Это Фоме и мне Нестерина Елена
Лариска не хотела идти, совсем не хотела, она попросила у Брыси халат и шапочку, а Вика посмотрела на её причёску — три волосинки, и подумала, что заведись там вошки, изловить их проблем не будет, но вслух ничего не сказала.
— Вообще мы всех, кто со вшами, домой заворачиваем, если несрочная операция, и они приехали не из области. — говорила Брыся и словно экскурсовод показывала Вике и Лариске даже на самые маломальские достопримечательности своей больницы. Подруг у Брыси, считай, и не было. а тех уж, кто издалека приезжает, мы по всей строгости обрабатываем. Вот он, — Брыся открыла ключом дверь с почти тюремным окошком, — заходите. Сидит. Ну, сидишь, не скучаешь?
От окна отскочил мальчик лет восьми-девяти, в тапках и застиранной пижаме, и жадно уставился на руки Брыси, Вики и Лариски.
— На, я тебе редиску принесла, — с этими словами Брыся вытащила из кармана мокрый пакет с бледно-розовой редиской.
Мальчик схватился за пакет, влез в него обеими руками и начал быстро поедать редиску.
— А «спасибо» Пушкин будет говорить? Спа-си-бо. — Брыся попыталась выхватить у мальчика пакет, но он так вцепился в него своими тёмными-тёмными пальцами почти без ногтей, что было ясно — схваченного один раз этот мальчик уже не отдаст никогда. — Ладно, ну тебя, садись на стул и сиди тихо. На стул, я сказала. Знакомьтесь, девочки: Рафик Гусейнов, дикий человек. Привезён сегодня своим папаней из области, диагноза пока нет, так что будем тут его воспитывать и лечить. Видите, ногти какие? Это я их ему обстригла. Он сам не умеет и никогда не пробовал.
— А как же? — спросила Лариска, которая как встала у самой двери, так дальше и не пошла.
— А вот так же: пока сами отломятся. Честно. Ничего, мы из него человека сделаем. Да, Рафик?
Рафик промолчал, но Брыся продолжала:
— Он, кажется, даже зубной щёткой и туалетной бумагой пользоваться не умел. Бумагой туалетной, а, Рафик, умеешь?
— Умеешь, — хрипло ответил Рафик и даже гордо передёрнул плечами.
— О, вот так. Это я его сегодня научила. Быстро схватывает. — У тебя есть шанс выйти в люди, Рафик, — серьёзно сказала Вика, потому что Рафик уже насупился — он решил, что про него говорят что-то нехорошее.
— Есть, конечно. Когда он по-русски говорить научится, тогда вообще будет всё отлично. Хоть в университет поступай. Да, Рафик?
Слово «университет» напомнило Рафику слово «универсам», а в универсам обычно ходили за едой, поэтому Рафик вмиг оживился, чёрные глазёнки его бодро загорелись, он даже приоткрыл рот и завертел головой во все стороны, прямо как галчонок.
— Кушать хочет. Любит кушать. — пояснила Брыся.
Вика, чувствуя себя виноватой, порылась в своей сумке и достала разорванную пачку леденцов, хотела протянуть их маленькому Рафику, но Брыся опередила её:
— Не давай ничего. Пусть он сначала смирно посидит, пока я поищусь у него, а когда отпущу, тогда дай. Так, Рафик, садись ровненько. — с этими словами Брыся натянула резиновые перчатки и накинула на Рафика марлю, которую принесла с собой в бокс. — Сиди, не вертись. Будешь вертеться конфеты не получишь. Понял?
Рафик уселся послушно, и Лариска совсем прижалась к двери и только шею изо всех сил вытянула, чтобы смотреть на то, что Брыся там делает. А Вика, заложив, правда, руки за спину, наклонилась прямо над Рафиковой головой и, не отрываясь, смотрела, как резиновые пальцы Брыси разгребают чернейшие и густейшие Рафиковы волосы.
— Ну зарос, не проберёшься. — сказала Брыся, раздирая спутанные кудри, отчего бедный Рафик заорал и схватился за Брысину руку.
— Нельзя! Не хватайся за меня! — закричала Брыся и, вырвав руки из Рафиковой шевелюры, попыталась успокоить дикого ребёнка, который начал сдирать с себя марлю. Рафику, видно, даже леденцов не так хотелось, как свободы.
— А-а! — тоненько завизжала Лариска у двери. — Пусть он головой не машет, а то они разлетятся во все стороны, и что мне тогда делать?! Скажи ему!
— Да что говорить — сейчас горячую воду дадут — мы его с санитаркой мыть будем, а потом обреем налысо, — Брыся успешно дала Рафику подзатыльник, что, как оказалось, было ему очень привычно и привело к замечательному педагогическому результату: Рафик снова уселся спокойно.
— Вот видишь — лупить надо, будет шёлковый, да, Рафик? — сказала Вика, но Рафик быстро сообразил:
— Не нада лупить. — он знал, чего можно бояться.
— Не будем, не будем, сиди тихонечко, — сладенько заговорила Брыся, давай поищу вошек, а то они мальчика кусают, кусают, маленького… Чёрт, что ж это у тебя тут в волосах залипло, не пойму. Ларис, будь добра, принеси из процедурного кабинета ножницы любые и клеёнку. Или пакет, что найдёшь.
Лариска мигом испарилась из бокса, а в это время Брыся поймала первую вошь и тут же показала её Вике:
— Смотри какая, не бойся…
Вошь медленно, как тяжело гружёная галера, гребла всеми своими лапами, пытаясь передвигаться по резине Брысиной перчатки. На её почти бесцветном теле хорошо были видны красные веночки.
— Ишь какая, мясистая, крупненькая. — Брыся прямо любовалась Рафиковой вошкой.
— Это считается крупненькая? — спросила Вика. Так получилось, что никогда раньше она вшей не видела, и они представлялись ей совсем другими.
— Конечно. Отличный экземпляр. Уж я-то их насмотрелась.
— Гордись, Рафик, породистые у тебя вошки, — Вика даже пожала Рафику руку, но он никак не среагировал.
— Давай, вытаскивай у меня из кармана коробок, туда её положим, скомандовала Брыся, и Вика полезла в карман её халата.
Брыся соскребла вошь с пальца, закрыла коробок и протянула его Вике:
— Держи, не урони. Давай, на всякий случай, подстрахуемся, а то мало ли что. Я тебе ещё штучки три поймаю.
И снова стала копаться в Рафиковой голове, снова дёрнула слипшийся локон, и снова Рафик взвыл, отчаянно махнув головой. В дверь несмело заглянула Лариска, протянула огромные, почти овечьи ножницы и пакет с ручками.
— Не нашла я никакую клеёнку, вот, у меня с собой пакет был, пойдёт?
— Замечательно. А ножниц меньше не нашлось? — Брыся взяла ножницы и щёлкнула ими в воздухе. — Ладно, и эти пойдут, где ты их только взяла. Тоже, что ли, у тебя с собой были?
Но Лариска сострить в ответ ничего не успела, потому что Рафик ножниц испугался и взбрыкнул обеими ногами сразу. Лариска отскочила к двери.
— Резать тебя никто не будет, сиди, дурак. — и Брыся мгновенно отхватила целую пригоршню Рафиковых волос, затем ещё и ещё. — Не бойся, это были плохие волосы, они слиплись. Понял? А вот теперь аккуратно, Вика, держи пакет, я туда это дело выкину. Всё, на пол клади.
— А не расползутся? — Вика с сомнением посмотрела на пакет.
— Не успеют. — Брыся смотрелась как великий специалист по поиску вшей, она и сама это, кажется, чувствовала, поэтому говорить стала очень уверенно. — Вика, давай коробок.
И она положила туда вторую вошь, затем третью и четвёртую. Она резала Рафиковы волосы не рядами, а как попало, потому что гонялась за понравившимися ей вшами.
— Эх, упустила! — Брыся хлопнула ладонью по Рафиковой голове. — Такой крупный экземпляр убежал.
— Так давай ты его поймаем! — Вика взяла ножницы. — Рафик, отстрижём тебе твои заросли, будешь модный, лысенький, видел, сейчас ребята ходят, и голова чесаться не будет. Ведь чешется, чешется? — и Вика на всякий случай почесалась сама.
— Да… — сказал Рафик и тоже хотел почесаться.
— Ну что, стрижём? — обратилась она к Брысе. — Давай, что ребёнок мучается. Всё вам работы меньше.
— А, давай. Надо только голову ему намочить, — и Брыся подтащила не успевшего опомниться Рафика к раковине. — Всё равно у нас в корпусе машинки нет, сломалась. Пришлось бы в первый идти просить. Будем стричь: а остатки я безопасной бритвой подровняю. У нас есть новая.
— О-о-а! — заорал басом Рафик. — Холёдный!
— Смотрите, поплыли, поплыли! — закричала Лариска. И действительно, несколько вшей, завертелись на дне раковины и исчезли в дырке.
Брыся начала стричь. Рафик в это время ел леденцы, которые ему дали за страдания немножко раньше времени.
— Помнишь, как та вша выглядела? — спросила Вика, держа мешок, в который Брыся кидала мокрые отстриженные куски волос.
— Не помню теперь. Сейчас найдём получше…
Но в мокрых Рафиковых волосах было уже ничего не разобрать.
— Утонули все ваши вошки, — вздохнула, наконец, спокойно, Лариска, но изобразила сострадание.
— Ничего, нам хватит, — ответила Вика, поменявшись с Брысей, которая вышла проверить, как там её больные дети себя ведут, и сама теперь кромсала то, что осталось расти на Рафиковой голове. Вика хотела подправить его новую причёску, но короткие и жёсткие, как щетина, волосы не слушались, выскакивали из-под ножниц и торчали по всей голове пучками. Она надела Брысин белый халат, чтобы вши вместе с волосами на неё не нападали.
— Так, терпи, Рафик, чуть-чуть бритвочкой, и всё, — появилась тут Брыся с одноразовой безопасной бритвой.
Через три минуты Рафик сидел на стуле уже без марли и без волос. Совсем лысенький. Стало видно, что сизая голова его вся в красных точках и расчёсанных до крови и засохших пятнах. И в не засохших тоже, потому что Вика и Брыся ножницами несколько раз промахивались.
— Красавец. — уверенно сказала Вика. — Нет, вы посмотрите, какой он красавец. И блошки теперь тебя есть не будут, ты это понимаешь, Рафик? Всё, считай, можно из больницы уезжать, а уж из бокса точно.
— Ну это мы ещё посмотрим. — проговорила Брыся, унося вон всё, что имело отношение к стрижке Рафика.
Но тут Рафик повернулся к Брысе, Вике и Лариске каким-то другим боком, и оказалось, это было видно невооружённым глазом, — что голова-то у Рафика квадратная! Совершенно квадратная, только правый бок немножко приплюснут. Как он жил такой всё это время — непонятно.
— Что же, у него мозг тоже квадратной формы? — сразу пришло на ум Лариске.
— Не знаю. — а вот Брыся, кажется, не очень удивилась. Или только делала вид, что не удивилась, она же, фактически, врач…
— И теперь все это увидят? — в ужасе спросила Вика. — Что же мы наделали!
— У людей его национальности волосы растут очень быстро, так что через недельку он весь зарастёт, — спокойно сказала Брыся, — да, Рафик?
— И все углы сгладятся?
— Конечно. А пока поживёт с квадратной головой, немножко-то можно.
— А дети смеяться будут.
— Не будут, да, Рафик?
Рафик так больше ничего не сказал, сколько бы к нему ни приставали. Он сидел на стуле и ловил затылком своей квадратной головы ветер, который поддувал из приоткрытой форточки, гладил себя по черепу и всем его углам рукой, которая была почти без ногтей, трогал уши, не узнавая их, и досасывал последний леденец. Вскоре пришла санитарка, потому что дали горячую воду, и отвела маленького Рафика мыться.
… — Жить, болеть, умереть, жить. — посчитала Брыся всех отловленных вшей, которые всё так же медленно ползали по дну коробка. — Правильно мы четыре штучки поймали, ни больше, ни меньше. Ну, Вик, закрывай.
— Спасибо.
— Ты что, в спичечном коробке собираешься их нести?! — Лариска, как увидела, что Вика закрывает коробок и кладёт его в сумку, чуть до потолка не подпрыгнула. — Расползутся по нам, и не заметишь как, так на нас и переползут. А я не хочу быть блохастой.
Вика схватилась за коробок и сжала его между ладоней:
— А как же с ними?
— Эх, что бы ты без меня делала… Я специально прихватила. — Лариска вытащила баночку из-под крема. — Держи, ссыпай их туда. Из банки точно не выскочат.
Вика так и сделала — ссыпала вошек, которые даже упирались, так им в коробке понравилось, в банку. Лариска взяла у неё из рук эту банку и как можно плотнее завинтила крышку.
— Девчонки, приходите, я вас буду ждать, поболтаем… А то мне тут так скучно бывает, ужас. Детей хочется бить. Приходите. — прощаясь, лепетала Брыся и оставила Вике на бумажке расписание своих дежурств.
Дело оставалось за малым. Всю дорогу к Фоме Вика и Лариска составляли план того, как подсунуть Фоме лечебную вошь. Придумали, в палатке купили половинку черного хлеба и расположились в скверике возле больницы.
— Так, выбираем самую толстомясенькую вшу, делаем из хлеба шарик, закатываем её туда. А дальше всё просто — я отвлекаю твоего Фому, а ты заставляешь его этот шарик съесть. — Лариске очень понравилось то, что она придумала.
— Ага, а как я его заставлю?
— Ну, Вика, в игровой форме.
— Ой, хорошо…
Но всё оказалось неожиданно плохо. Когда хлебный шарик был уже готов, с большими предосторожностями открыли баночку из-под крема и — о, ужас! все вошки были там совершенно мёртвыми. Сколько ни ковыряла Вика их травинкой, они не подавали никаких признаков жизни. Она вытащила под брезгливое гримасничанье Лариски одну вошь себе на ладонь — но та была настоящим трупом.
— Эх ты, — на глаза Вики навернулись слёзы, — они все умерли из-за тебя.
— Это ещё почему?
— Ты всё боялась, что они разбегутся, на тебя напрыгнут. И крышку так завинтила, что им воздуха не осталось!
— Это были меры предосторожности…
— Они бы и из коробка не выскочили… А теперь вот что делать… Вика понюхала баночку. — И что у тебя в этой банке за крем был такой ядовитый? А, понятно… Конечно, нанюхались. А им, маленьким, много разве надо?
— Как людей кусать, так они не маленькие… — Лариске хотелось оправдываться и найти какой-нибудь аргумент против вшей.
— И не перепрыгнули бы они на тебя, у них же и крылышек нет, всхлипнула Вика. — Тоже мне, сюся-муся.
И она грустно побрела к Фоме, оставив Лариску ждать в сквере. Купила по дороге бананов, как гостинцев, себе банку пива, выпила его быстро и решила съездить к Брысе ещё раз — вдруг на Рафике Гусейнове новые вошки завелись.
И к окну Фомы подошла уже весёлая-весёлая.
НА ПРЯМОЕ ПОПАДАНИЕ ИГЛЫ В ВЕНУ
И вот пошли дожди. Мало радостное состояние Фомы подошло к своей критической точке, а анализы никак не давали повода к сборам на волю. Был пятнадцатый вечер пребывания в больнице, шоу затягивалось, и Фома даже выгнал ординарца Сергуню, пришедшего, как обычно, поговорить, вон из бокса. Никогда прежде Фома не поддавался таким эмоциям. Он встал возле окна своего полуподвального помещения, щелчком согнал таракана, пробирающегося к съестным припасам, и стал смотреть на дождливую улицу.
«…Грустен должен быть человек и растерян — чтоб не сумел возгордиться. Который год я вижу холодное лето, мокрую зиму, бесстрастные дни. Это уже даже не актуально. Тёплый снег давно стал синонимом грустных вечеров и пустых скитаний в пространстве. Господи, я мог бы всего этого не замечать. Но, кажется, я уже давно завяз где-то внизу. Вот и хожу, как дурак, по своей скучной жизни и угасаю. Или не угасаю (естественно), но сейчас это уже не я. А так всё хорошо, я люблю людей, они любят меня, вот только что с этим делать — не знаю…»
Мысли Фомы прерывает Палёнова, которая пришла посоветоваться, поступать ли её сыну, кажется, в Интерпол, Фома даёт ей спокойным голосом какие-то рекомендации, и она озабоченно уходит, оставив на кровати стопку газет. Фома просматривает несколько, но ни одна из них не соответствует его вкусу и принципу — их нельзя читать в туалете. Фома ограничивается сигаретой, моет руки и снова встаёт смотреть в окно. Там всё без изменений. Тогда Фома идёт в номер Мхова и Лишайникова, садится там на кровать и начинает общаться.
Мхов помахивает невзначай часами Casio, Фома обращает на них внимание, хвалит Мхова за правильный выбор, Лишайников рассказывает два анекдота, Фома выпивает стакан минеральной воды, время идёт.
— Мхов, скажи, у тебя любимая девушка была? — обращается Фома, глядя ему прямо в рыженькое лицо.
Мхов, 16–17 лет от роду, грустно вздыхает, и выражение лица его удаляется в воспоминания:
— Ах, была. Очень давно…
Лишайников презрительно смеётся, Фома успокоительно говорит: «Ну ничего, Мхов, ничего», сидит у них ещё какое-то время, а затем уходит. По дороге в бокс ему попадается Сергуня, Фома тут же его прощает, даёт посмотреть журнал с женщинами, отобранный у малолетних узников, и заходит к себе.
За окном на улице успел закончиться дождь, немного прояснилось, солнце садится по ту сторону корпуса. Соседнее здание морга покрывается естественной бледностью; любовь к жизни оставляет пределы больницы. Гоняясь по палате за комарами, Фома размышляет о своей болезни — кому это выгодно. Выясняется, что никому, абсолютно никому. Но завтра обещала приехать Вика. Фома накрывается с головой одеялом и засыпает.
… - Это опять мы, привет. — Вика просунула голову в дверь «второй соматики». — К тебе можно?
Брыся стояла возле какого-то мужчины, вероятно, врача, она только кивнула и продолжала его внимательно слушать. Лариска и Вика остались ждать её в коридоре. Они пришли утром, хоть и знали, что Брыся работает утром более активно. Просто у Вики сегодня был выходной, а Лариска, как студентка, вообще была свободна целое лето. Вика не хотела терять день.
— Ну что там Брыся, я прямо не знаю, не может выйти? — Лариска была недовольна. Ей вообще не нравилось посещение больниц, просто ей больше нечем было заняться, поэтому она снова сопровождала Вику.
— Ну погоди. Брыся же работает… — сказала Вика.
— Тоже мне, работает. А мы тут стоим, заразу ловим. Ишь, надо же, доктор Брыся.
Сама Брыся никогда не называла себя Брысей. Но так звали её другие, уже много-много лет, класса так с третьего. Белобрысая она была, эдакий белобрысик — белый брысик. Сейчас волосы Брыси были баклажанового цвета, но менять имя из-за этого было всё равно поздно.
Она выскочила в коридор, вся бодрая, спешащая.
— Привет, девчонки!
— А нельзя там у вас ещё вошками разжиться? — попросила Вика. — А то мы тех уморили…
— Да, где там ваш Рафик Гусейнов, может, на нём ещё поискать можно? добавила Лариска, видя, что Вика начинает стесняться.
Из двери «второй соматики» вышел врач, посмотрел на Брысю и её одноклассниц, и пошёл по коридору.
— Вот, пока врач вышел, идите на него гляньте! — Брыся мигом распахнула дверь.
Рафик Гусейнов ползал по полу. Он пытался заворачиваться в палас, но рядом всё время кто-то пробегал, Рафик гневно рычал и вылуплял глаза. Голова его продолжала представлять из себя квадрат, только уже тёмно-ворсиситый.
— Ишь, какой. — сказала Вика. — А живность на нём есть?
— Нет, нету. Вчера смотрели. — ответила Брыся. — Мы же его ещё и обработали.
— А такие вошки у него были хорошие, — вздохнула Вика, — я-то думала, наловим…
— Хе, не вопрос. Я сейчас тебе новых насобираю!
— Правда? — обрадовалась Вика.
— Спрашиваешь. У нас этого добра опять подвезли. В боксе сидят мать и сын Бубловы. Долго будут сидеть, у них ещё подозрение на одну инфекцию. Вы меня в коридоре подождите, сейчас день, сами понимаете… давай, куда собирать?
— Стой. А если эти Бубловы с инфекцией, значит, у них и вши с инфекцией? — вдруг опомнилась Вика.
— Вряд ли. Их подозревают на дифтерию, они имели контакт с носителями. Мы этих Бубловых больше для острастки и для профилактики держим. Чтоб мамаша знала, как со вшами приезжать.
— А, ну тогда ладно. — заявила Лариска.
Вика протянула Брысе тонкую пластмассовую баночку из-под майонеза, на крышке которой были заблаговременно проделаны дырки. Брыся взяла её и скрылась.
Лариска определённо хотела что-то сказать, но Вика была, кажется, занята своими мыслями — она стояла, опустив голову и глядя на мокрые носики ботинок. Вот она вытащила блокнот и ахнула:
— Ой, Ларис, нам надо бежать! Если мы на электричку сейчас опоздаем, то там будет большое «окно», то есть перерыв, электрички три часа ходить не будут!
— О-го-го… А всё из-за Брыси, чего она там копается, — Лариске всегда должен был кто-то быть виноват, такой уж была она человек.
Но Брыся уже выходила из двери.
— На, Вик. Это, конечно, не лучшие экземпляры, с Рафиковыми не сравнятся, но всё равно — вши, как вши. Тоже четыре штучки.
— Мелковаты, — сказала Вика, заглянув в банку, — но ничего, как говорится «мал клоп, да вонюч»…
— Во-во, лечебная польза такая же будет. — подтвердила Лариска. — Ну что, пойдём? — Ей очень не хотелось ждать под дождём электричку, если они, всё-таки опоздают.
— Мы побежим, хорошо? — засовывая банку в пакет и в сумку, сказала Вика Брысе. — Мы на электричку спешим. Туда ж ехать — вообще к чёрту на кулички. Спасибо ещё раз!
— Ну, этих не уморите! — крикнула Брыся вслед.
— Нет!
Но они всё-таки опоздали. Электричка показала свой хвост, когда Вика и Лариска только высыпались из автобуса, застрявшего в недлинной, но всё-таки пробке. Дождь лил, не переставая, на пустой железнодорожной платформе не осталось ни человека, ни собаки, только Вика с Лариской под одним зонтиком. Каждую минуту Вика вытаскивала банку и смотрела, как там вошки, не задохнулись ли. Из-за этого она постоянно вылезала из-под зонта, беспокоила Лариску, и Лариска была совершенно не рада, что поехала с Викой в такую погоду.
— Надо идти в вокзал и ждать там. — сказала Вика.
Но в здании вокзала оказалось ещё хуже, чем на улице. Откуда-то задувал вокзальный сквозняк, хотя в этот день ветра не было. Везде на полу были лужи, сырость пробирала до костей, и как два бомжа, что устроились спать в уголке на креслах, всё это терпели?..
— Может, тут буфет есть? — предположила наивная Вика, — бывают же на вокзалах буфеты?
Но буфета, конечно, не было. Вернее, дверь с надписью «Буфет» была, но года три ею не пользовались уже, это точно.
— Может, всё-таки есть ещё электричка какая-нибудь скоро? — с надеждой спросила Лариска и подошла к окошку билетных касс. Но и окошко было заложено доской изнутри.
— Нет, видишь, в расписании когда ближайшая — как раз через два часа сорок минут, — сказала Вика, — поэтому и кассирша забаррикадировалась. Они всегда так делают, когда долго электричек нет.
— Что же делать? Домой, наверно, надо ехать. — Лариска откровенно застучала зубами. — Не мёрзнуть же тут…
— Это время терять. Пока я до дома доеду, перерыв кончится, да пока обратно — ещё больше времени потеряю. Нет, я останусь. А ты, Ларис, может, поедешь? Чего ты будешь тут со мной мёрзнуть. — сказала Вика. — Поезжай, а?
Но Лариска мужественно заявила, что никуда она одна не поедет. Они сели на липкие холодные кресла и посидели две минуты.
— Лариса! Придумала! — Вика даже подскочила. — Мы пойдём в библиотеку. Там подождём и погреемся.
— В какую ещё библиотеку? — сто лет Лариске библиотеки летом были не нужны.
— Тут рядом есть библиотека с читальным залом, пойдём, скорее, тут совсем невозможно. Вот там и погреемся, и время пройдёт. Вставай!
— А нас пустят?
— Конечно, в читальный зал всех пускают. У меня документ есть, паспорт.
В читальный зал их, конечно, пустили. Вика сразу попросила себе медицинскую книгу про инфекционные болезни и два альбома про болезни печени. В нагрузку ей достались брошюры о вирусных гепатитах, которые Вика уже раз пять читала, но всё равно принялась изучать их с не меньшим интересом. А Лариска попросила себе журналы с модами, за что ей пришлось заплатить некоторое количество денег и дать письменное свидетельство, что она ни одной страницы оттуда не выдернет.
Они расположились за столиком в полупустом зале.
— Ну-ка, как тут мои маленькие? Живы-здоровы? — Вика приоткрыла крышку банки с вошками. — Что-то они вялые стали. Опять им воздуха не хватает.
И она высыпала всех их на листок бумаги.
— Ты что, увидят же! — зашипела Лариска…
— А ты думаешь, кто-нибудь догадается, что это вши? — спросила Вика, внимательно разглядывая еле ползающих насекомых.
— А то нет…
— Да тут и нету почти никого, кто увидит. Не бойся, я слежу за ними, ответила Вика. Она и правда, не спускала со вшей глаз.
Лариска снова углубилась в журнал. Вскоре раздалось шарканье ног, смех и приглушённые матершинные ругательства. Потоптавшись у столика библиотекаря, в зал ввалилась кучка юных ПэТэУшников, с грохотом опустилась на несколько столов соседнего с Викиным и Ларискиным ряда, но больше нарушать порядок не стала — перед каждым лежала книжка, и самые рьяные уже начали перечерчивать оттуда какие-то схемы в свои тетради.
— Ишь ты, примерные какие пришли, учатся… — заметила Лариска. — У них что, сессия ещё не кончилась?
— Нет, конечно, у них позже, чем в институтах, а может, это отстающие какие пришли, — ответила ей Вика и, внимательно осмотрев одну из вшей, поковыряла её ручкой. — слушай, Ларис, помирают наши воши, и с воздухом, и без воздуха… Эх, вот опоздали, теперь навряд ли они до Фомы дотянут, времени-то ещё сколько…
— Ничего, выживут… Посмотри лучше, какой костюмчик, — и Лариска пододвинула к Вике журнал, — мне очень пойдёт, у меня как раз шея длинная, и ноги длинные, так что будет классно… Только вот цвета не красного, красный лучше тебе…
— Ага… Стоп: придумала. — обрадовалась тут Вика. — Хороший у тебя журнал.
— В смысле?
— В смысле вошки чем питаются? Кровью они питаются. Значит, как их жизнь продлить? Дать им крови напиться. Крови… — Вика сделала свирепое лицо и выпустила когти навстречу Лариске.
— Чьей это крови? — Лариска не любила таких шуток, тем более что один пэтэушник даже оглянулся на них.
— Ну, ты у нас, кажется, корью и свинкой в детстве болела, а я нет, значит, моя кровь лучше. Отцепляй значок.
— Что?
— Значок, вон, на рюкзаке.
Лариска отстегнула от своего маленького рюкзачка круглый значок с оригинальной надписью «Не подходи — убьёт!» и положила его перед Викой.
— Так, немного дезинфекции, — Вика поплевала на острие металлической застёжки, потёрла его, два раза подула. — Ну, внимание…
Она принялась разминать себе подушечку пальца так, как это обычно делают в больнице, когда анализы берут, и затем ткнула туда значком. С большим трудом ей удалось выдавить прямо на спину самой крайней вше несколько капель крови.
— Ну, пей, кровопийца! — скомандовала вше Лариска. Ей сразу стало интересно.
Но вша не подавала никаких признаков жизни. Замерло её тщедушненькое тельце, и уже совсем не гребло ни одной лапкой, не поворачивалось ни в одну сторону.
— Да она захлебнулась! — сразу сообразила Лариска.
— Что-то она быстро… Эй, вставай… — напрасно Вика подпихивала вошь то в правый бок, то в левый. — Да. Утопила я её.
— Конечно, утопила. Ты бы у меня сначала спросила, и я бы тебе сразу сказала, что насекомые тонут в воде, то есть в жидкости. — Лариска умела всё знать в пустой след.
— Ох… Ладно, у нас ещё три остались, уж их-то я не утоплю. Пусть лежат, воздухом дышат. — Вика подгребла оставшихся в живых вшей к лужице крови. — Пусть, может, эти сами попить подползут. Они же чуют кровь, да, Ларис?
— Да. — Лариска посмотрела на часы — прошло всего двадцать минут…
Пэтэушники изредка гоготали и торопливо рисовали, им хотелось поскорее расправиться с этим делом. Но один, совсем маленький, худенький, так и не снявший кепочку с черепашками-ниндзя, всё вертелся, крутился, заглядывал в тетради ко всем своим соседям, маялся и всё приставал к сидящему около него короткостриженному парнишке:
— Ушан, пойдём отсюда… Ну пойдём, ладно, дома нарисуешь…
— Отстань, Поня, не хочешь — катись, а мне надо…
Бедный тот, которого Ушан назвал Поней, продолжал маяться, вертеться во все стороны, затем вытащил откуда-то из кармана булку с изюмом и глазурью, причмокнул и сказал:
— Ушан, давай похаваем?
— Я не хочу сейчас…
— Ну доставай, ты там «Сникерс» заныкал, я знаю…
— Отстань.
Поня решительно отодвинул от себя тетрадь, ручку и книжку, обнюхал булку и вновь предложил:
— Ушан, ну давай похаваем.
Ушан ничего не сказал, только повернулся к нему спиной. Вика, наблюдавшая искоса за ним, хихикнула. Тогда Поня положил булку на ладони, поднёс к самым глазам, посмотрел на неё и нежно сказал:
— Тогда я съем булочку.
И съел. Облизал руки, незаметно вытер их об штаны и заглянул в чертежи сидящего сзади.
— Работай, работай, солнце ещё высоко.
На него зашикали, кто-то звонко шлёпнул ему по макушке.
В это время на тонких каблучках в зал вошла девушка с пышными-пышными распущенными волосами. Покосившись на подозрительную возню подростков, она подошла к столу, что стоял впереди того, за которым сидели Лариска и Вика, сгрузила на него стопу английских книг и словарей, отодвинула стул и уселась. Вика едва успела от её взгляда ладонью вошек загородить. Девушка сразу погрузилась в работу.
А мальчик Поня не унимался. Он громко захлопнул книжку, затем снова её открыл, перевернул вверх ногами, внимательно осмотрел. Потом порылся в кармане, ткнул соседа в бок:
— Ушан, а давай в книге деньги искать?
— Чего?
— Деньги, говорю, давай в книге искать.
Читать бесплатно другие книги:
