Пятый сон Веры Павловны Прашкевич Геннадий
Это правильно, подумал Сергей.
Кажется, я слышал об этом от самого Суворова.
Ни в какую эпоху, даже в самую спокойную, не рекомендуется держать военных на голодном пайке.
Христианство – как утопическое учение.
Три завета в особенности: о любви к ближнему, о непротивлении насилию, наконец, об уничтожении грешников и отступников.
Первый завет так, к сожалению, и остался всего лишь благим пожеланием, часто повторяемым в проповедях и молитвах, но никем, в сущности, не исполняемым вне узкого круга близких друзей и родственников, а вот истребление грешников и отступников стало со временем чуть ли не главной задачей любой политики, в том числе и политики церкви. Крест стал рукоятью меча…
Сильно сказано, отметил Сергей.
И все же недоумение не уходило: он никак не мог понять, зачем Колян таскал при себе такую улику?
Томас Мор.
Все преступления являются результатом дурных законов и ненормальных общественных отношений. Воры размножаются там, где правители больше заботятся о покорении новых стран, чем о хорошем управлении теми странами, которыми уже владеют, а также там, где привилегированные классы ведут праздную жизнь и обирают население посредством арендной платы или эксплуатации. Народ, доведенный до нищеты превращением пахотных полей в пастбища для овец, непременно переходит на воровство. Сельские рабочие, вытесняемые из деревень, уходят в города, бродят там бессмысленными голодными толпами, и в качестве бродяг попадают в тюрьмы…
Верно, верно, отметил про себя Сергей.
Пока существует частная собственность, пока вся крупная собственность сосредоточена в руках небольшого числа дурных людей, в государстве не может быть справедливости…
И это верно.
Король Утопус сознательно отделил свой счастливый остров от материка, став, так сказать, творцом первого в истории железного занавеса. (Вот, оказывается, как издалека это идет.) На острове Утопия существовало пятьдесят четыре равноудаленных друг от друга города. Ежегодно каждый город посылал в столицу трех старцев на совещания, касающиеся общих дел острова. (Совсем как в нижней палате думы.) Земледельческая семья на острове Утопия состояла из сорока членов и двух прикрепленных к земле работников. Каждыми тридцатью семьями правил филарх. Излишки хлеба и инвентаря отдавались соседям, испытывающим в том нужду. Каждый месяц устраивались народные праздники. Перед жатвой филархи непременно уведомляли городские власти, сколько людей понадобится им в помощь для сбора хлеба. (Кажется, филархи ничем не отличались от бывших партийных секретарей.) Города были похожи один на другой. (Неужели типовыми микрорайонами?)
Сергей поднял голову.
Поддатого мужика в тамбуре снова травило.
Впрочем, отмучившись, он вновь засмолил дешевую сигарету.
Каждые десять лет квартиры делились между жителями Утопии по жребию. Чтобы предупредить возможные заговоры против государства, запрещалось под страхом смерти рассуждать об общественных делах, где бы то ни было, кроме сената и народных собраний. Одевались все одинаково: в кожаные рабочие костюмы, или в более нарядные – льняные и шерстяные без искусственной окраски.
Главным занятием филархов являлся надзор над гражданами.
Кроме филархов, от постоянных работ освобождались только ученые.
А продовольствие среди граждан Утопии распределялось бесплатно, хотя лучшие блюда отдавались при этом правящей верхушке, а так же приглашенным в страну чужестранцам…
Это нам знакомо, покачал головой Сергей.
Часами стояли когда-то в бесконечных очередях за килограммом колбасы и банкой растворимого одесского кофе.
Если кто-то хотел навестить родственника, живущего в другом городе, он должен был получить специальное разрешение филарха. Снабженный грамотой счастливчик ехал в город на волах, которых вел невольник…
Ну, конечно! Куда без невольников?
Удивление все сильней охватывало Сергея.
Жан-Жак Руссо считал, что следует искать такие формы общежития, которые могут эффективно защитить и поддержать каждую отдельную личность. При этом отдельные граждане, вступая в связь с остальными, должны всегда зависеть только от самих себя…
Трудно не подписаться под такой мыслью.
Тот, кто пытается изменить основной закон и ввести в повседневную жизнь частную собственность, должен быть незамедлительно приговорен к заключению в гробовой камере на кладбище. Имя такого человека навсегда вычеркивается из списка граждан, а его семья получает другую фамилию…
Ничто не ново под Луной.
Было, оказывается, все было.
И отнимали родовые имена. И заключали в гробовые камеры. И высаживали на северные острова – разутых, раздетых, поскольку…
…все законы окончательны и неизменны. Они высекаются навечно на колоннах или на специальных пирамидах, поставленных на площадях каждого города. В уже принятых законах нельзя изменить ни единого слова.
Сергей непонимающе поднял голову.
Что за черт? Почему все это называют счастливым утопическим государством?
Отложив записную книжку, он некоторое время следил за мелькающими огоньками в ночной темноте. Он никак не мог по-настоящему сосредоточиться. Скажи мне кто-нибудь, что однажды я буду пить водку с убийцей Веры Суворовой, разве бы я поверил?…
Бабеф утверждал, что земля должна принадлежать всем.
Если отдельный человек присваивает себе какую-то вещь, это должно считаться кражей общественного добра, так же, как любое право продажи, ибо это разделяет членов общества. Точно так же нетерпимо превосходство талантов и технических знаний, поскольку оно служит плащом для прикрытия всяческих покушений против равенства граждан. По разному оценивая стоимость тех или иных видов труда, легко обидеть хороших работников. Нелепо и несправедливо более высоко оплачивать те занятия, которые требуют большего образования и особенного напряжения мыслей, ведь вместительность человеческого желудка от этого не делается больше. Все, созданное гением, принадлежит обществу, а не гению, а умственное образование, если оно неравно распределено между гражданами, должно считаться преступным, поскольку дает умникам легкую возможность угнетать и эксплуатировать всех остальных.
Никому богатства, но каждому – достаток…
Вполне здравый лозунг.
Ученики Сен-Симона ввели в обиход другой замечательный принцип: каждому по способности, но каждой способности – по ее силам…
Разумеется, усмехнулся Сергей.
Правда, у идиота, не обремененного никаким образованием и не отличающегося при этом никаким таким особенным напряжением мысли, желудок все-таки может оказаться куда более вместительным, чем у гения.
Ночь…
Смутные огни за окном…
Воздух, отравленный вонючим дымом…
Роберт Оуэн родился в 1771 году в Шотландии.
В одиннадцать лет от роду его отдали лондонскому купцу, работая на которого, он проявил необыкновенные качества управленца. Уже девятнадцати лет от роду стал директором большой прядильни. Там его заметили и взяли на другую фабрику – совладельцем. За два года Оуэн навел на фабрике порядок и дисциплину и добился поразительных производственных результатов.
Необычным оказался и созданный Оуэном «Справедливый банк обмена труда».
СБОП приобретал у торговцев изделия, исходя из оценки качества по количеству часов затраченного на изготовление изделия труда. Разумеется, СБОП быстро перегрузился бесполезным балластом и рухнул…
И это знакомо, вздохнул Сергей.
Утопизм Оуэна ярче всего проявился в создании коммунистических колоний. Самая известная – Новая Гармония – была основана в 1825 году в американском штате Индиана на земле, купленной Оуэном вместе с неким Уильямом Маклкромом. Оуэн всерьез считал, что именно в Новой Гармонии проявится совершенство созидательной коммунистической идеи, что именно здесь она проявит себя и завоюет, наконец, весь мир…
Ну да.
Перманентная революция.
В колонию отовсюду стекались люди.
Среди них были истинные мечтатели, но не мало было и таких, кто смотрел на счастливое предприятие Оуэна всего лишь как на чудачество богатого придурка. В итоге в Новой Гармонии сошлись представители самых разных общественных классов, профессий, нравов. Никто никому не обязан был объяснять причины своего появления в колонии, поэтому очень скоро Новая Гармония превратилась в котел самых неистовых страстей. В уставе, подготовленном Оуэном, для определения сути нового общества указывался трехлетний подготовительный срок, но слишком энергичные колонисты уже на следующий год провели в жизнь конституцию, категорически утверждающую в Новой Гармонии коммунизм. Отныне вся законодательная власть предоставлялась общему собранию колонистов, а исполнительная – рабочему совету из шести человек. Роковые последствия подобного управления проявились очень быстро и далеко не лучшим образом. В результате колонисты сами попросили Оуэна вернуться к власти и восстановить разваливающийся порядок.
Порядок Оуэн восстановил, но некоторые недовольные члены колонии потребовали раздела колонии на несколько независимых общин.
Спасая колонию, Оуэн дал Новой Гармонии новую, уже четвертую конституцию. По этой конституции все колонисты разделялись на членов временных, на членов с испытательным сроком, и на основное ядро из двадцати пяти человек. Только эти двадцать пять человек могли принимать в колонию новых членов, а за собой Оуэн оставил право вето на все важнейшие решения и право верховного руководства, пока более трети членов общины не признает того факта, что колония способна к самоуправлению.
Но и это не принесло ожидаемых результатов.
Оуэн вынужден был согласиться на создание нескольких раздельных общин, хотя ни само разделение колонии, ни шестая, ни вскоре последовавшие за нею седьмая и восьмая конституции не могли уже спасти Новую Гармонию. В результате ее развала возникли две общины: Маклерия, которую составили сто пятьдесят самых консервативных членов бывшей колонии и Feiba Peven (нечто вроде названия конкретной географической широты и долготы того места, где располагалось поселение), которую заселили самые энергичные, а потому склонные к загулам землепашцы. А год спустя Оуэн вообще разбил землю на участки, отдав их в аренду колонистам – на десять тысяч лет за очень низкую плату. Правда, с тем условием, что жизнь на полученных участках должна развиваться только по коммунистически…
А Суворов ведь бывал в штате Индиана, вспомнил Сергей.
Интересно, пытался ли он выяснить, как сложились судьбы потомков тех первых членов Новой Гармонии?…
Даниил Ро, священник, создал общину из людей образованных и зажиточных. На участке земли неподалеку от американского города Цинцинати бывшие его коллеги пахали землю и выращивали свиней, бывшие купцы косили траву и возили в тачках навоз, а дамы, до того никогда не занимавшиеся кухней, старательно готовили пищу в общей столовой. Тянулась эта идиллия шесть месяцев. Затем колонисты рассорились и вернулись к прежним занятиям.
Франциска Райт, богатая шотландка, в 1825 году приобрела две тысячи акров пустующей земли под городом Мемфисом (штат Теннесси). В ее общине чернокожие воспитывались и работали вместе с белыми мужчинами и женщинами и во всем между ними соблюдалось равенство…
Оуэн…
Даниил Ро…
Франциска Райт…
Глядя в темное окно, Сергей пытался представить лица этих энергичных и, наверное, неординарных людей, но некие туманные черты, возникающие на грязном подрагивающем окне вагона, размазывались, превращаясь в рожу поддатого мужика, все еще дымящего в тамбуре.
По Шарлю Фурье цель существования человека – счастье, заключающееся в полном достатке, как внешнем, так и внутреннем. Чтобы достичь этого, каждый должен создать для себя такие условия, которые позволят ему развить и удовлетворить все естественные влечения…
Ну, кто спорит?
Только известно, что чтение даже самой справедливой конституции еще ни одному человеку не заменило ужин.
Шарль Фурье считал, что, раскрывая свет прекрасных коммунистических идей, создавая для колонистов соответствующие условия для жизни, можно достаточно быстро получить поколение поистине новых людей – чистых, честных, трудолюбивых, неуклонно стремящихся к совершенству.
Соответствующие условия, считал Фурье, могут быть обеспечены в особом промышленно-земледельческом обществе, которое он назвал фалангой, или фаланстером. Это община, состоящая из групп людей, работающих по заранее определенному плану, и равно делящих все радости и невзгоды жизни. Жить члены такой фаланги обязаны в одном здании. Труд является необходимостью – без различия пола и возраста, а лучшим стимулом труда для членов такого общества должно являться соревнование. Соответственно, конкуренцию колонистам заменяет добровольное соперничество, а вместо множества торговых лавок создается единый оптовый склад. В принципе, фаланга Фурье должна была полностью ликвидировать всех посредников – этих подлых паразитов общества. Ну, а лучшие работники фаланги должны были поощряться почетными венками, вымпелами, знаменами…
Сергей обалдел.
Оказывается, и это мы уже проходили!
Общая ошибка людей, считал Фурье, заключается в том, что они хотят последовательно, постепенно, а значит слишком медленно получить все те блага, которые нужно вводить в жизнь коллективно и сразу.
Желание совершенствовать цивилизацию Фурье считал неправильным.
Единственная задача любого социального гения, считал Фурье, – искать выход из уже существующей цивилизации. Ни добро, ни красота не совместимы с цивилизацией. Я прихожу к мысли, писал он, что прямое безумие – улучшать строй цивилизации какими бы то ни было новшествами…
Сергей покачал головой.
В 1841 году супруги Джордж и София Рипли купили двести акров плодородной земли под Бостоном и создали там свободную организацию под названием «Земледельческое и воспитательное заведение». В Брук Фарм, как оно было названо, жили и трудились семьдесят человек. Труд соответствовал способностям и наклонностям каждого члена, но вознаграждался одинаково.
К сожалению, эксперимент тоже не продлился долго: однажды из-за простой неосторожности дом колонистов сгорел. Мгновенно выяснилось, что огонь пожрал не просто дом и надежды колонистов, еще он пожрал их доброжелательность и энергию…
Так бывает.
В 1843 году в штате Нью-Джерси убежденные последователи Шарля Фурье создали известную «Северо-Американскую фалангу». Они построили общий дом, на реке соорудили мельницу, занялись различными ремеслами и земледелием. Выше всего в «Северо-Американской фаланге» оплачивался неприятный и утомительный труд, но пища работникам отпускалась только из общего котла. Поскольку большинство членов фаланги составляли люди образованные, то часы досуга они занимали чтением, дискуссиями, музыкой, пением, танцами и другими подобными развлечениями. В итоге «Северо-Американская фаланга» просуществовала почти двенадцать лет.
Другая фаланга – Висконсинская – просуществовала шесть лет.
К крушению ее привели не столько материальные трудности, сколько непрекращающиеся споры между сторонниками индивидуализма и коммунизма. Утешением для членов Висконсинской фаланги стало только то, что, расходясь, каждый ее член получил по сто восемь процентов от когда-то вложенного в дело капитала…
Сергей поднял голову.
Вагон подрагивал, сбавляя скорость.
Человечество исключительно богато талантами, считал Шарль Фурье.
В принципе, каждый ребенок одарен от природы способностями, которых достаточно для того, чтобы сравняться (естественно, при условии постоянного совершенствования) с Гомером, Шекспиром или Ньютоном. А на каждые восемьсот человек, считал Фурье, приходится один очень крупный талант. Если тридцать шесть миллионов, составляющих население Франции, разделить на восемьсот, окажется, что в одной только Франции существует сорок пять тысяч человек, способных сравниться, скажем, с тем же Демосфеном или Сократом. Можно представить, каков будет при гармоничном развитии приток знаменитых во всех областях людей, если только одно лишь население Франции сразу дает их столько. Когда государства земного шара, считал Фурье, будут полностью организованы, а население планеты достигнет состава в три миллиарда, на каждое поколение будет приходиться по тридцать семь миллионов поэтов, равных Гомеру, по тридцать семь миллионов ученых, равных Ньютону, по тридцать семь миллионов драматургов, равных Мольеру, и так далее…
Поддатого мужика в тамбуре опять травило.
Ему явно не посчастливилось попасть в число тех, кто мог стать новым Гомером или Ньютоном. Но травил он поистине гомерически, гораздо дальше, чем видел, как сказал один по настоящему крупный талант.
Вот Басандайка, отметил Сергей.
Всего лишь полустанок, не Висконсин, не Брук Фарм, не Мемфис, не Новая Гармония. Впрочем, тоже община. В Томске такие крошечные личные наделы земли называют мичуринскими участками. Хозяева их в поте лица взращивают различные злаки, но исключительно для себя. Почему-то в стране бывшего воинствующего коммунизма, идея коллективизма не дала нужных всходов.
А собственно, где коммунистические идеи процветали долго?
Та же «Пенсильванская группа» просуществовала всего восемнадцать месяцев. «Мирное сообщество фурьеристов» ожидала столь же быстрая кончина. «Фаланга Лоресвилль» – восемь месяцев… Это только Великий Кормчий мог утверждать: нам все равно, сто лет или тысяча…
Стефан Кабэ родился в Дижоне в 1788 году.
Закончил юридический факультет. Утопические взгляды изложил в известной книге «Путешествие по Икарии», опубликованной в 1840 году. Икарийцы имели общее имущество, у всех были одинаковые права и обязанности. На основании постоянных статистических исследований каждая община икарийцев получала определенное число предметов, нужных для общественных нужд. (И это нам известно, удивленно отметил про себя Сергей. Ничем нас, похоже, не удивишь.) Промышленное и сельскохозяйственное производство Икарии было полностью централизовано, все излишки продукции сразу сдавались на общий склад, откуда граждане в любое время могли бесплатно получить все необходимое. Ну, а если вдруг каких-то запасов на всех не хватало, нужное можно было получить в порядке очереди…
Что ж, может, это и справедливо.
Лица, неспособные к труду от рождения, не должны были получать меньше других, так как умственная или физическая слабость человека чаще всего происходит не по его вине. Только некоторым поэтам Икарии разрешалось публиковать свои произведения, да и то с позволения специального цензурного комитета. (Несовершеннолетний инвалид Венька-Бушлат, не способный ни к какому к полезному труду, наверное, прижился бы в Икарии, усмехнулся Сергей, а вот поэту-скандалисту пришлось бы в Икарии туго… А странно все-таки… Ведь именно поэты мечтают о счастливом коммунистическом будущем…) Произведения, признанные лучшими, рассылались во все Икарийские библиотеки, но если такие произведения оказывались вдруг обесцененными вновь появившимися, они предавались немедленному сожжению, чтобы своим существованием не распространять в обществе заблуждений. Для ученых строились институты и лаборатории, но и ученые обязаны были представлять свои труды на контроль своим более опытным коллегам. Все книги, написанные до эпохи коммунизма, в Икарии были уничтожены. А девизом икарийцев стал: «Один для всех и все для одного!»
Прямо как у мушкетеров.
Главной системой верований в Икарии являлась государственная религия, однажды и навсегда установленная на общем собрании священников, ученых, писателей и учителей. Икарийцы предпочитали жить полной жизнью на земле, они не надеялись на лучшую жизнь на небесах. Их нравственные ограничения сводились к трем заповедям: люби ближнего своего, как самого себя, не делай другим людям зла, которого не желаешь себе, и, наконец, старайся делать другим людям такое добро, какого хотел бы для себя…
Сергей хмыкнул.
Такие средства познания, как диалектический материализм, необыкновенно напоминают недобросовестные рекламы патентованных снадобий, врачующих сразу все болезни…
Поддатого мужика снова травило.
Закрыв записную книжку, Сергей сунул ее в сумку.
Наверное, Суворов обрадуется возвращению записной книжки, подумал он, хотя непонятно, что, собственно, такого необычного в этих записях. Почему он так хотел их вернуть? Истории утопий и разного рода коммунистических колоний посвящены самые разнообразные труды. Впрочем, Суворов потому, наверное, и прозван Философом, что всегда любил обращаться к масштабным и красивым идеям. Правда, к Коляну, или к этому поддатому мужику, курящему в тамбуре, или к слепому мануальному терапевту или к пассажирам электрички все они не имеют никакого отношения. Они как обратная сторона Луны – рассуждай, как хочешь, все равно ничего не видно…
Электричка, дергаясь, тормозила.
Зажав рот рукой, поддатый мужик дергался в тамбуре.
Сквозь мутное стекло Сергей разглядел освещенные окна серых хрущевок, выстроившихся по левую сторону железнодорожных путей – тесные, дряхлые, густо заселенные руины не доведенного до конца большого коммунистического эксперимента…
Приехали.
Часть II. Понять тьму
Осязаемый предмет действует гораздо сильнее отвлеченного понятия о нем.
Н. Г. Чернышевский
След Коляна
Хрустальная пепельница преломляла свет, как призма.
Сунуть окурок в такую пепельницу – значит, оскорбить саму Красоту.
Но, судя по безжалостно раздавленному окурку, кто-то недавно выкурил в кабинете сигарету «Прима» или «Луч». Это было странно: Суворов не курил и редко кому разрешал курить в кабинете. К тому же, выкурены были не «Кэмел», не «Марльборо», а вот именно «Прима» или «Луч».
И начал Суворов не с главного:
– Ты хорошо знал Олега?
– Мезенцева? Конечно. Он дважды втравливал меня в идиотские сделки. В последний раз я потерял на нем пятьдесят тысяч.
– Долларов?
– Само собой.
– Каким образом?
– Покупка валютных фьючерсов, – неохотно объяснил Сергей. – Мезенцев должен был оплатить убытки, но долг так за ним и остался. С Мезенцевым вообще никогда нельзя было расслабляться, по-моему, он сам у себя воровал. Даже когда занялся нефтью, ничего в этом смысле не изменилось. А ведь сильно пошел в гору. По крайней мере, прошлой весной он сам мне звонил. Как, мол, живешь, Рыжий, готов получить должок? Наличкой хочешь или нефтепродуктами?
– Совесть проснулась?
– В Мезенцеве? – Сергей невольно повел носом, потому что нежный запах горячего шоколада заполнил кабинет. Секретарша, безгласная, но улыбчивая, поставив серебряный поднос на стол, вышла. – Совесть и Мезенцев! Эти слова никогда не стояли рядом.
– Тогда почему ты работал с Мезенцевым?
– А где выбор? Томск не Москва с ее триллионами. А Мезенцев все же Новый капиталист, прозвали не зря, была у него хватка. Жаль, исчез, не выплатив долга. Уже год прошел, слухов много, но сдается мне, что совсем смылся Мезенцев. Почувствовал, что кредиторы по-настоящему берут его в оборот, вот и смылся. Прячется в каком-нибудь кукурузном штате.
Сергей осторожно поднял чашку. Его не переставал дивить окурок в хрустальной пепельнице. По какой-то непонятной ассоциации он сказал:
– Помнишь Якушева, капитана ФСБ? Теперь он, правда, майор. Мы занимались с ним аферой с противогазами. Завтра он приезжает.
– Это как-то связано с Мезенцевым?
– И не только с ним, – кивнул Сергей. – Это связано и с господином Фесуненко из «Русского чая». Помнишь, он как-то кинул меня, ну так вот, все повторяется: теперь в Москве кинули его самого. Он вложил большие деньги в некий солидный банк, а банк лопнул. По совету умных людей господин Фесуненко попросил Валентина помочь ему и Валентин согласился. Не мог не согласиться, потому что, независимо от договора с господином Фесуненко, понятно, договора, санкционированного сверху, официально прикомандирован к тому же банку – от экономического отдела ФСБ. В деле этом фамилия Мезенцева мелькала не раз. Как и твоя, впрочем. Твою, правда, скоро вынесли за скобки, но Олег…
– Что Олег?
– Ну, ты понимаешь, – несколько запоздало предупредил Сергей. – Это конфиденциальная информация. Оказалось, что именно с Мезенцевым связан один крупный заказ, уже проплаченный банком. Некоторых клиентов только тем и утешали, что вот, значит, пойдет скоро томская нефть, тогда все получите. Грешным делом, господина Фесуненко мне совсем не жаль, – усмехнулся Сергей. – По старой памяти я даже кое-что подсказал Валентину.
– Что именно? Не секрет?
– Да потяни ты все это дело, подсказал я. Потяни, сколько можешь. Мезенцева все равно нет, год как исчез. Так что, копни хорошенько. И заработаешь, и поймешь, что действительно за всем этим стоит. Если уж искать Мезенцева, то всерьез.
Суворов покачал головой:
– Утром звонил Каляев. Говорит, нашли Мезенцева.
– Где? – удивился Сергей.
– В Томске.
– Вернулся?
– Ну, можно сказать и так. – Суворова покачал головой. – Можно сказать, что вернулся.
– То есть?
– Я же сказал, нашли Мезенцева. Точнее, труп нашли. В Ушайке под железнодорожным мостом.
– Опять отец Даун?
– Все в Томске, как сговорились, – сжал губы Суворов. – Что бы ни случилось, всё валят на Дауна. И зарезал отец Даун. И украл отец Даун. И поджег, и изнасиловал, и ограбил он. Только в милиции не имеют ни его описания, ни его портрета. По-моему, сами преступники всё это придумали. Но если всерьез, то вот как раз с Мезенцевым получается интересно. Не обнаружили при нем ни денег, ни бумаг, один только паспорт. Разбух он от воды, понятно, но все же остался паспортом. А вот одежка на трупе самая что ни на есть мерзкая и потасканная. Никогда Мезенцев не носил таких лохмотьев, и не мог носить. И лицо разбито. Полковник Каляев считает, что Мезенцев вернулся в Томск тайком. Вот только не добрался Мезенцев до дома.
– А это точно он?
– Полковник утверждает, что да, но официального заключения пока нет.
– Значит, плакали мои денежки?
– Теперь уж точно плакали, – согласился Суворов. – Но у тебя есть другая возможность вернуть свои пятьдесят тысяч.
– Что ты имеешь в виду?
Суворов отставил пустую чашку:
– Что ты, собственно, знаешь о Мезенцеве?
– Большая скотина, – усмехнулся Сергей. – Можешь мне верить.
– Ну, такое можно сказать про многих.
– Ладно, уточню, – согласился Сергей. – О мертвых плохо не говорят, но я уточню. На мой взгляд, он всегда был именно скотиной. Сам знаешь, что без некоторой доли мошенничества в бизнесе не выжить, но у Мезенцева любое мошенничество выглядело как-то особенно гнусно. Натолкать в задницу бумаг – нет проблем, нагнуть партнера – тоже. И жаба давила: собственную жену дальше Синего утеса никуда не пускал. Лучшие годы ее жизни прошли на Обской даче. Не побывала она ни на Кипре, ни на Мальдивах, как жены других ребят, не посмотрела мир, а когда однажды попробовала заняться благотворительностью, Мезенцев из этого акта устроил такое наглое рекламное шоу, что она раз и навсегда отошла от всякой деятельности. Да ты знаешь, Соня Хахлова об этом писала.
Он произнес имя Сони и сразу пожалел об этом.
Любое напоминание о людях, входивших в близкое окружение Веры Павловны, сразу меняло Суворова. Он мрачнел, в глазах появлялась странная тень. Он до сих пор никак не мог смириться с тем, что Веры нет. Иногда мне кажется, сипло и как бы даже виновато объяснял Суворов Сергею, что Вере попросту не хватило сил. Она слишком много времени провела в жизни, полной ограничений. Не понимаю, почему Вера не умерла с тоски еще раньше? В той, например, нашей двухкомнатной хрущевке на Красноармейской… Продолжайся та жизнь, Вера, наверное, точно умерла бы с тоски, или бросила меня… Оставайся я тем нищим доцентом, так бы все и случилось… Если помнишь, не раз объяснял Суворов, любимым Вериным писателем был Чернышевский. Так вот, в первом сне Веры Павловны, в самом первом, в самом поэтическом своем сне Верочка (героиня Чернышевского) видела себя лежащей в параличе, заточенной в сыром подвале. И когда чудом была вылечена и выведена из подвала, то подумала: «Как же это я могла так долго переносить паралич? Как же это я могла не умереть в таком сыром и темном подвале?» Суворов сумрачно качал головой. «Это я помогала тебе, это я вывела тебя из подвала и вылечила», – ответила Верочке некая девушка, лицо которой постоянно менялось. То оно было лицом француженки, то лицом полячки, немки, англичанки, то русским лицом. Это так писал сам Чернышевский. «У меня много самых разных имен». Прости, что я тебе все это напоминаю, не раз сумрачно косился Суворов на Сергея, но ты, наверное, давно уже забыл содержание снов Веры Павловны. Та странная девушка с меняющимися лицами сказала Верочке: у меня много имен, у меня разные имена. Дескать, кому как надобно меня называть, такое имя ему я и сказываю. А ты, предложила она Верочке, зови меня любовью к людям. Это я вылечила тебя и выпустила из подвала. Иди в мир, сказала она Вере Павловне, и всегда помни, что много еще в мире обиженных и страдающих. Иди, и помогай, и лечи.
И Вера Павловна пошла.
Как моя Вера, сипло пояснял Суворов.
Иногда мне кажется, не раз пояснял он, что в последние годы Вера любила уже не меня, а только то, что я как бы извлек ее из сырого подвала и дал возможность выпускать из подвала других. Вполне возможно, думал про себя Сергей. Ты ведь, наверное, даже не догадываешься про господина Хаттаби…
Вздохнув, Суворов подержал на ладони тонкую книжку.
– «Папася мамася, – негромко процитировал он. – Банька какуйка визийка Будютитька васька мамадя Уюля авайка зыбититюшка». Спасибо тебе за книжку Крученых. Почему-то Вера хотела, чтобы я что-то такое собирал. Теперь это мне помогает.
И вдруг спросил:
– Чем ты занят сейчас?
– Налаживаю связь с рабочими.
– В каком смысле? – удивился Суворов.
– А в самом прямом, – усмехнулся Сергей. – Прошлым летом с Колей Игнатовым поставили мы в Мариинской тайге пихтоварку. Сейчас сидят на таежной реке Кие два наших мужика и гонят пихтовое масло. Работы хватает, продукты есть, вот только рация оказалась слабоватая. По нынешней жаре воздух сильно наэлектризован, мужики часто теряются в эфире.
– Пихтоварка может приносить доход? – удивился Суворов.
– В пихтовом масле много редких компонентов, которые охотно используют французские парфюмеры. Мы договорились с химиками в новосибирском Академгородке. Они выделяют эти компоненты из пихтового масла, а мы отправляем продукт во Францию.
– Говоришь, на Кие? Где это? – Суворов извлек из ящика письменного стола топографическую карту Кузбасса: – Здесь?
– Примерно здесь, – указал Сергей. – Черневая тайга, почти нехоженая. Обычно моторная лодка доходит до старой заимки. Там мы поставили пихтоварку, но нынче лето сухое, вода упала. Раньше, говорят, поблизости находилась деревня, точнее, поселок при исправительном лагере, но теперь нет ни деревни, ни лагеря. Сидят мужики в глуши. Два раза в неделю должны выходить на связь, а вот уже вторую неделю не выходят.
Суворов кивнул.
Сунув карту обратно в ящик, задумался.
Похоже, с самого начала он неуклонно шел к главному вопросу. Судьба Мезенцева и дела Сергея явились только подходом.
– Помнишь Коляна?
– Еще бы не помнить, – нахмурился Сергей. – Я с ним литр водки выпил в прошлом году. Зачем ты его искал?
– Хотел поговорить с ним.
– О чем можно говорить с убийцей?
– О разном, – покачал головой Суворов.
– Ну, поговорил ты с ним, и что? – неодобрительно покачал головой Сергей. – Определил на исправительные работы? Отправил в монастырь?
– К сожалению, нет, – Суворов рассеянно улыбнулся. – Колян сбежал. Мои люди его упустили. Тогда, из Тайги, его привезли прямо сюда. Мы проговорили с ним до утра. Он сидел вот здесь, у окна и, наверное, мог видеть двор… Под утро я ушел отдохнуть, а его повели в гараж… Как бы временная мера… А он сбежал… А может, ему помогли сбежать…
– Кто-то из твоих людей?
– Не знаю… Пока…
– Коляна ищут?
– Я попросил полковника Каляева закрыть дело.
– Что за черт? Как можно закрыть дело об убийстве?
– Закрыть можно любое дело, – нехотя усмехнулся Суворов. – Точнее, спустить на тормозах. На мой взгляд, это был правильный вариант.
– Фактически ты прости убийцу.
– Убийца убийце рознь, – покачал головой Суворов. – Есть убийцы, заслуживающие трех пожизненных заключений, а есть убийцы по случаю. Этот Колян… Он действительно не хотел убивать Веру.
– Это он так говорит. А полковник Каляев?
– Что полковник Каляев?
– Полковник знает, что Колян был в твоих руках?
– Зачем ему это знать? – отозвался Суворов. – Я тебе уже говорил, я сильно разочарован в полковнике. Он него несет мылом. Но дело не в нем. Дело, скорее, в тебе… Я не думаю, что ты много зарабатываешь на пихтовом масле…
– Я занимаюсь и другими делами.
– Потому и держишься на плаву. Не больше.
– Ну и что с того? – неохотно согласился Сергей.
– У тебя есть шанс заработать.
– Ты хочешь что-то предложить? Я и так пользуюсь процентами со средств, вложенных в твое дело.
– Это мелочь. Ты можешь получить больше.
– За что?
Читать бесплатно другие книги:
