не преувеличиваю. Солнечных зверей вижу только я. Остальные смотрят на мир широко открытыми глазами, но не видят. Огненные твари ходят меж людей, облизываются, зубасто щерятся, хлещут себя хвостами по бокам, но их не замечают. Наверное, так и должно быть. Все равновесно в нашем лучшем из миров. Я тоже не замечаю очевидных вещей, за что и ношу репутацию сумасшедшей. Была бы нормальной – давно нянчилась с детьми, ублажала разными вкусностями мужа и не занималась всякой ерундой, вроде уроков фехтования, слежки за мрачным здоровенным детиной и уличных скандалов. Почти всегда, если мне удается вырвать человека из лап солнечных зверей, дело заканчивается скандалом. Спасенный недоуменно оглядывается, не видит ровным счетом ничего, стремительно багровеет от злости… и разверзаются хляби словесные. А я, дура, стою молча и тупо усмехаюсь. Почему-то мне бывает весело от того, что этот сварливый, неблагодарный человек спасен от страшной гибели. Я одними лишь глазами провожаю пламенно-оранжевую смерть, и та, невидимая для толпы, лениво трусит вперед, кося назад равнодушно-хищным взглядом. Наверное, это должно жутко действовать на нервы: скандалы, смерти, затянувшееся сватовство, колкости соседей. Но, милая бумага, на меня оно не действует! По-прежнему широко улыбаюсь и надеюсь на лучшее.
Кажется, я все-таки дура…
Безрассудство + экспромт
Скоро полная луна, и чем меньше остается времени, тем сильнее делается мое беспокойство. Себя я худо-бедно еще могу контролировать, но как приказать ноктису остаться в полную луну дома, и самое главное, не нестись, сломя голову, навстречу Ивану? Весь последний месяц я, как траппер, ходила по следам обломка с седьмого этажа, и боюсь, эта привязанность выйдет для меня боком. Хоть ложись в постель и про себя повторяй: «Я не пойду за Иваном, не пойду!» Мало ему забот с ноктисом-клиентом, тут еще я! Ага, гладко было на бумаге…
Утром встала совершенно разбитая, как будто в одиночку разгрузила вагон с солью. Все тело ныло, веки смыкались, жутко хотелось спать, и лишь яркое солнце, бившее в окна, не позволяло броситься обратно в постель. Мне стало просто совестно. А еще сон этот дурацкий, мешанина всего со всем! Я бежала прочь, кто-то бежал за мной, кто-то третий бежал за тем, кто бежал за мной, и над всеми нами в голос хохотала полная луна. Приснится же такое!
Обжигающий кофе – отличное средство от утренней лени и сонливости. Варю особенным образом – с корицей, ванилью и косточками от абрикоса, смолотыми в песок; в джезве, привезенной из путешествия по Гее. В Турции ее изготовили специально для меня, и сверх заказа мастер отчеканил на пузатом боку три лилии – знак особого ко мне расположения. Милый старик, золотые руки. Кстати, на Гее солнечные звери тоже водятся. Так же смертоносны, так же неторопливо-безжалостны и так же невидимы для большинства. Пожалуй, только это бросило тень на всю поездку.
Милая бумага, некоторые люди обладают необъяснимым чутьем приходить в гости. Они являются как раз в тот момент, когда хозяева собираются сесть за стол. Вот и теперь стоило мне снять джезву с огня, как дверной колокольчик захлебнулся бронзовым лаем. Я всегда рада гостям, но, Фанес всеблагой, только не этим утром, только не сейчас! Я ужасно выгляжу!
Открыв дверь, я обомлела. На пороге квартиры собственной персоной стоял предмет моих терзаний и устало подпирал дверной косяк.
– Эва Мария? – Иван отлепился от стены и учтиво кивнул в знак приветствия. – Как-то, на одном светском мероприятии я был представлен вам супругой обер-чемоданцига, помните?
Читать бесплатно другие книги:
