Украина в огне Бобров Глеб
— Выполняю! — сквозь трескотню дикого шабаша в трубке прорезалось подтверждение Никольского.
— Собирайтесь! — повернулся к нише с прижухшим Педаликом… — Бегом, босота, хватит дрыхнуть! И мои шмотки не забудь, военный! — Тот, озаботившись хоть каким-то делом, шустро стал паковать спальники и плащ-палатки. Ну, правильно! Не слушая никаких оправданий, Стовбур тебе за них, как пить дать, кое-что порвет. — И морду не делай такую виноватую, впрямь, целка выискалась! — Ладно, не буду задирать щегла. Крыша не поехала, не тупит — уже хорошо.
— Давай, Костя, — показывай кино свое обещанное…
— Нам собираться, что той прапорщиковой жене: рот закрыла да пошла. А до сеанса совсем чуточку подождать надо. Покурим?
— Ясное дело… Вам что — «Князя Владимира» в доппайке дают или — как?
— Связь на провокации не поддается… Смотри, командир.
Мы стояли у открытого края овражка КП. Внизу бушевал дымный океан. Смешиваясь с черным смрадом, грязно-серые облака подперли подъем выше середины и, растянувшись на километр вширь, уверенно катились к трассе Е40. У самой магистрали выросла еще одна, маленькая, но стена — поставленная напоследок завеса Штейнберга.
Тяжелый, насыщенный влагой воздух как будто растворял, впитывал в себя копоть. Чуток распогодилось, но казалось — вот-вот и из нависшего над головой неба прямо сейчас повалит пепельный снег и хлынет мутная, прогорклая от гари вода.
На брусчатке, куда хватает видимости, подсвечивая сквозь грязную мглу нитку дороги, как взлетку в зимнюю непогоду, бушуют костры хорошо разгоревшейся техники. Все оттенки черного, в смеси с бурым, желто-коричневым и серо-зеленым, перемешиваясь, давали, как и положено в станковой живописи, темную грязь. Представляю, какая там вонь стоит — соляра, резина, всякие пластмассы, гора тряпья, ватина и очень, очень много сырого мяса.
Осязаемый всеми чувствами одновременно — как нечто единое, самый настоящий кромешный ад.
По промоинам быстро поднимались группы и одиночные бойцы нашего отряда. Вдруг — замерли. Вначале по земле, словно по тихому озеру, пробежала невидимая рябь. Какая-то вибрация или даже очень низкий гул. Почва под ногами вполне конкретно задрожала. На полотне магистрали быстро замелькали видимые даже сквозь дымовое заграждение вспышки. Потом пришли раскаты нескончаемых громовых ударов. Как салют — сплошные серии мощных взрывов.
В восьмикратный бинокль очень неясно видны катящиеся прямо по трассе валы повторяющихся разрывов. Причем, действительно, подобно морским волнам — начинаются сразу в нескольких местах и прут все в одну сторону. Заметил или, может, показалось, что небо над дорогой прочеркнули вытянутые темные карандаши.
Через двадцать секунд огневой налет окончился. От въезда до выезда — по всей длине отрезка дороги — столбом стояла пыль и гарь. Где в сплошном чаду на мгновения открывались окна — светились зарева кострищ. Боже, такого погрома СОР не знали никогда. Тут и война может кончиться — с такими-то потерями!
— «Грады»[90]?!
Костик расплылся в совершенно счастливой улыбке, словно он сам, собственноручно спалил всю бронекавалерию младоевропейцев.
— Обижаешь, командир! «Ураганы»!
У нас нет ни того, ни другого. Неизвестно когда у дончан, по слухам, моталось несколько старых «Градов», да только их сразу попалили в самом начале боевых действий.
— Подожди, подожди… Россия — вошла?
— Нет! Ты чего? — Костя по-моему даже испугался такого радостно-лобового варианта.
— Так откуда «Ураганы»?
— Это — к твоим командирам… — Ну, понятно, зараза такая. Ни слова — сверх отпущенного лимита.
— Придем на место, возьму «болгарку»[91] — зубы тебе подровняю. Вот тогда, братишка, ты сразу вспомнишь — откуда.
— Я, как ее увижу, первый все расскажу, Аркадьевич! — И еще ржет, коняка! И правда, чего я до мужика домахался?! Это у меня — партизанская вольница, а у него — служба. Ляпнул лишнего и уже — никто и звать — «Никаком». В лучшем случае.
Кинул последний взгляд на пожарища. Ну и наворотили делов…
— Ладно, двинули народ догонять, секретный ты наш.
Майор Колодий, услышав о наличии в головном дозоре артнаводки, рисковать не стал — и секунды не медля, выслал навстречу засадную группу.
«Уазик» двух расчетов «Корнета» проскочил по параллельной основной дороге грунтовке и встал в полутора километрах от Родаковской базы. Место совсем не простое — заранее подготовленная позиция: еще пятьсот метров в сторону перевала и развилка на Лотиково. Тут они гостей и ждали.
С полотна ни тропу — в восьмистах метрах, ни распадка, по которому приехали бойцы Богданыча, ни самой «таблетки» производства Ульяновского автозавода не видно. Вокруг — пашня. Слева — редкая, как старая расческа, посадка на три скореженных в ширину деревца. Справа — обзор до горизонта.
Когда рванули сюрпризы Сутоганского бугра и начался бой, головной дозор прошел половину пути и даже успел чуток потупить на Лотиковском повороте. С первым взрывом и потерей связи машины притормозили в какой-то сотне метров от одного из дорожных столбиков с нарисованной киноварью на обратной стороне большой восьмеркой.
Стояли долго. Как потом выразился командир засады: «Никак не могли отдуплиться». Не имея ни связи, ни информации извне, совершенно ослепнув и оглохнув, камрады все же решили продолжать движение. Предположить, что идущая следом элита бронекавалерии может попасть под разгром на голом подъеме, могла только золотая голова Шурпалыча. Ну, на то он и стратегический гений Восточной Малороссии.
Двинулись с максимальной осторожностью. Пехота спешилась и развернулась в две колонны по обе стороны машин. Типа — щит!
Когда вертикаль середины башни непотопляемого «Леопарда» совпала с ярко-красной восьмеркой придорожного столбика, один из наших нажал кнопку подрывной машинки. Под днищем танка оглушительно ухнул фугас капитана Петренко. Оказавшуюся поблизости пехоту просто смыло взрывной волной. В тот же миг два «ПТУРа» ринулись к своим целям.
Оглушенная «Лоара» встречала неминуемую кончину вполне безучастно, а вот замыкающий «Тварды», напротив, продемонстрировал недюжинную сноровку и готовность сражаться до последнего. Среагировав на облучение лазером, танк вначале неожиданно резко для своих габаритов крутнулся на месте и, изменив угол, буквально прыгнул вперед: успел на четверть развернуть корпус, задел ЦУРовский грузовик, но спрятаться за ним полностью не успел. Правда, шансов-то и было — сущий мизер! Система наведения «Корнетом» по лучу не дает увернуться; самая мощная из всего партизанского арсенала тандемная боевая часть преодолевает любые экраны и броню, а наведение в геометрический центр цели — в обитаемую зону танка — делает совсем призрачными надежды экипажа на выживание.
Чудом, но механик-водитель своих товарищей спас. Два рывка «Тварыны» и засунутая за бортовуху морда привели к попаданию в моторный отсек. По утверждению нашего расчета, сичовики вытаскивали танкистов живыми. Наверняка поляков спасли открытые люки. Танк еще какое-то время безуспешно пытались потушить. Контуженых и раненую пехоту быстро загрузили в грузовик и уже там оказывали им первую помощь.
В «Лёле» и в наследнике «Королевских Тигров» сразу сдетонировали боекомплекты. Там экипажи не извлекать надо, а отпевать.
Сразу после атаки все три БТР развернулись и, на ходу открыв пушечно-пулеметный огонь по позициям «ПТУРов», запетляли галсами по полю. Бойцы Колодия тоже гав не ловили — прыгнули в «уазик» и, с чувством честно исполненного долга, по грунтовочке быстренько умчались под крыло Богданыча. Когда броня преодолела восемьсот метров раскисшей грязи — «таблетки» и след прослыл. Всех трофеев — два отработанных транспортно-пусковых ракетных контейнера, задранные концы контактных проводов да размашисто начертанное пальцем по снегу краткое нецензурное ругательство или, по желанию адресата, тире, кулинарный рецепт.
Перестроившись, головной дозор разделился. Пехота ЦУРа, грузовики, машина артиллеристов и минный трал, чуть сдвинувшись назад, остались невдалеке от горящей техники. Добровольцы, польская КШМ и три вернувшиеся ни с чем БТРа помчались назад к основной колонне. Жаловаться, наверное…
Они подошли к входу в Сухую балку ровно через пять минут после прибытия на подкрепление к Кобеняку вспаренной от бега группы Жихаря.
Потерявшие связь и всерьез напуганные складывающейся ситуацией, СОРовцы решили действовать максимально осторожно. Сичовики заняли позиции между КШМ и бронетранспортером на самом краю растянутой в длину и вширь балки, второй БТР с десантом на броне пополз на разведку, а третий, также облепленный пехотой, опасливо двинулся за ними на дистанции прямой видимости.
Для Василь Степаныча вражеские мотострелки всю армейскую карьеру являлись целью традиционной и в бесчисленном количестве учений сотни раз отработанной. Посему он поступил расчетливо и экономно. Людей Жихаря посадил отдыхать, дабы под ногами не путались — своих хватает. Самого взводного послал на бугор вместе с расчетом Дэна — «ПТУРов» у «Шестого» не было. Туда же отправил и снайперов Кузнецова.
Когда обе машины углубились в балку, по ним синхронно ударили два расчета «двадцать девятых» и пара огнеметных труб. Оглушенных взрывами добровольцев перебили мгновенно. Те даже не упирались — просто легли под автоматными очередями разом со всех засадных точек.
Дэн без каких-либо проблем уделал рванувший было назад БТР прикрытия. Причем — в задницу! Так догнал в бензобаки, что тот, как в дешевом голливудском блокбастере, еще метров тридцать, пылая бензиновым факелом, катился назад с горы. Семь «мазепанцев», попытавшихся было ответить, в секунды порубили «Кончары». Также из крупнокалиберных винтовок успели зацепить кинувшуюся наутек штабную машину — единственную, которой удалось вырваться из засады. Но и Степанычу с Жихарем — не принципиально. Задача — очистить путь для подхода наших машин с АТП и возвращение всего отряда к Колодию — выполнена. Что там — безоружная КШМ.
Сразу по отбою огня Кобеняка дал в воздух три зеленых ракеты. С АТП вышла микроколонна — единственный бронетранспортер под командованием Прокопа и два грузовика — «Жуковский» «ГАЗ-66» с Женькой Стовбуром за рулем да «КамАЗ» старого, но крепкого, как холодильник «ЗИМ», бывшего карьерного самосвальщика Дяди Михася.
Оставшаяся у горящих танков пехота ЦУРа, заслышав похоронные раскаты короткого и жестокого боя, а потом по двум густым пулеметным очередям трезво оценив Серегино настроение, долго не думала: бросив союзников, свалила по ближайшей дороге на Лотиково.
Замешкавшийся минный разградитель, выскочив с перепугу в чисто поле, поймал свою барабанную дробь по корпусу палочками калибра «четырнадцать и пять» и, удивительно как не загоревшись и не взорвавшись, скромно встал посреди пашни. Заговоренная КШМка и здесь успела протащить своего «педрилу в короне» буквально перед самым Серегиным носом, схлопотав в корму, «на дорожку», свою порцию ускорителей из «КПВТ».
Потом до меня дошли отдаленные слухи, что колонну из трех грузовиков с «крипаками» и командирской машиной походя обстрелял один из подтягиваемых назад к станции взводов второго батальона. Но, кажется, без особых последствий.
Вот уж — загадка Судьбы. Машина, при любом ином раскладе первая бы попавшая под раздачу, — прошла через Родаковский перевал! Как минимум, два раза была бита в засадах и — выжила!
Когда мы своей четверкой добрались до позиций Кобеняка, народ грузил убитых и раненых — готовились выдвигаться на базу. Машины Штейнберга я встретил на дороге десять минут назад, там же, где успел переговорить с самим Петей. Вот-вот он двинет вслед за нами.
У края Сухой балки компактным табором сгрудилось четырнадцать человек в различной форме и знаках отличия контингентов СОР. Многие со свежими перевязками сидели и лежали прямо на мокром снегу. Один часовой, подстелив под задницу трофейный ранец, сверху вниз с невысокого склона лениво поплевывал на своих подопечных. Пленные?! Твою мать! Вот только этого мне сейчас не хватало…
— Жихарев, Кобеняка! Это что, блядь, такое? Смерти моей хотите?!
Юрец лишь зло зыркает в мою сторону. Степаныч, скроив виноватую рожу, на ходу разводит руками. Отмахнувшись, направляюсь к раненым.
Ильяс с каменным лицом, прислонившись спиной к колесу грузовика, курит, глядя вдаль. Бинты с правой стороны головы быстро напитываются кровью. Бордовая капель, сворачиваясь на глазах, набухает над скулой и готова вновь сорваться тонкой струйкой по щеке и шее. Присел рядышком.
— Ты — как, братишка?
Явно прочтя по губам, кивает:
— Да мне что — нормально. Пацанам — досталось…
В глазах застыла снежная пустошь. Не отмороженная прострация, конечно, но мужик еще там — в своем секторе, по левую сторону от подъема.
Подошел Жихарь. Не дожидаясь вопросов, докладывает о состоянии взводного-два.
— Пол-уха снесло и скальп надвое развалило. Шкуру примотали. Черепуха, кажись, цела, но по-любому надо срочно везти — приглушило конкретно.
— Ходит?
— Да. Вышел сам, только два раза стошнило, пока доползли.
— Что с остальными?
— Хуже, чем думали. Двоих можем не довезти. Еще четверо под вопросом — тяжелые. Остальные более-менее в норме.
— Как закончишь, давай — строй народ и броском на базу.
Юра кивает и уходит подгонять бойцов.
Ильяс крепко жмет руку и, мотнув головой, показывает — мол: «Иди!» Спокойный и отстраненный: да делов-то?! Полбашки разворотило — подумаешь…
Подошел к Гирману. Боря уже отдышался. О недавней горячке боя свидетельствует лишь чумазое, закопченное лицо, сбившийся свитер да потемневший бинт вместо срезанного с предплечья рукава. Обнялись. Пытаюсь улыбнуться — сколько знакомы, никак не могу привыкнуть к его оскалу. Он ловит взгляд и, как бы между делом, подтягивает горловину до глаз. В группе у него осталось пять человек. Двух убитых уже погрузили в одной плащ-палатке — гранатометный расчет порвало в фарш прямым танковым попаданием. Обдолбленный промедолом раненый сидит прямо на земле, ждет, пока домотают культю — все, что осталось от левой ноги.
Рядом Никольский. Тоже что демон преисподней — весь в грязи, в какой-то гари, да, сверх того, чужой кровью перепачкан. Рожа дикая, злая, орет на народ — еще одно подгоняло в пару к первому взводному.
— Брат! Хорошо выглядишь!
Борюсик на мгновение зависает, потом втыкается и, растянувшись в улыбке, переключает огонь на меня.
— Какой, нах, «хорошо», Аркадьич?! В голове, ётать, до сих пор салюты бахают! — Голос не свой, слишком громкий, точно контужен — сам себя не слышит.
Прижал к себе и чуть не в ухо кричу:
— На морде трупных пятен нет, значит, хорошо!
Боря смеется. Сейчас для него война закончилась. Причем — невиданной победой. Что будет через полчаса — побоку.
Подтянулись остальные командиры — закончили с погрузкой. Заодно разобрался с пленными.
Часть «шпакив» подцепили выходившие первыми новобранцы из крупнокалиберных расчетов — сняли экипаж с подбитого минного трала в голове колонны. Обрадовались, невзирая на свежие бинты, нагрузили на тормозяускасов железо и пинками погнали к месту сбора. Жихарь, понятное дело, этого не видел. Знал бы — бойцы сами свои «Утесы» потащили бы, а мне на четверых ослов — меньше головняка. Как пить дать!
Десяток подцепил Прокоп — выпросил у Степаныча отдельную ходку БТРом и свистнул желающих прокатиться за «евроидами». Те же, бараны, перевязав раненых, сгурьбились толпой подле подбитой чешской КШМ и даже не подумали дать драпака. Ну что за идиоты! Прокопенко потом всю дорогу, под радостное улюлюканье рассевшейся на броне пехоты, тупо гнал их, вместе с носилками, перед броней пехом. Четыре чеха, четверо пшеков и еще двое прибалтов пополнили интервент-национальный коллектив.
Пока Костик настраивал свой баян, я отправил Жихаря с остатками отряда и всем гамузом. Пора было двигать и автомобильной колонне.
— Кобеняка! Пока чисто, под прикрытием «бэтээра» дуй по Бахмутке в город. Да! И забери отсюда Педалю — пусть на джип садится. Живо-живо, Василь Степанович…
Переговоры с командованием каким-то запредельным откровением, понятно, не стали. Это у меня сверхзадача решена — хоть сию секунду звезду героя шпиль на сиськи, а вот у старших товарищей — движняк в самом разгаре. По поводу не отличавшегося изысканным остроумием вопроса «что делать с пленными» Колодий, не паря голову, отрубил:
— Мэни — по сараю, сам дрочися…
Зато у Буслаева я, как потомственный везунчик, залетел именно под ту самую руку — там меня только и ждали…
— Какие «шпаки», Дубрава?! Здрахуйте, родные! Издеваешься?!
— Без вариантов, Белка, виноват. Мои действия?
— Ты — знаешь! Повторить открытой связью?
— Понял, Белка…
— Когда выходишь на Террикон?
— Мои уже выдвинулись. Сейчас подойдут машины Седьмого — с ними доеду.
— А твой транспорт?
— Отправил с Шестым — целее будет.
— Добро, Дубрава.
Жихарь встречал меня у ворот АТП — заканчивали выгрузку тяжелого вооружения. Заодно помогли с «подносами» Штейнбергу. Скромный «эн-зэ» 82-мм мин складирован на базе заблаговременно. Тяжелые полковые минометы и «Васильки» с большинством своих людей Петя отправил следом за колонной Степаныча — на пузе это добро не потаскаешь, а любую технику СОРовцы вычислят мгновенно и, ясен-красен, безжалостно попалят.
Группы бойцов потянулись на территорию «Родаковоресурсы» — занимать закрепленные позиции. На АТП осталось полтора десятка человек, в основном сержанты, офицеры и мои афганцы.
У бокса шиномонтажа в углу сидели пленные. Чистые, невинные глаза: противоестественная смесь удивления и спокойствия. Есть и оглушенность, конечно, и растерянность, но видно же: их внутреннее состояние совершенно неадекватно реальной обстановке.
Насколько все же мы не похожи. Во всем! Поменяйся сейчас любой из них одеждой с Никольским или еще с кем из моих замызганных пацанов, один хрен — за версту видно: это — наш, а это — «шпак». Даже не в узнаваемом мордолитете, нет! Дело в отражаемом во взгляде восприятии мира. СОРовцы — из игрушечного бытия раскрашенных картонных городов и целлулоидной природы. Мои мужики — из пропахших горем подвалов скотобойни. Это как посадить рядом королевского пуделя с гламурной выставки и туркменского алабая из калмыцкой степи. Одни — из сладенькой мечты. Другие — из беспощадной реальности.
Они, вообще, чего ждут? Переговоров с обменом военнопленными, госпиталя для своих раненых — чего? Может, горячей еды и по двести грамм теплого красного вина со специями, а-ля глинтвейн — в пасть? Что там еще по конвенциям положено? На рыло! Тут вам не куртуазный «театр военных действий» — со шпагами, штандартами и надушенными офицерами в кружевах! Здесь — осатанелое рубилово заточками в подворотне. И нам, в принципе, — глубоко насрать на ваше гуманитарное право!
Нет — даже не так… Мир изменился сам, и, автоматом, изменились правила взрослых игр. Человечество наконец нашло в себе силы открыто провозгласить, что оно больше не играет по прописям, составленным сильными. Кто сказал, что, кровь из носу, надо делать только так, как это делает вечный победитель? Почему все должны наплевать на суть и соблюдать лишь форму?! Грохнуть здание можно высокоточной ракетой, а можно и самопальным фугасом. При этом уже канон: одно — «антитеррористическая спецоперация», а второе — «подлое вероломство». Может, лишь потому, что у слабого нет крылатой ракеты? Но подрывают-то и те, и те — суть не меняется!
И почему ваших пленных завтра вернут в строй, а нашим — вырежут яички? Чего ради одни — поедут домой героями, а других, в лучшем случае! — закопают на окраинах «перемешняка»[92], а скорее — зароют бульдозером в общем рву? Какого хрена, тот, кто бил прямой наводкой по жилым кварталам — защитник конституционного строя, а выживший после этих бомбежек и взявший в руки оружие — международный преступник, террорист и бандит?
Дорогие наши высоколобые и жуть какие цивилизованные ребята, а не пошли бы вы на хер вместе со своими правилами!
Посмотрел на Жихаря. Он, не пророня ни звука, ответил взглядом. И правда: слова — зачем?
— Всех военнопленных — в термобудку. Личные номера собрать…
— Есть…
Те, по-моему, так и не поняли, с какого рожна их вдруг погнали в стоявший поодаль на кирпичах короб с облупившейся белой трафареткой на боку: «Продукты». Взводный-один, вернувшись, отдал мне пачку цепочек с жетонами. Никак у пендосов в кино подсмотрели — поголовно этими цацками обвешаны, впрямь зеленые береты, мать вашу! Сунул побрякухи в карман, скинул «калаш» с плеча и, скользя берцами по наваренным плашмя на наклонном швеллере пруткам арматуры, полез на стоявшую в десяти шагах от термобудки эстакаду.
Никого звать не буду — западло силком гнать в палачи. Кто придет — тот придет….
Остаться в одиночестве не довелось. Вначале присоединился Юрец. Потом Гирман, два раза качнув головой к плечам — как бы потягивая мышцы шеи, поднялся, подцепил за ручку стоявший под ногами трофейный «Мини»[93] и двинул за нами. Въехав в тему, поднялся Денатуратыч. Следом остальные, в полном молчании, выстроились рядом и на направляющих подъемника. Даже не отстающий от Передерия ни на шаг Бугай и тот, как показалось, не вполне понимая, куда это народ ломанул, пристроился за Дедом. Внизу остался лишь Костя со станцией и своими спецами.
Говорить не о чем и ни к чему. Я поднял автомат и очередью на весь магазин перерезал короб вдоль. Рядом, подхватив ритм, загрохотал десяток стволов.
В первые мгновения термобудка подавилась криком и потом лишь трещала рвущейся жестью, фанерной щепой и шрапнелью дробленого пенопласта. Десяток секунд, и повисла тягостная тишина. Только тяжелые красные капли еле слышно хрустели, пробивая снег под днищем распотрошенного кузова.
— Ну, все — труба! Считай — лоб в зеленке. На кой тебе это надо было?!
— Ты о чем, Костик?
— Дуру не включай — о чем, о чем… О ком! О СОРовцах! Взять и все обосрать! — Связист, сощурившись на расположившихся с противоположного конца залитого смолой бетона гавриков Антоши Кузнецова и Дэна, зло отвернулся и швырнул окурок в зияющий провал.
С высоты остова цеха № 16 открывался обзор на прилегающие окрестности: от Сухой балки — по левую руку до железнодорожной станции и Большого Родакова — справа. Перспективу, ровно посередине, разрезал уходивший ввысь угрюмый столб едкого черного дыма. Это в углу АТП полыхала заваленная сотнями старых самосвальных покрышек, железнодорожными шпалами и рассохшимися бухтами битума изрешеченная термобудка. Кто-то из наших умников успел, зачеркнув мелом «Продукты», жирно написать на ней: «Мясо».
Как огневой позиции руинам бывшего метизного цеха, разумеется, грош цена: так, на пару выстрелов и сразу — ноги, зато в качестве наблюдательного пункта — идеальное место. Для экстренной эвакуации на ограждение предусмотрительно навязали пяток тросов и кабелей, тянувшихся с уцелевших островков крыши на противоположную от зоны наблюдения сторону склада.
Сидели второй час…
— Да какая разница, брат. Мне все одно — вилы.
— Большая! Понимаешь? Большая! Замочить из засады — совсем не пленных порешить.
— ЦУРовцам расскажи…
— Да ладно! Официально они военнопленных — не валят.
— Угу…
— Теперь всех с говном смешают. Поименно! Вот тебе и «угу»!
— Куда уж дальше смешивать…
— Да понятно! Тебе, Деркулов, не иначе еще в Афгане каску снесло… Но Буслаев?! Не понимаю!!!
— Все, Костя — закончились играшки. Привыкай. Только так теперь и будет…
Мой связист поклацал кнопками, раздраженно поднял и снова бросил трубу. Каждый остался при своем — классика. Народ весь в наблюдении, но ни слова мимо не пропускает. Ну и как теперь обрубить на полуслове?…
— Брат, а ты слышал про ситуевину с моей кликухой?
— Да. В общих чертах: «Кошмарный Дракулов и его зверинец».
— Во-во! Подробности знаешь?
— Перебасенками с третьих рук, не считая звиздежа по телеку и в газетах…
— Ясно. Ну, тогда слушай, правильный ты наш… — Нагло потянул сигарету из торчавшей из Костиковой разгрузки пачки «Владимира», выразительно глянул на своих бойцов, дескать, «чего уши распиздячили», и, подкурив, продолжил: — Во время Часов-Ярского противостояния фашики, кстати, при поддержке бронегруппы вот этих самых, за которых ты распинаешься, — носителей общечеловеческих ценностей — придумали какой-то голимый повод и ночью, нагло положив на перемирие, вломились в Червонопоповку. Не абы какой поселок, к слову, — ворота на Кременную и, далее, на Северодонецкий узел. Само собой, зачистили — как положено, покуражились — от души и свалили назад. Типа: «даже не трахнули — только за жопу подержались»! На рыночной площади — трое посаженных на кол. По-гайдамацки, как положено: у одного острие почти через рот вышло — глотку продрало. Вокруг столбов — еще пятеро самооборонщиков с содранной кожей и бутылками в брюшной полости, забитыми через задницы. Команданте приехал, посмотрел и напрямую связался с Военсоветом. Естественно! Кого отправить — тему раздувать, как не бывшего начальника отдела контрпропаганды, сидящего ныне с ударной группой как раз в этих местах?! В автобусе с остальными журналистами приехал и Адам Пшевлоцький — рафинированный свидомый выблядок, причем — заметь! — с настоящей аккредитацией от очень солидной краковской газеты. И вот этот дрищ через пару дней запуливает в эфир и в печать тот самый репортаж — наверняка ты видел, — где я, крупным планом, указываю рукой на столб с казненным и текст под кадром: «Так будет с каждым украинцем! Командир отряда сепаратистов Дракула Деркулов».
— Видел, конечно… На эту липу потом была тысяча опровержений, и это тебе не выставят, в отличие от сегодняшнего расстрела.
— Да ну, на хер, Костя! Ты, вообще, с кем разговариваешь?! Нашел кого лечить… Где — опровергли?! По «Москаль Ти-Ви»? В русскоязычных СМИ? У нас в Малороссии? На Западе полноценное опровержение прозвучало только в белградской «Политике», а в остальных местах — крошечная заметка в подвале на предпоследней странице, между инструкцией «как правильно дрочить» и анекдотами про тех, кто дрочить не умеет. Да, ладно — а телевидение? Сюжет Пшевлоцького прошел по всем мировым новостным каналам! Он карьеру легендарного фронтового журналиста на мне сделал… Животное! Кто об этой пакости слышал до погрома трижды несчастной, в рот дранной Красножоповки? Мразь…
— Кирилл, то, что они — уроды, не обсуждается. Самим опускаться не надо… Эта хрень когда-то по-любому кончится — придется мириться.
— Не ко мне — люди столько не живут.
— Не скажи… Встречаются же наши фронтовики с немцами, пьют, общаются, прощаясь — целуются.
— Ага! Щаз-з-з! Намажу писюн губной помадой — поцелуемся.
— Ладно. Время рассудит…
— Кто ж спорит?! Адамчика — в национальные герои, меня — на кол.
Ближе к вечеру механизированная разведка СОРа прошла по Лотиковскому шоссе, повернула на Сутоган и встала дозорами в Сухой балке. Сюда пока не лезли. У нас что-то шло не так, но что именно — непонятно. Связь есть только с Терриконом. Если выходим наверх, то Буслаев и меня, и Богданыча либо мягко посылает, либо просто не соединяется.
К ночи не слезавший с эфира Костик поднял ошарашенные глаза и, еще раз вслушавшись в гарнитуру, вдруг выдал:
— Главнокомандующий убит…
— В смысле?
— Ну… Скудельников!
— Ты че? Как?!!
— Насколько я понял, его машина с беспилотника атакована «ПТУРом».
— Откуда они взялись?
— Как после реактивного удара сняли глушение, так «биплы» и поднялись.
— Здесь — не было…
— Так ты снова — «никто».
— Теперь и штурмовая авиация появится?
— Нет…
— Почему?
— К командованию…
— Ну, не парь, а?!
— Под Антрацитом развернут дивизион С-300[94]. Воздух перекрыт зонтиком над всей Восточной Малороссией и подконтрольными войскам Конфедерации территориями Республики Донбасс. Они уже поработали сегодня. Но я тебе этого — не говорил.
— Ни хрена себе! Откуда?
— Ты ж куришь с Военсоветом? К ним!
— А-а-а, ладно! Давай Колоду.
— Есть, Террикон…
Богданыч о произошедшем знал ровно столько же, сколько и я. Условились пока действовать по обстоятельствам. Моя группа остается на базе и прикрывает правый фланг поселка и станции.
Ночь прошла спокойно. Связаться со Стасом не получалось. Якобы понаехало шишек и, при представительном посредничестве, шли переговоры высоких сторон. На фронте традиционно все эти дипломатические потуги откровенно презирали, тем паче что любые их пункты и сами договоренности в целом использовались лишь как технические паузы и, при первой необходимости, немилосердно нарушались и фашиками, и нами.
СОРовцы пока активности не проявляли. Помимо выдвинутых секретов мы перекрылись минами — за ночь Передерий поколдовал на нескольких стремных участках. Двинутся — услышим. Под утро перехватил возвратившегося Деда.
— Григорьич, дорогой. На АТП походный крематорий дотлевает… Ты можешь вокруг него сюрпризов натыкать, так, аккуратненько, чтоб реально отбить желание в кострище покопаться — «Охоты» там пару комплектов, например?
— Как два пальца обоссать, Аркадьич. Сделаю…
— Юр! Сходи с Дедом. — Жихарь мотнул головой присевшим было архаровцам: «Пошли!»
Костя, дождавшись, пока народ отошел на приличное расстояние, прокомментировал:
— У моей, дома, кошка… так та тоже, как насрет — закапывает. Возле своей ванночки прямо по чистому кафелю елозит. Гребля академическая! Только толку-то?
Начинается вторая серия… Ну за что мне это?!
— Костик, я не то чтобы прячу… Время бы оттянуть — не более того.
— Смысл?
— По СМИ массированно освещается разгром под Сутоганом. Пусть это переварят. И — запомнят! А про наши художества и так трубят сутки напролет. Эпизодом больше — делов…
— Хе… Ты, Деркулов, смотрю, по-прежнему своей пропагандой мыслишь.
— Как ты — Уставом! Вторая кожа, однако.
— Да не скажи. Не… я — все, налазился. Достало. Вернусь: рапорт, пенсион — «честь имею»!
— Ага, поверил…
— Серьезно, Кирилл Аркадьевич! Мне уж годков… — вдруг засмеялся, оттаял не иначе. — Не так, как тебе, но и дальше — край. Знаешь ведь, как бывает: снял портупею — рассыпался!
— Да-да… — просто смешно от святой уверенности моей спецуры… — Так, брат, и будет — крест на пузе, два на лбу! Какая, говоришь, у тебя командировка — пятая? Тоды запомни… Война, не эта — а любая — она девка с перцем, с характером: капризная и ревнивая до беспамятства. И что самое обидное: у нее Судьба в сводных сестрах ходит. Понимаешь? Кого война привечает, кто с ней сжился — в сердце принял, тех она уже никогда не отпустит. Самым непостижимым образом извернется, переиграет всю жизнь твою по-своему, но, один черт, к себе приберет. Грубо говоря — баба она! Памятливая и преданная. И как ты ни гонорись и ни брыкайся, а коль полюбили вы друг дружку, то еще встретитесь непременно. Поверь мне. Никуда ты, паря, от стези своей не денешься! Доля у тебя такая. Потому что прет тебя — от войны. И не дури себя, лады?
С рассветом со стороны Лотиковского направления послышался гул тяжелой техники. Вскоре Колодий засек беспилотники. К полудню посыпались первые снаряды: быстренько расколошматив АТП, гаубицы принялись утюжить нас — срыли остатки зданий и принялись методично перепахивать территорию.
Минометы Штейнберга, вкупе с командой Гирмана, я еще по потемкам вывел за поселок. Мы же, разделившись остатками отряда надвое, отсиживались на самых дальних окраинах базы — в бункерах растворобетонного узла и ливневках нижней железнодорожной насыпи.
Молотили долго. Наконец, угомонившись, без малейшего передыху переключились на Родаково. Начали, понятно, со станции. Это чем же им снаряды подвозят, неужто отдельную ж/д ветку проложили?
Погода окончательно испортилась, и к непрерывной, изменчивой мороси — то дождь, то крупа — добавился непроглядный туман. И хорошо, и плохо. Втихаря могут и вырезать, к едрене фене, но и встретить можно, как давеча нам удалось — мало не покажется. По затишью я снова выдвинул вперед секреты — за гостями присматривать, да вот только никто пока не появляется.
Связь за этот день теряли раз несколько. Костик со своими абреками, казалось, больше боялся промокнуть, чем попасть под снаряд. Вот уж где кони безбашенные.
К вечеру, перевалив через Луганку, моторизированная группа СОРа встала у микроскопического Суходола — перекрыли нам выход на Бахмутку. Зимогорье, получается, или — сдано, или — отрезано. Со стороны Штейнберга тоже движение. По учебнику охватывают. Да только мы не боимся…
Дорог здесь нет. Уходить нам на северо-восток можно под любым углом. Рельеф местности тут такой, что нужно каждые сто метров блокпост ставить. Ночью — через десять. Плюс, мы ведь не беглые урки с переточенным напильником в носке. То, что они выдвинули за Родаково, мои красавцы по нужде и без поддержки «Террикона» — на «ура» в лобовую сметут.
В полночь поступила кодировка: пощупать камрадов за вымя и сразу отходить на Сабовку. Приказ совершенно неожиданный — мы, вообще-то, к упорной обороне готовились. В разговоре с Богданычем прозвучало, что якобы на переговорах до чего-то договорились. Вроде как СОРу дают разобрать свое кладбище на Сутоганском подъеме. Ну и, не для прессы, настойчивое пожелание Буслаева: под шумок, пока перемирие не подписано — сжечь при отходе несколько единиц техники — дабы «евроиды» булки не расслабляли, да нас в тонусе поддержать: «не бежим, а планово маневрируем».
Состыковали с Колодием время. Штейнберга я перебросил еще на пару километров в сторону Луганска, почти к самому Замостью, а Гирмана усилил Антошей с тройкой «Кончаров» и еще одним расчетом «двадцать девятого» с ночником.
Ровно в четыре ноль пять Богданыч с нескольких точек ударил тяжелыми «чемоданами» по Суходольскому блоку. СОРовцы ответили: буквально сразу на фронт атаки Колодия рухнула вся неизрасходованная ярость самоходных батарей Лотиковской дороги. Это вообще увлекательное зрелище, когда с десяток супернавороченных артсистем ведет беглый огонь по сектору вражеского наступления. При этом вся мощь атакующего противника представлена тремя-четырьмя гранатометчиками, давно бросившими отстрелянные тубусы и пережидающими гнев богов в заранее приготовленных, отрытых внутри домовых подвалов укрытиях.
Пока САУшки вымещали вчерашний позор на ни в чем не повинных поселковых окраинах, Боря степной гадюкой вышел по петляющей низинке на дистанцию прямого выстрела. Как условлено, выждав до четырех двадцати пяти — занавеса артналета на Родаково и психологического рубежа «фу, пронесло!» — влупил с трех «Вампиров» по центральному танку блокады нашего участка. Команда Кузнецова синхронно с залпом по два раза рубанула в «коробочки» дозора и, управившись, за все про все, в неполные пять секунд, — нырнула, следом за людьми Гирмана, в свой овражек.
Танк не горел, но и не стрелял, зато остальная броня, напротив, просто впала в бешенство. В то время как они дружно срезали вершины покинутого группой овражка и вырубали посадку, точно «як у мериканьском кине», — остальной отряд, зайдя в тыл камрадам со стороны железнодорожной остановки «61 километр», парной атакой расчетов Дэна и Малюты приговорил гирмановского подранка (чтобы мозги не парить: «подбит — не подбит», тоже мне еще «малоросская рулетка», бля, выискалась). Хорошо бы с граников добавить, да далековато. В виде «бувайтэ здорови» — с двух «Кончаров» похлопали пару раз по попке легкую броню, да Петя, от щедрот, десяток-полтора мин им на головы положил — попрощались все же.
Свое алаверды СОРовцы тоже зачитали. От тяжелой артиллерии мы, благодаря пацанам Колодия, увернулись, да вот на пути к станции попали под неизвестно откуда выскочившую нам наперерез моторизованную группу. Можно сказать, разошлись с ничейным счетом. Явно один БТР основательно зацепили с «Таволги», но конкретно — не спалили. У самих — несколько бойцов задето осколками. Сильнее всего — командир отряда…
Когда перед глазами сверкнули трассеры автоматической пушки, я, успев боковым зрением срисовать дугой захлестывающую огненную плеть, уже почти залег… да только вот не так быстро, как следовало, — слева, в двух шагах от зажмурившейся морды рвануло два снаряда.
Меня с оттягом, словно черенком лопаты, крепко хрястнуло в основание шеи. Даже не понял поначалу, что это. Выскочив из-под обстрела, первое время держался нормально и адекватно, даже, помню, выматерил с задержкой присоединившегося к нам Петю. Но потом, ближе к станции, поплыл: моторчик колотится — воздуха не хватает, ноги чугуном налились, автомат руки обрывает да в глазах — дурная свистопляска из темных кругов и зеленых зайчиков.
Встали… Очутился в добрых руках Жихаря. Юра выкинул засунутый мною под ватник перевязочный пакет и, как мог, перебинтовал; потом заставил выпить до дна флягу сладкого чая, чуть ли не силком влил в глотку непередаваемо разящего сивухой чемера и, «на закусь», скормил с ладошки россыпь анальгетиков, валерьянки и еще какой-то хрени из своей аптечки.
У самой Сабовки Костя передал приказ двигаться дальше — до Александровска. Я уже потухал. Воспоминания о том, как добрались до городка и как меня тащили в недостроенную школу — теперешний полевой лазарет, остались достаточно сумеречными и фрагментарными. Не столько событиями, сколько ощущениями. Помню, уже на месте вышла заминка: истошные крики насчет «местов нема» и «проходь! проходь!», ответный матерный рев взводного-один и Костика. Следом — смачный, ни с чем не сравнимый луськ двух звонких оплеух. Кто-то упал. Остановившиеся было носилки вновь мягко поплыли по коридору…
Сверху, закрывая слепящие блюдца, навис квадратный ражий детина со странными для таких габаритов несмываемыми следами былого «ботанства» в мигавших из-за слоеных линз неправдоподобно больших зрачках. Копаясь в моем плече и под одеревенелой ключицей сияющей болью нержавейкой, он, заодно, методично выговаривал присевшему у дальней стены Жихарю. Юра, перевязывая, недосмотрел одну дыру в шкуре, через которую настолько неслабо сочилось, что за час с небольшим у меня насквозь пропитало свитер и залило всего до самых берцев. Но, по-любому, — повезло. Бушлат спас: добрая русская вата тормознула осколки. Случись летом — до легких бы проширнуло.
Через прозрачные трубы в обе руки по капле в меня снова вливалась жизнь. Плюс кольнули чего-то, из серии — «мультики форэва». Почти хорошо, да вот только промерз насквозь, околел уже от холода.
Под занавес, когда выносили, наш добрый Айболит, дыхнув спиртово-коньячным антидепрессантом, выдал:
— Да! И с таким хуйком больше не приносите. У меня медсестры в Победу перестают верить!
Мудак! Поползал бы ты с мое — по грязи и лужам, а потом в мороз, повалялся б часок на железном столе голышом — на твой бы посмотрел!
Глава V Урало-Кавказ
В воздухе висел сладкий аромат хорошего табака и душистого, явно не пайкового, чая. Павел Андреевич, сияя добродушием, увалился на жалобно постанывающий стул в самом углу вагончика.
Разжогин сортировальным автоматом управлялся со своей канцелярией — оргтехникой, протоколами и прочими бумажками. Под занавес аккуратно собрал пачку исчерканных острыми карандашами листков и сунул их в пасть жадно зарычавшего шредера. Вот еще один непонятный момент: старший группы никогда не попадал в кадр — интересовавшие его вопросы он записками молча подавал Анатолию Сергеевичу. Впрочем, за две недели работы Деркулов уже привык ко всем странностям этого, если его можно так обозвать, следственного процесса. В любом случае, условия — более чем комфортные: никто ни на кого не давил, за язык не ловили, честно записывали лишь то, что добровольно рассказывалось, и даже на пожелания «не для протокола» — исправно отключали аппаратуру. Можно сказать — не допросы, а вольные монологи на заданные темы в присутствии двух доброжелательных офицеров Военной прокуратуры РФ.
Судя по всему, сегодня вновь намечался междусобойчик. Павел Андреевич уже несколько раз, отправив в конце дня Разжогина, оставался один на один с подследственным, как он выражался, «потрендеть».
Читать бесплатно другие книги:
