Богдан Хмельницкий и его характерники в засадах и битвах Андреев Александр
Очевидцы битвы-резни писали, что «густые толпы поляков, словно рабское стадо, летели в Буг». Казаки сбрасывали врагов в воду, загоняли в загоревшийся обоз, гонялись за ними в поле, в лесу, в болоте, рубили, кололи, стреляли везде и всюду. Несколько хоругвей и немецкая пехота еще бились вокруг Калиновского, который, наконец, закричал, что «не хочет жить, ему стыдно смотреть на восходящее солнце», бросился вперед и погиб вместе с сыном и наемниками.
В углу у Буга и Батога остатки немцев и крылатых гусар во главе с Марком Собесским отчаянно отбивались от казаков, которые ударными группами рубили их фронт, брали их в смертельные кольца и стирали в пень. С криками «это вам за Берестечко, это вам за Трилессы» – казаки рубили поляков, и нигде не было им спасения.
Освещенные красными отблесками, все в крови и пороховой копоти летали казаки по уже рассветному полю, настигая метавшихся жолнеров и шляхту, и везде оккупантов настигала неумолимая народная смерть. Гремел сатанинский гвалт и никто, даже если бы захотел, не мог остановить эту страшную резню. Ревело и ревело пламя, пылавшее, казалось, всюду и взлетало огненными языками от грешной земли к окровавленному небу. На валах и везде гроздьями висели и лежали трупы и обрубки человеческих тел, освещенные заревом.
Ужасную и величественную картину яростного сражения, ставшего гигантским костром, уже не принимал человеческий взор. Все пылало вокруг, в лучах восходящего солнца клубился адский черно-багровый туман и стояли низко тучи серой молчаливой стеной и бесчисленные молнии начали бороздить их везде. Не выдержавшее все же ужасной бойни небо зловеще мигало, на мгновение освещая залитое кровью поле, где уже легли трупами десятки тысяч жолнеров, наемников и шляхтичей Польской Короны.
Бушующее пламя подобралось к пороховому складу в самом центре польского лагеря, и ослепительный блеск чудовищным взрывом разорвал пополам все небо, и к самым звездам взлетел страшный грохот. Небо, на котором враз пропало все видимое и невидимое, совсем затянулось мрачным покровом и еще долго-долго катилось вокруг и везде перекатами эхо адского взрыва. Накатившееся из-за Батога жаркое весеннее солнце с ужасом увидело, что вся пятидесятитысячная польская армия превратилась в трупы.
Почти некому было рассказать королю и сенату, о гибели очередного польского войска, в котором смог уцелеть только каждый сотый солдат. Хмельницкий прислал в Варшаву полностью остриженного породистого коня с арканом на шее. Из захваченной характерниками из огня походной канцелярии великого коронного гетмана Речи Посполитой стало ясно, что именно Калиновский приказал отравить Богдана на подписании Белоцерковского мира, и поляки это молча признали. Вся Европа обсуждала самый большой разгром Польши за ее якобы республиканскую историю и говорила, что под Батогом были полякам казацкие Канны. Европейские газеты, появившиеся еще при Ришелье, цитировали заслуженно насмешливое письмо украинского гетмана польскому королю: «Мой сын был в свадебном походе, но тут Калиновский перешел ему дорогу, против человеческого закона, по которому бог дал землю и воду всем людям. Я предупреждал пана гетмана, посоветовав, чтобы он не вставал хлопцам поперек дороги. Прошу вашу светлость извинить моих казаков, этих природных сорвиголов, если они чересчур далеко зашли в своих шутках-жартах».
В Батогской битве Польша лишилась больше половины своих крылатых гусар, основной ударной силы коронного войска. Впоследствии историки многих стран писали, что в этой битве Богдан Хмельницкий блестяще продемонстрировал молниеносность Александра Македонского, точный расчет Ганнибала и умение Наполеона использовать просчеты врага, а в военных академиях всего мира изучали, как под Батогом в 1652 году украинские казаки до битвы деморализовали поляков, сначала показав, как их мало, а потом имитировав, что их много, как их гетман блестяще осуществил дальнее стратегическое, а затем ближнее тактическое заманивание равного по силам и оружию противника, маневрами выманил его из укрепленного лагеря, разделил, внезапно ударил со всех сторон и в ноль стер всю пятидесятитысячную польскую армию.
Казацкая игра в дудки 1648–1654 годов
“Славные рыцари-молодцы, сыны могучих героев! Пришли враги завоевать нас огнем и мечем в прах, и дома наши в пепел сотворить, и всех казнить и славу нашу уничтожить. Братья знаменитые! Встаньте сердцем и оружием, покажите свою саблю врагу и добудьте свободу родной Украине. Устоит ли кто перед вами, витязями Отчизны! Кто за Бога, за того Бог.”
Богдан Хмельницкий договорил, развернул боевого коня и встал перед громадным войском. Уже рассвело и жаркое летнее украинское солнце осветило две армии, точно великаны, стоявшие друг против друга на поле будущей битвы. С той стороны коронный гетман выступал перед своим войском и, казалось, вездесущий ветер легко доносил до казаков его зловещие слова: “Позор нам рубиться с никчемной шайкой хлопов. Мы их разгоним одними плетями. Не помогай, Боже, ни нам, ни казакам, а смотри, как мы разделаемся с этим мужичьем”.
Богдан Великий знал, что впереди стоят сто пятьдесят тысяч грозных воинов и совсем не все из них так изнежены, что воюют на прекрасных конях с серебряными и позолоченными седлами, саблями с серебряными вставками, в бархатных одеждах и дорогих мехах, в шапках с драгоценными камнями, сапогах с позолоченными шпорами, празднуя победу дорогим вином в кубках из золота и смывая гарь битвы в серебряных ваннах обоза. Сзади казацкого гетмана ревело выстроившееся войско: “Веди на панов, кончай панов!” Богдан положил руку на гетманскую булаву и сзади высверкнула пятидесятитысячная сталь яростных клинков, и отразилось солнце от железа тридцати тысяч мушкетов великолепной казацкой пехоты. Оцепенение перед смертным боем первой не хотела прерывать ни та, ни другая сторона, хотя все полки уже полностью развернулись в боевой порядок.
Зловещая минута перед боем, наконец, закончилась. Панское войско сдвинулось с места и, убыстряя и убыстряя ход, покатилось на казаков на всем трехкилометровом фронте. Впереди, и справа и слева, вырвались конные хоругви и полетели на противника. Богдан Хмельницкий поднял гетманскую булаву, и вперед своим грозным монолитным четырехугольником двинулась великолепная казацкая пехота. С обеих сторон загремели мушкеты и орудия, и пороховой дым стал затягивать солнце. Прикрывавшие пехоту справа и слева казацкие полки ударили в летевшие на них панские хоругви, и вдруг пехота налетела на пехоту. Зазвенела ужасающая битва, в которой с обеих сторон рубились триста тысяч бойцов. Очевидцы сражения рассказывали, что земля дрожала весь световой день, и воздух смертного поля к концу битвы совсем пропитался кровью.
Двенадцать панских хоругвей косым ударом врезались в казацкий четырехугольник и стали вырубать в нем вылом. Неимоверным усилием вдавливались и вдавливались они в него, и в скрежете ломающейся стали и реве орудий разорвали казацкие ряды. Ждавший этого железный полк Михаила Кричевского по приказу гетмана разом остановил прорыв, резко вогнав в него походные возы. Казалось, целый век шла эта резня, какой давно не видели опытные воины. Коронный гетман двинул вперед и в центр левое и правое крылья своего колоссального войска, но хоругви не доскакали до отчаянно дравшихся казацких полков и со всего своего размаха врезались во встречавших их витязей Ивана Богуна и Максима Кривоноса.
Коронный гетман ввел в бой вторую линию хоругвей, и железный ураган накрыл все поле еще не решившей ничего для себя победы. Уже почти час отсекали охваты и обходы панов отчаянные бойцы Данилы и Ивана Нечаев, почти в полном кольце рубились суровые воины Ивана Гири и Мартына Пушкаренко, а отчаянные хлопцы Максима Гамалеи пробивались к казакам Ивана Черныша, которые погибали и падали, но падали только вперед и никак паны не могли сквозь них пройти. Богдан Хмельницкий перекрыл своим гетманским рыком неперекрываемый грохот битвы: ”Что, браты-казаки, есть ли еще казацкая сила, и порох в пороховницах, и рубят ли еще казацкие сабли?“ “Есть еще, батька, есть все, и рубимся мы уже в полном окружении”, – отвечали гетману его непобедимые витязи. Богдан двинул вперед резервные полки Мартына Небабы, Ивана Золотаренко и Луки Мозыри, и грозные всадники в стальной круговерти выдавили панов из казацкого пехотного четырехугольника и восстановили казацкий фронт.
Коронный гетман спешил как можно быстрее прорвать непрорываемых хлопов и двинул вперед знаменитые панцирные хоругви. Широким и мощным скоком полетели вперед сбереженные до самого нужного момента непобедимые крылатые гусары, от удара которых не было защиты. Рванул им навстречу своего боевого коня Богдан Хмельницкий, и уже обгоняли его ужасные клубки казацких полков Федора Якубовского и Максима Гладкого. Опять сшиблись все и вся, и от своего гетмана не отставали его верные джуры с запасным оружием, знавшие его яростную удаль. Лучшие панские воины прорубились, наконец, к казацкому гетману и вцепились в него. Горестно закричали бившиеся из последних сил казаки, увидев, как панцырные крылья накрыли их батьку-гетмана. Возник вдруг опять великий гетман, разорвал застежку гетманского плаща, в который вцепились трое гусар, стряхнул их с себя и страшен в громе ужасающей битвы оказался его лик. Богдан вырубился из кровавой круговерти и полк Иосифа Глуха уже стоял и бился вокруг него. Сражение, наконец, сделалось всеобщим, и у коронного гетмана больше не осталось резервных хоругвей. Все шло так, как хотел Богдан Хмельницкий, как мечтал он все последние годы.
Богдан сменил изломанное оружие и израненного коня, встал на стременах, грозно глянул на стрелявших в него панов, и их пули пролетели мимо гетмана. Хмельницкий все увидел и все понял и подал, наконец, долгожданный знак. Рванулись с левого фланга вперед непобедимые воины Ивана Богуна, сдвинули назад несдвигаемые вражеские хоругви, и в образовавшуюся щель с самого конского скока влетел полк Филона Джеджалия. Вздрогнули коронные воины, ибо увидели его знаменитых обоеруких воинов. С двумя саблями в руках, управляя верными конями с помощью колен, обоерукие размахнулись в полный размах, и одна панская стена перед ними упала, а вторая исчезла. Разворачивал против страшного врага своих гвардейцев коронный гетман и никак не мог развернуть, потому что бил и бил его в лоб ужасный Богдан с яростными казаками. Наступил момент, когда весы битвы уже начали сходить с ума от непонимания происходящего.
В урагане сражения Богдан Хмельницкий потерял всех своих ближних казаков. Он должен был подать последний знак к победе, но не было вокруг никого из гетманской сотни. Справа рубился какой-то знакомый хлопец, кажется, из уманских, которого не раз присылал к нему с поручениями полковник Богун. Богдан выхватил уманца из круговерти боя и что-то дважды прокричал ему на ухо. Казак сделал жест, что все понял и сгинул в сторону. Гетман так волновался, что сломал саблю, подставив ее плашмя под вражеский удар, и с трудом отбился перначом. Через несколько минут он понял, что его посланец дошел и передал все, что ему приказали, хотя это было почти невозможно.
С правого фланга воины Максима Кривоноса внезапно ударили на противника и опрокинули его назад. Тут же в образовавшуюся брешь ворвался полк Федора Лободы, казаки которого сидели на лошадях по двое. Успел пошутить коронный гетман, что у бедных хлопов даже коней на всех не хватило, а значит, это скачут не казаки, потому что нет казака без верного коня. Не договорил коронный, поперхнулся, и угрюмо сомкнулись вокруг него панцирные гусары, сразу узнавшие своих отчаянных и всегда непобедимых врагов. Запорожцы и мастера боевого гопака слетели с коней и вдруг появились везде и били и с низу, и с верху, и отовсюду ногами и руками по панским шлемам, и не было от этих ударов никакой защиты, потому что ответные удары подали туда, где казаки были и уже не были. Всеобщая битва превратилась в грандиозную резню, в которой полегло множество панов из знатнейших родов.
Возликовали измученные и израненные казаки и закричали врагам: ”Эй, панове, хорошая у вас была музыка в начале, а теперь вам так славно сыграли в дудки казаки”. Кинулись вставшие из крови казаки и ворвались в самую середину панского войска. Валили полки за полками и справа и слева и в центре и везде, и катилась вперед волна народного гнева. Сломался коронный гетман и закричал, чтобы скорей ему подавали лошадь, хотя и сидел он уже на боевом коне. Спрятался коронный, но нашли и зарубили его казаки.
В панском войске началась паника. Повсюду бежали неведомо куда паны, но везде догоняли и рубили их те, кого они называли хлопами. Целое панское войско превратилось в трупы и лежали они, выщерив зубы, и ели их волки. Казаки пели, что высыпался Хмель из мешка и наделал беды панам, которые кидались всюду, и везде вырастали как из-под земли казаки и рубили их как снопы, и не было никому спасения. А Богдан Великий гремел всем панам, что не надо больше лезть на благословенную Украину, не то вывернет он их всех вверх ногами и потопчет в щент и выбьет из неволи весь украинский народ. Сидите и молчите, паны, ибо время ваше кончилось, звенел по степи голос Богдана Великого. И гремели вырвавшиеся из тысяч казацких грудей величественные слова от Чигирина и Чернигова и Волыни и Львова и Винницы до самого Киева, и повторял их грозный Днепр, и катилось эхо по Киеву от Золотых Ворот из XVII века в век XXI по улице Богдана Хмельницкого, мимо памятника княгини Ольги, Андреевской церкви, к площади Независимости и к покровителю Киева Архангелу Михаилу и к самой украинской Матери, вознесенной на необыкновенную высоту, и слышали и повторяли их многие, и многие, и многие, и радовался сверху от Софии великий гетман, видевший завершение своей исполнившейся мечты и высекал их в народной памяти навсегда, и были они совсем простыми и грозными и добрыми и раскатывались неостановимо везде и всюду:
“С-л-а-а-а-в-а-а У-к-р-а-а-а-и-и-н-е-е-е!”
Читать бесплатно другие книги:
