Дураки и герои Валетов Ян
Потом Дед умер, а жирующий, как воробей на колхозном току, Олег внезапно оказался вдали от властных караванных путей. Начал пить, что врачи ему категорически запрещали при больном сердце. Поговаривали, что и не только пить, в чем ничего удивительного Кукольников не видел. В Москве не нюхал только ленивый. Вот только, находясь в окружении Крутова, иметь такой грешок было небезопасно. Александр Александрович подобного рода слабостей не понимал. Шаповал кутил, как в последний день: охрана просто устала носить шефа на руках из кабака в кабак, но носила – благо в Москве найти новый кабак на каждый вечер не проблема. А в один прекрасный день проблема отпала и вроде бы сама собой. Шеф бодигардов Шаповала нашел хозяина в джакузи с горячей водой, синего и мертвого, как снулый карась.
Вода в круглой чаше кипела от пузырьков, и распухшее тело плавало в ней лицом вниз. На следующий день выяснилось, что за время безудержных пьянок бывшего хозяина, активы империи отошли к нескольким «мутным» конторам за поистине смешные деньги, а с этих контор ушли дальше, к неким непонятным фирмам с закрытыми наглухо реестрами акционеров, а оттуда уже перепроданы родному государству за столь большую сумму, что и шептаться о ней было небезопасно.
А место почившего Шаповала занял бесцветный, как моль, Самойленко, которого коллеги-чекисты нарекли Железным Артемом и, как оказалось, не зря. Характер у нового «оружейного барона» действительно оказался крутым. Конкуренции Артем Борисович не терпел вовсе.
За время, прошедшее с его прихода и по нынешний день, подготовленные с его подачи президентские указы, воспитательные беседы Крутова с неразумными олигархами, компромат для которых готовили подчиненные Железного Артема, и банальные, но эффективные рейдерские действия полугосударственных и государственных силовых структур, аккуратно свели все активы, касающиеся добычи и переработки цветных металлов громадной страны, под одно крыло.
Никто, даже совершенно зашоренный патриот, не мог назвать этот процесс национализацией. Политика централизации власти, материальных ресурсов и денежных потоков в руках у определенных госчиновников, близких к президенту, свершалась уже не раз, и никакого отношения к возвращению государственной собственности не имела.
С другой стороны, именно такая политика Крутова вызывала симпатии у простого народа, всегда питавшего искреннюю маргинальную ненависть к богатым согражданам, помогала управлять огромными территориями, на которых любой мэр или губернатор считал себя наместником Бога на земле и нещадно грабил все отданное ему на откуп.
Александр Александрович изобразил вертикаль власти недрогнувшей рукой и так, как ее понимал – в погонах и с красными книжечками. И на его взгляд – это была единственно возможная форма построения вертикали.
А, если говорить откровенно, и сам Кукольников считал такую форму вертикали власти единственно возможной и не имеющей равных по эффективности.
Вошедшие поздоровались с президентом – он встретил их с радушием, но без излишней суеты, которую можно было бы ожидать по его настроению несколько минут назад. Кукольников наблюдал, как три «столпа» президентского трона по мановению руки Александра Александровича занимают места за столом, и думал, что Крутов превзошел ленинский принцип захвата «телефона, телеграфа и вокзалов», но не так, как превосходит учителя ученик! Совсем не так! Мир стал сложнее. Революции остались привилегией примитивных обществ. Нефть, газ, оружие и цветные металлы занимали место политиков и военных за столом Совбеза. Бывшие работники Конторы уверенно держали в руках вожжи колесницы, которую Гоголь когда-то называл «тройка-Русь». Но теперь никто уже не мог задать бессмысленный вопрос: «Куда ты несешься?», потому что направление движения, приоритеты и временные параметры были расписаны, словно оперативные планы, – практически поминутно. Бидструп сам был порождением этой системы и не самым худшим ее представителем. Ему всегда хватало образования, чтобы сомневаться, и ума, чтобы этого никак не показывать. Он, как никто, хорошо знал, что человек, воспитанный Конторой, отдавший ей большую часть жизни, просто не может быть созидателем. Он разрушитель по сути своей, так как с самого начала его учили противостоять внешним воздействиям и контратаковать. Он может только возводить защитные бастионы да препятствовать любым попыткам изменить систему снаружи или изнутри. В этом не было ничего удивительного, всего лишь суть профессии, квинтэссенция опыта работы спецслужб. Прогресс при таком руководстве заказан, движение вперед исключается. Но вопрос заключался в том, что, по глубокому убеждению Кукольникова, прогресс был нужен России, как зайцу пятая нога. России был нужен регресс. Есть страны, которым демократии противопоказаны. Они не хуже и не лучше других – они такие, как есть. Может быть, дело в огромном размере страны, может, в менталитете ее жителей, а может, в том, что некоторые сообщества воспринимают демократические преобразования, как тяжелое вирусное заболевание. Они не нуждаются в свободах вовсе не из-за рабской сущности. Просто не имеют привычки и необходимости решать что-либо самостоятельно. Народ действительно имеет тех правителей, которых заслуживает. Если ему, конечно, повезет. Ведь это счастье, когда стране нужен диктатор и приходит диктатор. Потому что, в противном случае, пришедший демократ ввергнет ее в пучину гражданских беспорядков, междоусобиц и войн – не потому, что он плох или плох его метод правления. Прав был Черчилль – ничего лучше еще не придумали. Это неизбежно случится потому, что милейший демократ и поборник свобод появился не ко времени.
Крутов пришел ко времени. Он остановил сползающую в пропасть страну, изменил ее лицо, придал существованию смысл, влил в экономику новые силы, заставил олигархов поделиться награбленным, пусть не с народом, с государством, но разве сильное государство не есть достояние всех его граждан? А то, что для этого пришлось кое-чем пожертвовать, теперь уже не существенно. Даже свободолюбивые замолчали, глядя на то, как меняется лицо России, а те, кто не замолчал… В общем, их мнение не имело особого веса и значения. Так случилось.
В происходящем Кукольников видел особый смысл. На его глазах творилась история. Из пепла, из гниющих останков, из небытия поднималась его страна – Великая Россия. Она крепла, наливалась силами. По ее жилам бежала черная густая кровь, пахнущая землей, ее легкие раздували миллиарды кубометров газа, ее костяк сверкал никелем и алюминием, в ее руках было надежное оружие. Она должна была занять место мирового лидера, именно она – Бидструп не видел других кандидатур. Но для того, чтобы мечта сотен миллионов россиян стала былью, у руля державы должен был стоять этот невысокий человек с мягкими ухоженными руками и стальной хваткой спецслужбиста.
Александр Александрович сел во главе стола и обвел присутствующих отеческим взглядом.
Кукольников приготовился слушать.
* * *
Сергеев спросонья не сразу понял, что произошло. В ушах звенело, грудь придавил ящик с боеприпасами. Между стеной моторного отсека и грудой патронных коробок неуклюже ворочался и стонал Али-Баба.
«Хуверкрафт» снова швырнуло в сторону, Вадик едва не вылетел с водительского сиденья, а потом снаружи опять грохнуло.
– Твою мать! – заорал Вадим. – Твою мать!
Шум моторов «хувера» перекрыл тяжелый стук – словно молоты били по промерзшей земле часто-часто, чудилось, что в заснеженном поле выбивает дробь на барабанах целый отряд безумных пионеров.
Подольский, держась за багровый от удара лоб, выбрался из угла кабины и прилип к ветровому стеклу, выворачивая голову, чтобы видеть небо.
Эту барабанную дробь трудно было не узнать. Рядом с ними снежный наст вспорола очередь из вертолетной пушки. Сергеев вспомнил силуэты ООНовских «хью», проскочивших рядом позавчерашним вечером и мысленно перекрестился. Перекреститься по-настоящему у него не получилось – сидящий за рычагами коммандос гнал катер через поле по прямой. «Хувер» перепрыгивал с одного грунтового гребня на другой, словно сёрфер с волны на волну – с кажущейся легкостью. На самом деле каждый прыжок мог разнести катер в щепки, а его пассажиров отправить на тот свет.
Вадим летел на полной скорости к ближайшему лесу, и хотя до него было совсем ничего – каких-нибудь шестьсот метров, шансы избежать расстрела были исчезающе малы.
Вертолеты гнали «хувер», как гончие зайца. Михаил силился догадаться, почему по ним не стреляют ракетами, и понял это, добравшись до люка. Сергеев едва держался в проеме, но успел разглядеть преследователей. Один «хью» как раз заходил на боевой курс, а второй разворачивался невдалеке – на их пилонах не было ракет. То ли боезапас был расстрелян, то ли техники поленились цеплять при утреннем вылете.
С точки зрения пилотов, «хуверкрафт» был легкой добычей – неуклюжий, похожий на старую шляпу или миску. Но впечатление было обманчивым. Неповоротливая с виду машина в руках Вадима шарахалась из стороны в сторону, меняя направление движения практически под девяносто градусов, не давая стрелкам прицелиться. Будь на месте стареньких «хью» какое-нибудь чудо техники вроде «черной акулы» и не было бы никакой погони. И «хувера» не было бы, и его пассажиров. Но «черная акула» слишком дорогая игрушка для патрулирования Зоны отчуждения, и поэтому Сергеев с товарищами были все еще живы, а пара видавших виды «чопперов», поливали беглецов из автоматических пушек, то и дело промахиваясь.
Рядом с Сергеевым возник Подольский с «мухой» в руке, но «муха» в такой ситуации была совершенно бесполезна, и Михаил, перекрыв корпусом проем люка, проорал Мотлу в ухо, чтобы он убирался вовнутрь. И Матвей убрался, но не потому, что хотел, а потому, что Вадим снова сманеврировал, и они оба – и Мотл и Сергеев улетели прочь от люка, прямо на ящики и копошащегося в них араба. Сергеев зашиб локоть и спину, зашипел и снова бросился к выходу, подобрав с пола кабины автомат. Сбить вертушку он не рассчитывал, даже попасть в нее при такой тряске было проблемно, но попортить стрелкам прицел можно и попытаться. Не всякие нервы выдержат, когда тебе навстречу прямо в фонарь, пусть и бронированный, лупят из «калаша».
– Ровней держи! – крикнул он Вадиму, но тот не мог ничего слышать. Шум стоял такой, что Сергеев и сам себя не слышал: ревели моторы, надсадно выли турбины настигающих вертолетов, чавкали винты…
Ближний к ним «хью» открыл огонь из пулеметов, взлетели фонтаны снега. Вадим бросил машину в сторону и пошел прочь по дуге, оставляя за собой снежное облако, словно дымовую завесу. Сергеев, не целясь – попробуй тут прицелиться! – выпустил в сторону «чоппера» длинную очередь с одной руки. Пилот явно растерялся, когда «хувер» прикрылся собственным хвостом, зарыскал и отвалил вправо, показывая бронированное брюхо.
Двигаясь по дуге, катер удалялся от опушки, и уходя от одной атаки, «хувер» аккурат попадал под другую. Второй пилот видел маневр и темную тушу удирающего «хуверкрафта» в профиль. Склонив нос к земле, как собака, взявшая след, «чоппер» бросился в атаку.
Он, казалось, шел прямо на Михаила, раскорячившегося в проеме люка. С этой позиции пилот мог пользоваться только пулеметами, висевшими на консолях, стрелок за ветрозащитным экраном огонь вести не мог. Фонарь кабины качнулся – пилот менял угол прицеливания. Сергеев разрядил «калашников» в надвигающийся «чоппер». Несколько раз сыпануло искрами – пули попали в цель, но вертолет не шарахнулся в сторону. У пилота были очень крепкие нервы.
Сергеев практически видел, как электромоторы начинают вращать стволы пулемета, как всасывается в механизм подачи ощетинившаяся остроконечными пулями лента и сотни омедненных горячих болванок, вырвавшись из плена за секунду, летят прямо в него.
А потом вертолет исчез из поля зрения, чтобы почти сразу же прогрохотать турбинами где-то вверху.
Сергеев, которого за последнюю минуту несколько раз бросало из жара в холод, не сразу понял, что они сходу влетели в неглубокую лощину, прикрывшую их от противника. Лощина шла к опушке по широченной дуге, ныряла в редколесье и там заканчивалась. Вадик либо разглядел ее уже во время погони, либо нашел интуитивно, но сейчас стены овражка защищали их от расстрела.
Сергеев не стал рассуждать о природе везения – в основном, чтобы не вспугнуть удачу, как известно, барышню капризную. Они были живы. Пока живы. Зимний лес не мог послужить надежным укрытием, но все-таки в чистом поле шансы были еще мизернее.
Магазин АК никак не хотел защелкиваться. Сергеев с трудом вогнал его на место и дослал патрон в патронник. «Хувер» выскочил из обмельчавшей лощины, и оба вертолета стали видны как на ладони. Они шли параллельными курсами по обе стороны от катера в ста метрах друг от друга.
Мгновение и «хуверкрафт» снова нырнул вниз, словно лиса в нору. До опушки оставалось метров четыреста, и Михаил подумал, что пилоты уже давно просчитали их единственно возможную траекторию и поэтому не пытаются достать их прямо сейчас. Куда правильнее (Сергеев и сам сделал бы так же) дождаться, пока «хувер» выскочит к опушке, словно чертик из шкатулки, и встрянет в редколесье, силясь скрыться среди стволов. На выходе его и нужно бить, как взлетающего фазана, уставшего бегать среди высокой травы.
Словно подтверждая предположение Сергеева, вертолеты набрали скорость, стремясь заранее занять позицию для стрельбы.
– Тормози! – заорал Михаил.
Это был единственный шанс не быть разнесенным на куски секунды спустя.
– Вадим! Тормози!
К чести коммандос, реагировал он быстро. Не услышать Сергеева было невозможно – с испугу он ревел, как корабельная сирена, перекрыв и шум моторов, и низкочастотное бормотание винтов.
Вадим не стал тормозить, а пустил движки в противоход, отчего «хувер» закрутился волчком, а Сергеева сорвало с места и снова швырнуло внутрь кабины. Подольский успел подхватить его, но не устоял на ногах, и они вместе рухнули на пол. Падая, Михаил прокусил себе щеку, и рот наполнился кровью – соленой и теплой. Прямо перед собой Сергеев увидел Али-Бабу, держащегося за одно из кресел. Он сжался в комок и с ужасом смотрел на патронные кейсы и деревянные ящики с консервами, которые, словно ядра по палубе, скользили по полу, врезаясь в препятствия. Раненую ногу араб прятал под себя. Глаз и часть щеки Али-Бабы стремительно наливались жидкостью.
«Хувер» бросало в овражке, как летящий с горы боб. Вадим все-таки не ошибся с направлением и теперь вертолеты должны были снова настигать их. И вдруг неподалеку что-то оглушительно лопнуло…
Звук был могучим – словно великан сломал ствол векового баобаба. И звонким. С таким звуком могли лопаться стальные тросы. Или огромные витрины. Или исполинские рессоры…
Доннннн-н-н-нц!
В звуке было что-то страшное. Настолько страшное, что даже его отголосок, зависший над заснеженными пространствами, заставил Сергеева сжаться в пружину и сцепить зубы.
И еще раз – донннн-н-н-нц!
Мотор «хувера» сбавил обороты, а над лощиной на полном ходу, разрывая воздух бешено вращающимися лопастями, пронеслись оба «чоппера». И Сергеев понял, что они бегут! Значит, они знали что-то, чего не знал он. Или видели что-то…
Донн-н-н-нг! Доннннн-н-н-нг!!!!
– Стой! – приказал он, как мог, громко.
Голос у Сергеева сел от последнего вопля и звучал не убедительно по-командирски, а хрипло и жалко.
Не ожидая полной остановки, Михаил вылез на «броню» и тут же в лесу опять лопнула огромная басовая струна, и он невольно прикрыл уши – низкочастотная составляющая этого гудения впивалась в мозг рыболовными крючками.
Доннннн-н-н-г!
Вертолеты набрали высоту и уже улепетывали полным ходом на северо-восток, к ООНовской базе.
Воздух стал ослепительно прозрачен и наполнился зимними запахами, настолько сильными, что Сергеев ощутил себя собачьим носом, оказавшимся на кухне. Десятки запахов – выхлопа, пороховой гари, дизельного топлива, оружейной смазки, холодного металла и кисловатого пота, прелой листвы, выбитой из-под снега пулеметными очередями – забили ему ноздри.
И еще – Сергеев ощутил, как начало колоть и стягивать щеки, словно он только что вынырнул из ледяной воды.
Он поднес к глазам бинокль и начал вглядываться в лежащий перед ним лесной массив, уже и не вспоминая о том, что минуту назад едва унес ноги от вертолетов.
Из леса на них надвигалось нечто куда более страшное. Что-то такое, в сравнении с чем пятнистые туши боевых геликоптеров казались детскими игрушками, безобидными модельками – не более. Что-то смертельно опасное. Роковое. И скрыться от этого рокового не было никакой возможности. Прежде всего, потому, что не было ясно, от чего скрываться.
В линзах бинокля был обычный зимний лес. Лиственный – облезший, жалкий. Плешивый. С кривыми стволами безлистных деревьев и скелетообразным буреломом, видневшимся то там, то тут. Языки хвойного выглядели не в пример наряднее – красно-желтые стволы сосен, темно-зеленая хвоя, пушистые силуэты елей. Даже упавшие деревья выглядели наряднее, во всяком случае рядом с рухнувшими осинами.
Ничего.
Донн-н-н-г!
Это ударило слева. Потом раздался скрип, словно кто-то отдирал от ствола огромную щепку. Щеки защипало еще сильнее, легкий ветерок внезапно стих. Пальцы, держащие бинокль, свело от холода, и Сергеев с ужасом почувствовал, что воздух густеет.
Его выдох напоминал дыхание дракона – густой клуб белого пара, – и он был готов поспорить на любые деньги, что этот пар почти мгновенно осыпался на куртку мельчайшими кристалликами с едва слышным звоном.
Донн-н-н-н-нг!
На этот раз Михаил увидел краем глаза какое-то движение метров за триста от катера, как раз там, где к небу поднимались высокие сосны. Как раз над ними клубилась бело-голубая дымка, такая же, как только что опала на куртку Сергеева – влага, содержащаяся в сухом зимнем воздухе превращалась в порох под дыханием небесного холода.
Донннг! Донннг! Донннг!
На его глазах одна из сосен лопнула по всей длине, словно переварившаяся сосиска, пошатнулась, скручиваясь. Рядом рванула, раскрываясь до сердцевины еще одна. Потом еще. Даже Сергеев, которому довелось видеть «окна» не первый раз, замер и в изумлении опустил руки с биноклем при виде ТАКОГО. На лес покрывалом опускался мороз, и сосны, осины, дубы и липы лопались, как бутылки, забытые в испарителе, и проседали одно за другим.
Сергеев шмыгнул в люк, как суслик в нору, захлопнул его за собой и выдохнул, с трудом разлепив смерзшиеся губы – кровь из прокушенной щеки застыла, сомкнув ему рот:
– Вадик! Быстро! Прочь! Поехали!
Он оттолкнул неуклюжего Подольского, перешагнул через лежащего на полу, помятого Али-Бабу, и, наклонившись, крутанул ручку автономного отопителя.
Печка загудела и завелась, наливаясь внутри красноватым горячим светом.
– Что там? – спросил Вадим, трогая «хувер» с места.
Донн-н-н-нг!
Ударило совсем близко, и Сергеев невольно оглянулся через плечо.
– Холод рвет деревья, – пояснил Сергеев, чуть задыхаясь от брызжущего в кровь адреналина. – Я такого еще не видел, ребята. Второй раз за зиму – это уже необычно. А чтобы деревья лопались, мне и слышать не доводилось.
– Мне тоже, – сказал Подольский, не скрывая испуга. – Сколько живу здесь, никогда не слышал, чтобы Дед Мороз приходил два раза за зиму. Но мы далеко от базы, Миша. И в Зоне есть много вещей, о которых я не слышал.
Али-Баба хотя ничего не понимал, но смотрел на них снизу вверх своими черными, выпуклыми глазами и интуитивно, с каждой минутой становился все бледнее.
«Хувер» качнуло, взревели винты, и Сергеев почувствовал, что катер теряет ход. В кабине стало ощутимо холоднее.
– Обороты падают… – выговорил Вадим, поворачиваясь к Сергееву. Голос у него был хриплым и дрожащим. – Это смазка застывает… Сейчас винты…
Он не успел ничего добавить, катер задрожал всем телом, как в агонии, и моторы заглохли. Сергееву показалось, что кто-то огромный и пушистый и при этом холодный, как космос, положил на «хуверкрафт» смертоносную длань.
В кабине воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением отопителя, потрескиванием остывающего металла и дыханием четырех человек, запертых в тесной, как консервная банка, машине.
Михаил оглянулся, вытащил из угла спальные мешки и начал застилать ими ящики.
– Быстро! – приказал он тоном, не терпящим возражений. – Делаем помост, и все вместе на него, под одеяла и мешки. Все, что есть!
Несмотря на работающий отопитель, в кабине уже был минус, и температура продолжала падать с ужасающей скоростью. На крышке люка, изнутри, словно накипь на краю кастрюли, начала расти ледяная пенка.
Не прошло и полминуты, как все четверо сбились в кучу, словно отара овец, застигнутая ураганом в горах. Прижимаясь к друг другу и к разогретому отопителю, накрывшись с головой мешками, армейскими одеялами, куртками, они с ужасом прислушивались к посмертному звону беззащитных, умирающих в лесу деревьев.
Донн-н-н-нг! Донн-н-нг!
И снова… И снова…
Холод запускал свои ледяные пальцы в клубок из израненных, немытых, изможденных тел, силясь выхватить хотя бы одну жертву себе на ужин, но вынужден был отступить. Сергеев, уже было замерзающий, начавший воспринимать действительность отстраненно и замедленно, потихоньку приходил в себя. Вместе с ясностью сознания к нему вернулось обоняние.
Он уловил запах слабости и смерти, исходивший от Матвея, гнилостный душок воспаленных ран, которым пахли бинты Али-Бабы, и резкую, как нашатырь, вонь пережитого недавно страха от некогда безбашенного коммандос. Свой запах он тоже услышал. И тот его не порадовал.
Михаил встал, откинув в сторону спальный мешок. На стенах, потолке и полу кабины слоем лежал иней, но мороз отступал, и вокруг отопителя начало расползаться влажное пятно от подтаявших ледяных кристаллов. Дыхание по-прежнему парило, но уже не выпадало на одежду.
– Иншалла! – проговорил Али-Баба слабым голосом. – Аллах акбар!
Подольский глянул на него искоса, но ничего не сказал.
– Спасибо тебе, Сергеев, – произнес араб. – Я запомню, что выжил сегодня по воле Аллаха и благодаря тебе.
– Это хорошо, что ты запомнишь, – отозвался Сергеев. – Может быть, мне когда-нибудь пригодится твоя благодарность.
Лобовое стекло было покрыто изнутри толстым, как минимум в сантиметр, слоем изморози. Михаил попробовал потереть его перчаткой, но ничего из этого не вышло. Нужно было ждать, пока машина прогреется изнутри. И заводить двигатель было нельзя. И что случилось с топливом, пока было непонятно.
Сергеев приоткрыл одну из канистр, стоящих в кабине, – по консистенции бензин напоминал густое желе.
Вадим, глядевший через плечо Михаила, хмыкнул и покачал головой.
– Минимум полдня греть, – сказал он Подольскому. – И то не факт, что заведемся.
– Это ты оптимист, – сказал Сергеев без энтузиазма. – Так и за неделю не заведемся. Нужны дрова и костер.
– Ну, чего-чего, а дров тут вдосталь. – Мотл неожиданно рассмеялся.
– Ты чего? – удивился Вадик. – Что смешного? Дрова таскать запаримся!
– Да я о том, как удирали ООНовцы…
Сергеев невольно улыбнулся в ответ, вспомнив сорвавшиеся с места вертолеты, заметившие издалека, как идущий широким фронтом Дед Мороз валит лес, словно спички. Если бы фронт холода настиг геликоптеры, то в них наверняка не осталось бы живых. Служба на Ничьей Земле многому научила сытеньких мальчиков в добротной форме. Например, тому, что рисковать жизнью ради того, чтобы догнать и расстрелять какую-то непонятную летающую кастрюлю, не стоит. И еще тому, что если рядом происходит что-то странное, то на это лучше смотреть с солидного расстояния. Простая солдатская мудрость – деньги лучше похоронных почестей. В «чопперах» явно были те, кто служит здесь не первый год – уж больно адекватными были реакции у патруля.
«И именно эти реакции спасли нам жизнь, – думал Михаил, волоча по направлению к „хуверу“ пару толстых сучьев. – Здесь идет война. Настоящая война. С одной стороны мы – сброд без роду, без племени. Непонятные жители земли, на которую никто не претендует. А с другой стороны – весь мир. Но мир не хочет выигрывать эту войну. Выигрыш в этой войне никому не нужен. Кому-то нужна база для перевалки наркотиков. Кому-то полигон для испытания новых военных технологий. Кому-то тюрьма – свалка для преступников и инакомыслящих. Для многих из сторон – эти территории выгодный буфер между двумя антагонистами, помогающие сохранять мировой порядок в нужном виде. Да мало ли что еще можно придумать?»
Он швырнул сухие ветки на снег возле «хувера» и опять побрел к опушке. Несколько раз он проваливался в снег почти по пояс и с трудом выбирался на поверхность. По спине струился пот, и Сергеев в полной мере ощутил, что согрелся, хотя температура выше градусов 15–20 так и не поднялась.
Работа была монотонной: семьдесят шагов до леса без хвороста, столько же до «хувера» с грузом. Быстрее всех управлялся Вадим, тяжелее всех приходилось Мотлу, он задыхался и, уже не скрываясь, плевал на снег красным. Лицо пошло пятнами под пленкой выступившего пота, но глаза с воспаленными веками смотрели твердо, и ни Сергеев, ни Вадим не рискнули предложить нему отдохнуть.
Михаил ухватил увесистую сосновую ветку с подсохшими хвойными лапами, пахнущую смолой и Новым годом, и поволок ее к катеру.
Запах сосны уверенно ассоциировался у него с праздником и одиночеством. Воспоминания были детскими. Родители редко приезжали на Новый год, но почему-то всплывала в памяти большая комната с паркетным полом и старомодными двустворчатыми дверями со стеклами и он, еще совсем маленький, с совершенно невозможно красивым медведем. Не нашим медведем, это он помнил точно. У нас таких медведей не было – огромный, мягкий, больше него, пятилетнего мальчика, ростом. И мама, присевшая на корточки перед ним, в платье с красными цветами на черном фоне. Волосы у нее красиво расчесаны, и пахнет она вином и свечами… Да, на столе стояли свечи. За столом отец – он в костюме и в галстуке, хотя кроме родителей и него в доме никого нет. Отец улыбается, и в руках у него дымится сигарета.
– Это мишутка – для Мишутки, – говорит мать и целует его в щеку. – Теперь ты не один Мишка, а вас двое. С Новым годом, сынок. Это от нас с папой…
– С праздником, – говорит отец. – Ты можешь посидеть с нами, если хочешь…
Но ему хочется спать. От украшенной стеклянными шарами и серпантином сосны, стоящей возле балконной двери, одуряюще пахнет разогретой смолой и хвоей. Сладко – мамиными духами.
Сергеев споткнулся и едва не упал. Он бросил ветку к остальному хворосту и снова побрел назад.
И в интернате пахло сосновыми ветками.
Елку ставили одну – в актовом зале, но ветки разрешали держать в каждой спальне. Веток после установки большой елки оставалось немало, хватало на всех. Они с Блинчиком таскали хвойные лапы на свой этаж, ставили в трехлитровые банки с водой, и в спальнях пахло праздником и каникулами. Блинов очень скучал по дому и каждый раз ждал, что его заберут домой на Новый год, но случалось это не так часто, как ему бы хотелось, хотя все же чаще, чем с Сергеевым. Дед приезжал за ним днем 1 января и привозил обратно второго, к ужину, но никогда 31-го. В новогоднюю ночь внук мог помешать семейному счастью и общению деда с молодой женой.
Родители всегда передавали подарки и письмо с пожеланиями, но за всю жизнь, до самой их смерти, Сергеев праздновал Новый год с ними только три раза. Лето он любил больше. Летом был отпускной сезон, мама с папой в санатории на Черном море – то в Сочи, то в Мисхоре. Там Сергеев чувствовал, что у него есть семья.
Он прервал цепочку воспоминаний через час, когда шедший впереди Подольский неуклюже упал на снег боком. Он задыхался и кашлял, и после каждого надсадного приступа в воздух летели мелкие кровавые капельки, похожие на алый туман.
– Все, – отрезал Сергеев. – Закончили геройство. Дуй вовнутрь, сдохнешь ведь.
Подошедший Вадим был нагружен хворостом, как рабочий ослик. Он посмотрел на Мотла и покачал головой.
– Давай, Матвей… Не выеживайся… Передохни. Я думаю, хватит пока, Миш? Смотри, сколько натаскали!
Натаскали действительно немало, но сколько надо дров для того, чтобы растопить замерзшее топливо, Сергеев точно не знал.
В четыре руки с Вадимом они вырыли яму в снегу и сложили в нее ветки, после чего Сергеев зажег хворост и костер запылал, распространяя вокруг себя волну настоящего живого тепла. Ветки горели ярко, с треском, снег начал подтаивать, и, когда от угольев пошел ровный малиновый жар, они втроем с огромным трудом затолкали на кострище «хувер».
– Точно не сгорим? – спросил вымотанный Вадик, усевшись на снегу возле «юбки» катера.
– Не должны, – отозвался Сергеев, чувствуя, что у него дрожат и подгибаются колени. – Я в кабину, а ты проверни рули и попробуй задний винт. Эх, не помешала бы нам простая паяльная лампа! Давай, Матвей, помогу… Держи руку!
На Мотла было страшно смотреть. Даже потрепанный Али-Баба выглядел не в пример лучше.
В кабине уже было совсем тепло, отовсюду капало, все панели и в том числе приборная доска вспотели. Хотя электроники в катере было немного, но Сергеев невольно заволновался – выдержит ли проводка такое количество влаги.
Перед тем как сесть, Матвей потерял сознание и обмяк в руках Сергеева, как тряпичная кукла. Тот едва успел подхватить падающего товарища и не дал ему рухнуть ничком на мокрый пол кабины.
Али-Баба подвинулся на своем импровизированном ложе и, посмотрев на лицо Подольского, бледное до прозрачности, спросил:
– Ты знаешь, что с ним?
– Никто не знает, что с ним…
– Он умирает?
Сергеев пожал плечами, роясь в сумке с медикаментами.
– Он сильный человек…
– Даже самые сильные умирают, – возразил Али-Баба и лег на спину, слегка скривившись от боли в ранах. – Смерти все равно, сильный ты или нет. Он болен. Но у него есть неоконченные дела.
– Ну и отлично. Значит, поживет еще.
Михаил с хрустом сломал ампулу и втянул ее содержимое в тубу шприца. Пальцы уже не сводило от холода, они двигались свободно.
– Погоди, Матвеюшка, – попросил он Подольского. – Сейчас полегчает.
– Ты колешь ему стимуляторы?
Сергеев кивнул.
– И обезболивающее.
– Мне можешь не колоть, – сказал Али-Баба. – Оставь для него.
– Я тебе колоть уже и не собирался, – ответил Сергеев. – Перетопчешься. Но за предложение спасибо.
В кабину ввалился Вадим и сходу сел за рычаги.
– О, у вас здесь Африка! Мотл, ты как?
– Живой, – голос Подольского звучал слабо, но то, что он уже мог говорить, было чудом. Или лекарство, или колоссальная сила воли Мотла сделали свое дело. – Почти в порядке…
Он закашлялся, но как-то слабо, беззвучно.
– Ну что, мужики, – доложил Вадим. – Винт я провернул, рули тоже оттаяли! Хорошо горит! Как бы не утонуть, а то вокруг озеро! Пробовать заводиться будем?
Температура в салоне росла и росла. Становилось просто жарко и Сергеев уже не был уверен, что через несколько минут «хуверкрафт» не вспыхнет ярким пламенем.
– Давай подождем, – предложил Сергеев, расстегивая куртку. – Пусть батареи нагреются, ведь с толкача не заведем…
Он оглянулся на Подольского и Али-Бабу.
– Как вы?
– Бывало лучше… – откликнулся Матвей. – Не обращайте на меня внимания. Отойду, не маленький…
Араб ничего не ответил. Он пытался дышать. Салон прогревался и розами в нем не пахло. По бледному лицу Али-Бабы катились крупные капли пота, спертый воздух со свистом втягивался в приоткрытый, запекшийся рот.
– Это же надо… – продолжил Подольский, и снова тихонько закашлялся. – Чуть не замерзли на хрен, а теперь зажаримся.
Через три минуты жар в кабине был такой, что можно было бы разгуливать голяком.
Вадим сказал несколько слов на незнакомом Сергееву, гортанном языке – скорее всего помолился на иврите, и повернул ключ. «Хувер» задрожал всем корпусом, мотор забубнил и не стал пугать пассажиров – завелся, правда жестко, чуть ли не с ударом, на повышенных оборотах, но тут же загудел ровнее.
– Есть! – воскликнул коммандос и повернул рукоять наддува, нижние винты погнали воздух под «юбку», закрутился тяговый винт и из-под подушки «хувера» ударило искрами и белым пахучим дымом.
«Твою душу! – выругался Сергеев про себя. – Не дым, а сигнальный костер! Ведь заметят, как пить дать прилетят!»
Вадим, по-видимому, тоже сообразил, что к чему, но сразу рвануть куда-нибудь под прикрытие не решился – движки следовало прогреть. Такой удар холода вряд ли прошел для моторов бесследно. Он даже постучал пальцем по циферблатам – вдруг стрелка пойдет быстрее? – но те двигались медленно.
Сергеев, поминутно выглядывая из люка и осматривая в бинокль горизонт, сумел помочь Матвею и Али-Бабе устроиться на импровизированных полатях из ящиков. Подольский в героя не играл, сил не было, но лекарство действовало, он уже выглядел не хуже араба и не напоминал цветом лица трехдневного покойника.
Ощущение у Михаила было такое, будто бы его прибили гвоздями к мишени. Крайне неуютное ощущение. И когда Вадим тронул «хувер» с места и под мерное клокотание движков стал разгоняться, оставляя за собой снежный хвост, Сергеева отпустило. Опасность не миновала, но чем дальше они отъезжали от чадящего кострища, тем спокойнее ему было.
Там, где по генштабовской «километровке» они должны были выйти на старую рокаду времен Второй мировой, было еще одно поле с остатками высоковольтной линии и никаких следов тракта, а вот в лесу дорога сохранилась – заросшая, узкая, но все-таки дорога. «Хувер» полз по ней, подминая кусты, Сергеев вглядывался в петляющую тропу и все пытался рассчитать, с какой скоростью они двигаются. По всему выходило, что пешеход продвигался бы быстрее. Перед тем как начали сгущаться сумерки, они с Вадимом заправили машину, аккуратно приторочив пустые канистры под багажной сеткой снаружи. Левый борт и корма были посечены очередями, но досталось в основном «юбке», а пара пробоин в моторном отсеке хоть и выглядели угрожающе, но, судя по всему, пули вреда не принесли.
– Топлива чуть-чуть… – сказал Вадим, выливая в баки остатки бензина из канистры. – Еще одна заправка, если полная…
– Мы недалеко… – ответил Сергеев.
– От чего недалеко, Миша? – спросил коммандос печально. – Если от кибуца, то недалеко. Если ты надумал идти на перехват, тогда не знаю – возможно, дальше, чем ты думаешь… Ты хоть понимаешь, что у нас нет шансов перехватить БМП? Ну, если и есть, то самые призрачные. Это я тебе, как солдат, говорю…
– Если есть хоть малейший шанс, его надо использовать. Это я тебе тоже, как солдат, говорю…
– С кем? С этой инвалидной командой?
– Ну, мы-то с тобой не инвалиды!
Вадим усмехнулся, передал Сергееву пустую канистру, потом вытер запачканные руки снегом, подумал и, сняв шапочку, протер снегом голову и лицо.
– Это ты, конечно, прав, Миша. Только нас с тобой маловато будет. Ты у нас дядька крутой, да и я не пальцем делан. Но маловато будет, как тут не крути!
– Я не могу его бросить, Вадим.
– Понимаю.
– Спасибо. Для тебя он почти никто, я понимаю…
– Брось, Сергеев… – сказал коммандос. – Что ты слова тратишь? Если бы не Молчун, нас бы с тобой давно доели крысы. И не это главное, да? Своих не бросают. Так ведь?
Он вытянул вперед сжатую в кулак руку, и Сергеев коснулся ее своим кулаком. Так же прощался Дайвер. Он подсмотрел этот жест в одном из боевиков о wild gееse и неожиданно жест привился. Вот так же – кулак о кулак. Легонько, чтобы не причинить партнеру боль. Удачи. Возвращайся. Мы ждем. Мы рядом. Потому что…
Своих не бросают…
Своих не бросают – и это закон.
Глава 7
Сергеев даже не удивился.
Удивляться, в общем-то, было чему. Хоть логика подсказывала, что-либо подобное должно было произойти. Если наружу торчат чьи-то уши, рано или поздно становится понятно, кто их хозяин.
Когда Пабло уложил их троих физиономиями в пыль и не расстрелял, несмотря на приготовления и свирепые гримасы Вонючки, у Сергеева мелькнула мысль, что мордой вниз их положили потому, что в лагерь прибыли те, кого им видеть пока не положено. Те, кто потом ехал в «зазеркаленных» до полной непрозрачности слоноподобных армейских джипах.
Джипы никогда не стояли вечером рядом с местом, где держали Хасана, Сергеева и Базилевича. Во время движения джипы несколько раз останавливались, вероятнее всего по нужде пассажиров, но ни разу не распахивали двери, пока грузовики не удалялись на солидное расстояние.
Можно было сломать себе голову, размышляя о том, кто именно прячется за термостеклами, но Михаил не стал этого делать. Придет время и Пабло сам предъявит свои тайные аргументы. Обязательно предъявит. Кубинец не настолько прост, чтобы его намерения и планы угадывались влет. Так что присматриваться и ждать, а проблемы решать по мере поступления, но при этом быть настороже и днем и ночью. Имея дело с непредсказуемым противником, Сергеев привык обращать внимание на детали. Это не раз спасало ему жизнь в прошлом, поэтому он пытался держать «хаммеры» в поле зрения, не упуская ничего, что могло бы ему помочь предугадать ходы Кубинца, да так держать, чтобы его спутники повышенного внимания не заметили.
Это в пустыне жара сменяется прохладой, а потом и ночным холодом практически мгновенно. На этих же выжженных безжалостным солнцем пустошах, облегчение приходило только через несколько часов после заката.
Они стали лагерем возле колодца. Грузовики по кругу, словно фургоны американских переселенцев, закрывая середину площади от обстрела, джипы внутри кольца. Сергеев про себя отметил, что такой порядок был бы хорош либо в густом лесу, либо до изобретения миномета. Но тем, кто вел караван, естественно, было виднее.
Когда-то здесь была деревня, но в стране, где столько лет бушует война, слишком много мест упоминаются в прошедшем времени. От поселения остались остатки стен, несколько грубых каменных фундаментов, остов сгоревшего допотопного пикапа да колодец.
Естественно, никакого сруба не было. Была глиняная стенка вокруг источника, обваленная с одной стороны. Источник чудом остался незараженным и теперь это место явно стало популярной стоянкой на этом некогда караванном пути. Сюда приходили, чтобы напиться мутноватой, но холодной воды – колодец был глубок. Здесь же иногда схлестывались в скоротечных схватках и торопливо разъезжались в разные стороны, увозя убитых и раненых. Но никто и никогда не травил колодец – ни у кого не поднялась рука.
Еще на подъезде Сергеев услышал, как впереди рвутся гранаты и стучат автоматные очереди. В деревне шел бой.
Машины въехали в селение, не снижая скорости и поднимая тучи пыли, вкатились на площадь. Все было кончено. Неподалеку от развалин глиняной хижины, метрах в десяти от источника, лежали трупы.
На свою беду сегодня у колодца оказались люди – то ли эритрейские повстанцы, то ли дозор местных вояк, то ли бандиты, которых в этих местах было настолько много, что их впору было считать коренным населением. Разбираться никто не стал. Мертвые безопасней, чем живые, – один из основных африканских законов и его придерживались неукоснительно. Мертвый не выстрелит в спину, мертвый не наведет на твой след, и главное – мертвый не будет мстить.
На местных мирных аборигенов покойники были не похожи, а вот на партизан – вполне. Да и откуда тут было взяться мирным жителям? Их выбили еще в те времена, когда Сергеев наведывался в гости к Менгисту Хайре Мариаму, а оставшиеся в живых вымерли от голода, никогда не покидавшего эти красные равнины. Уцелевшие в голодные годы жители все это время десятками тысяч сгорали в горниле войны. Братоубийственной войны. А какими еще бывают гражданские войны?
Сергеев смотрел из окна своего грузовика и не мог избавиться от впечатления, что находится во власти дежа вю. Все это он видел много лет назад. Уже видел. Ничего не поменялось – все та же красная пустошь, чахлые сухие кусты, чернокожие с автоматами Калашникова и убийственная жара. Менялось только количество трупов.
Сегодня убитых было пятеро. Вероятно, они прибыли сюда на пикапе с закрепленным в кузове крупнокалиберным пулеметом (теперь он горел и чадил завалившись на один борт), но не успели сделать по колонне ни одного выстрела. «Лендровер» Кэнди ворвался в мертвую деревню, как передовой отряд конницы Чапаева. Вместе с ним в машине ехали трое кубинцев из отряда Пабло. Все закончилось за двадцать секунд. Две гранаты из подствольников да полтора десятка патронов.
Когда основные части колонны втянулись в деревню, пикап ярко пылал. А трупы еще не успели аккуратно сложить неподалеку – они валялись в художественном беспорядке там, где их застала смерть. Закапывать мертвых никто и не собирался, разве что оттащить к окраине. Ночь и гиены сделают свое дело.
Сергеева с остальными пленниками разместили в тени грузовиков, но не вместе, а на расстоянии друг от друга, чтобы не переговаривались, и даже дали попить.
Вода из канистр отдавала тухлятиной и таблетками для дезинфекции. Отравиться ею было нельзя, но и питье, после нескольких жадных глотков, удовольствия не приносило. Мимо Михаила двое африканцев проволокли за ноги убитого с простреленной головой – в пыли остались пыльные шарики крови. Один из негров при этом весело смеялся. Через минуту они снова появились, ухватили еще одного покойника за руки и потащили его тем же маршрутом, у самых ног Сергеева. Этот был прошит очередью от бедра до плеча. Еще через минуту пришел черед следующего. Они болтали и смеялись, словно не убирали убитых, а переносили мебель из сада в дом. Сказывался навык. К смерти здесь относились просто. Она всегда была рядом.
Сергеев задремал. Вернее погрузился в особое состояние, похожее на дрему, всегда помогавшее ему с легкостью выносить дискомфортные условия. Глаза прикрыты веками, но неплотно, так, чтобы различать движение. Тело расслаблено. Слух отмечает лишь изменения в ритме звуков окружения. Между ним и реальностью тонкая пленка, защищающая хозяина, но она настолько тонка, что он может разорвать ее в один момент, если наступит необходимость.
Минуты тянулись медленно. Прошел час. Стемнело – темнота рухнула на землю, как только последний лучик солнца исчез за горизонтом. По небу разбросало пригоршни крупных звезд. Пикап догорел и почти перестал отравлять воздух омерзительной вонью паленых покрышек – только изредка выбрасывал в синюю тьму снопы искр. На пленников по-прежнему никто не обращал внимания, только охранники, сменяя друг друга, следили за тем, чтобы никто никуда не отлучился. Есть хотелось так, что Михаилу начал чудиться запах жареного мяса, но еду никто и не думал приносить. Сергеев отхлебнул из фляги еще один глоток воды с химическим привкусом и встряхнул сосуд возле уха. Еще на два-три раза.
Рядом с ногой прошмыгнул крупный рыжий скорпион. Вдали завыли гиены. Африканская ночь вступала в свои права, с наступлением прохлады вся живность выбиралась из укрытий и бросалась добывать себе пищу. До ушей Сергеева донесся чей-то хохот, громкие голоса заспорили о чем-то, потом опять смех…
Внутри охраняемого круга развели костер и, очевидно, начали готовить, потому что Михаил почувствовал настоящий запах, похожий на запах кускуса, заправленного консервированным мясом. Желудок закрутило с новой силой, и он опять отпил воды.
А потом рядом появился Кубинец и вместе с ним Вонючка, вооруженная укороченным АКСУ, и есть расхотелось. Сержант Че честно заслужила свое обидное прозвище. Зато Кубинец ароматизировал африканский воздух резким запахом одеколона и дорогой сигары.
– Вставай, – сказал он и подмигнул Сергееву. – Поднимайся и пошли. Только без глупостей…
– Если он решит делать глупости, то пусть вспомнит, что здесь я, – вмешалась Сержант Че.
– Ну, – ответил Сергеев, не сдержавшись, – пока ты рядом, крошка, забыть о тебе просто невозможно!
Читать бесплатно другие книги:
