Покушение на Еву Березин Федор

Часть II

НАВЕДЕНИЕ

Однако грязи здесь было по уши. Объедков имелась целая гора, правда, обглоданы кости были с уважением и со знанием дела, чувствовалось, что о голоде здесь знают не понаслышке. Но эти самые кости бросали прямо тут, где едят, за исключением крупных остатков черепов, их складировали особым образом по центру становища. Большие представители, типа непробиваемых бегемотовых голов, образовывали не совсем правильный эллипс, ближе к самой большой хижине. Вообще окружающим было в натуральном смысле наплевать на сохранение окружающей среды, хотя бы локальное, ведать они не ведали о проблемах, которые обрушатся на их потомков. Даже в туалет они хаживали тут же, может, сказывалось более близкое родство к обезьянам, чем у прошлых современников Александра? Макаки, как известно, делают сбросы своих пищевых отходов где попало, но ведь тех можно понять – они ведь на деревьях, запахи того, что упало ниже, до них слабо доходят, но здесь-то был другой случай. Однако, честно говоря, Александр уже попривык к здешним порядкам, тем более что порядков как таковых и не было, а был беспредельно большой окружающий мир, который беспредельно малое человечество пыталось превратить в помойку, но, так как силы были еще не равны, не слишком в сем преуспевало, да и действовало оно без плана, не ведая, чего вытворяет.

Александр сидел на большом камне и думал. Мужчины, находящиеся поблизости, были заняты: они точили камни с помощью других камней. Александр некоторое время смотрел, как они истязают себя, высунув языки от усердия. Это скромное, тяжелое занятие захватило их полностью не только физически, но и умственно. Даже на расстоянии ощущалось, как шевелятся в их головах нейроны, требуя повышенного притока крови и новых медиаторов для образования устойчивых внутримозговых связей. Александр знал минимум несколько способов, как сделать данную работу более продуктивной, но его не присылали сюда ускорять прогресс. «Все это придет со временем, – размышлял он, – раз этого нет, значит, не наступил момент». А в общем люди вокруг него собрались неплохие: незлобные, хотя могли запросто съесть живую, крупную сороконожку; веселые, хотя смертность вокруг превышала привычные Александру мерки; разговорчивые, хотя словарный запас почти не просматривался и не прослушивался; очень любящие друг друга, может, от своего малого количества, а может, просто не успевали они один одному надоесть за свою короткую жизнь, ну, а может, потому, что были похожи друг на дружку и лицами и психологией, так как не отличалось их воспитание разнообразием, жили они в этих местах извечно, и деды, и прадеды и прапрабабки никуда не переезжали, а привычка дело сильное. Александр пытался на них походить, в целях маскировки, но, видимо, это мало удавалось: сторонились они его, считая еще не излечившимся. А он был благодарен им за то, что выходили, а не бросили, хотя страховка за медицинское обслуживание в местном времени у него не была уплачена. Сколько они с ним возились, определить было нельзя, смутно они во времени ориентировались, да и, наверное, понятия такового еще не изобрели. Но уж ясно, не один день, поскольку помнил он нечеткие образы тех моментов, как потихонечку завоевывал выход во внешний мир и как это окно постепенно становилось все более широким, а уж как он учился заново ходить или двигать конечностями – это он припоминал отлично. Он очень радовался, что в окружающем его молодом мире еще не зародились адские религиозные предрассудки, и из завоеванного им тела никто не додумался выгонять злого духа какими-нибудь варварскими методами. Курману и компании, а в первую очередь ему самому повезло: он оказался в теле мужчины, не инвалида, потерявшего где-нибудь в схватке с мастодонтами конечность, а мужчины в молодом возрасте. Он понял это по исходящей изнутри силе, желанию жить и еще по некоторым проявлениям молодости, которые он сдерживал искусственно, поскольку не хотел запутать генетическую цепочку, по которой его будут наводить из будущего в этой перепутанной теперь причинно-следственной узловатой веревке.

Почти всем окружающим, по крайней мере тем, с кем случалось общаться чаще, Александр дал имена – так было проще различать эти непривычные лица с приплюснутыми лбами и выпирающими валиками бровей. Разумеется, он не произносил имен вслух, да и не существовало в местном примитивном диалекте большинства понятий, соответствующих использованным аналогиям, – имена оставались для их носителей тайной.

Александр еще некоторое время посидел, глядя на точильщиков нуклеусов, и решил пройтись – его внутренняя молодая энергия требовала выхода. Когда он продвигался мимо «Евы» – группы грязнющих женщин, чей пот он ощутил на солидном расстоянии, благодаря феноменально, по его прошлым меркам, развитому нюху, то, в дополнение к вони, он уловил несколько призывных взглядов, но надменно прошествовал далее, в очередной раз игнорируя их биосигналы, хотя его тело явно среагировало на присутствие самок. «Плодовитость у них, однако, – подумал он с досадой, – ведь рожали все уже по нескольку раз, наверное». Он не был уверен в этой своей мысли и знал, что внушает ее себе намеренно, в качестве истязающего психотренинга, а еще он вспомнил про громадную смертность, и не только детскую. «Да, девочки, без вашего желания плодиться человечество, пожалуй, имеет мало шансов выжить», – констатировал он философски.

* * *

Цивилизованному человеку двадцать первого века, именно цивилизованному, а не первому попавшемуся (за время подготовки к «перемещению» Александр успел убедиться, что большое количество людей все еще, находясь физически в период запуска межзвездных зондов-роботов, живут жизнью, ничем не отличимой от существования их предков – земледельцев или даже охотников), невозможно почувствовать это единение с дикой необузданной природой. Но избалованные прогрессом мужчины и женщины, видевшие джунгли и прерии только на стереоэкранах, бровью не ведущие при прыжках отснятого в замедленной съемке льва, не могут пережить этого давящего ощущения слитности-единства природы и человека. Александр, в своем прошлом, ныне как бы загробном бытии, имел случаи общаться с остатками загнанного в локальные зоны-резервации дикого мира планеты, но то, что он познал через очень короткое время здесь, оставило далеко позади все его предположения. Уже спустя пару недель он осмыслил свое равенство со всеми тварями земными, встречающимися на пути, исчез ореол царя природы, он перестал быть обладателем чего-то таинственно-уникального, присущего только человеку. Был ли это разум, или же, с нового угла зрения, рассудок стал очевидно заметен и у других представителей фауны, он не мог точно определить, но теперь он перестал удивляться, сталкиваясь на тропе с какой-нибудь длиннющей и толстенной змеей и молчаливо ожидая, пока она соизволит величаво удалиться с его зрительной зоны восприятия. Он знал наверняка, что уступает ей дорогу не только потому, что она опасна, он уже понимал – это не самое главное, дело было в том, что он признавал ее право на свои личные интересы, и эти интересы были одного уровня с его собственными. Там, в его отдаленном прошлом-будущем, это было психологическим сумасшествием, но здесь вырисовались другие морально-этические нормы. Однажды он с близкого расстояния наблюдал нападение, не слишком крупного – если верить примитивным повествованиям Брынзы – всего лишь пятиметрового крокодила на небольшую косулю. Единственное, что успел сделать тогда Александр, это вздрогнуть, а густые короткие волосы на его плечах подскочили, словно активизированные антенны. Огромные челюсти материализовались поверх высокой, дышащей покоем травы, словно при совмещении пленок в комбинированной съемке; выстрелило в окружающую звуковую пустоту громкое чавканье, и вот уже поволокло земноводное, живое напоминание о динозаврах, млекопитающую, уже умершую от страха, ранее чем от боли, жертву в свое мокрое логово, задом-задом пятясь, словно рак, раздвигая мотыляющимся хвостом травяные предболотные заросли. И Александр сразу вспомнил о том, что проходил сегодня прямо по этому месту, и наверняка этот многозубый хищник уже был там – на страже, но, кроме страха, он ощутил еще что-то. Это было новое чувство: он понял, что восхищен этим чудо-охотником и вполне разделяет его удовольствие-награду за долгое-долгое ожидание в засаде. И хотя эта радость победы выражалась только ударами хвоста, он понял этот язык, здесь не нужна была телепатия.

* * *

Все-таки мерзкий тип был этот Прямоходящий. Александр назвал его так потому, что он действительно ходил на редкость прямо, примерно так, как ходили сутулящиеся люди там, в будущем, однако по сравнению с остальными соплеменниками это являло собой прямо-таки царскую стать. Александр пока слабо понимал местный варварский язык и ни черта не мог покуда вникнуть в обычаи материализовавшихся предков, поэтому частенько влипал во всякие истории. Вот так и получилось с Прямоходящим. Хотя, если разобраться, все к этому конфликту и шло. Александр даже предполагал, что ранее у Прямоходящего были столкновения с личностью, помещенной в его теперешнее тело, и это, так сказать, были старые долги, куда от них денешься? Поскольку расписки ему не оставили, встречая испытующие ждущие взгляды мужчин, а тем более женщин, он проходил мимо с каменным выражением. Бог знает, какая мимика подходила к каждому конкретному случаю, даже улыбаться поначалу он остерегался, он хорошо помнил тех, несколько поумневших за следующие тысячелетия, шимпанзе, у которых улыбка значила угрозу – зубы ведь тоже оружие. Да и попробовал он в уединенном месте поулыбаться: челюсти свело, и он пару часов ощущал тяжесть в мышцах лица, этот мир явно был несколько молод для тонкого юмора.

Прямоходящий не состоял, конечно, в клане каких-то древних гангстеров, он просто вырисовывался в судьбе Александра громилой с неукротимым характером и бешеной силой, может, он был немного злопамятнее окружающих, но уж до подонков, в изобилии заполняющих подворотни будущих мегаполисов, ему было как до Луны. Один раз у них с Александром едва не дошло до открытого столкновения, когда последний, прогуливаясь по окрестностям, внезапно наткнулся на этого здоровяка, что-то производящего с женщиной-самкой. Видимо, Прямоходящий решил, что Александр его выслеживает, и взвыл, как стартующая ракета. Он начал рвать на себе волосы, обильно покрывающие грудь, словно раздирая рубашку, и выставлять на обозрение массивные желтые зубы-резцы, он все ожидал ответного хода, но Александр, чувствуя себя полным дебилом, отрешенно прошествовал дальше и даже не оглянулся на этого вопящего задиру. Позже он решил, что поступил неправильно: теперь Прямоходящий при встрече с ним ходил подобно павлину и каждый раз старался перекрыть путь. Это начинало досаждать, более того: те, дремлющие внутри, казалось, вообще не ему – пришельцу – принадлежащие инстинкты закипали, но Александр сдерживался. Однако через несколько дней он окончательно понял, что откладывать развязку не стоит и все само собой не уляжется, понял, когда начал улавливать на себе проникнутые сочувствием взгляды других членов племени. Да и Прямоходящий начал наступать ему на пятки.

Александр мог бы подстеречь его где-нибудь в укромном месте и дать урок, но после долгих раздумий пришел к выводу, что лучше будет завершить этот инцидент прилюдно, дабы исключить впоследствии подобные случаи, не хватало еще там, в наверняка недалеком, опасном будущем, соплеменников, любящих ставить палки в колеса. Поэтому, проснувшись однажды утром, Александр решил, что сегодня нужно разрешить этот вопрос.

Еще не пришли те тяжкие будущие кошмары, когда каждый человек, вставая ни свет ни заря, наспех завтракал, запихивая в рот что попадется и запивал все это горячим чаем уже на ходу, выскакивал на улицу и, давясь в электробусе, мчался на опостылевшую службу. Ничего этого еще не было, еще не изобрели пенсию и такого понятия, как вредный стаж, и не стоило беспокоиться, что кто-то выругает тебя за опоздание. Правда, Александр бы не отказался от чашечки кофе поутру, но это была прихоть, ничем не вяжущаяся с действительностью, еще там, во время подготовки, его отучили от экзотических изобретений последних десятилетий технической культуры. Сегодня у племени еще было мясо, и вчера все наелись плотно, так что завтрак был обеспечен, а к ужину женщины должны были набрать достаточно кореньев – растительная пища покуда составляла изрядную долю рациона, хотя сельского хозяйства еще не сочинили. Никто здесь не планировал особо наперед, даже охота проводилась без особого плана. Дикие животные были еще тоже не совсем воспитаны, не выковали покуда из них живучих стальных бойцов тысячелетия луков и капканов, а уж о столетиях ружей и говорить нечего. В плане производственного процесса в этом мире была сущая идиллия: никто не выбивался из сил ежедневно, никто не гнался за показателями или в боязни отстать от конкурента, никто ни над кем не стоял с плетью, чем бы она ни выражалась, денежной премией или ударом по спине, эти передовые изобретения были далеко за горизонтом событий. Каждый работал в меру сил, но не выбиваясь из них, хотя иногда нужно было попотеть, выслеживая прыткого зверька или обтачивая наконечник копья. И большинство работ, в противовес грядущему техническому раю, делалось с любовью. Местные люди были не слишком умны, совсем не образованны, но они не научились покуда сачковать и паразитировать на шее других.

Александр несколько минут лежал, но это была не постель, и валяться на охладившейся за ночь земле особо не улыбалось. Он встал и побежал к ближнему «туалету» – группе кустов, отстоящей от становища на некотором расстоянии. Не мог он истребить в себе привычку прятаться при данном процессе от нечаянных взглядов, да и не хотел ее истреблять.

Прямоходящего он встретил примерно через час в центре поселения. Завидев Александра, тот выпрямился еще более и попер ему навстречу, желая загородить дорогу. Однако на этот раз Александр не свернул. Они столкнулись грудь в грудь и замерли, выжидая следующего хода друг друга. Прямоходящий начал издавать какие-то возгласы. Александр молчал, рассматривая его снизу. Вокруг стали собираться зрители, не то чтобы окружающие слишком любили драки, но в этом мире театра тоже еще не родилось. А затем Прямоходящий схватил Александра за горло. Борода несколько скомпенсировала нападение, но это был неожиданный ход, и у Александра потемнело в глазах. Однако его психика сработала механически, давние навыки не проходили даром даже в этом новом теле. Его руки взметнулись и, сцепившись в замок, нанесли удар сверху по сгибу локтей. От неожиданности Прямоходящий наклонился вперед, ослабил хватку, хотя, благодаря своей силе, все же не отпустил жертву, поэтому встречный удар сцепленных рук по носу он получил на сходящемся курсе. Хрустнули кости, это раздробилась широкая переносица. Эти люди жили пока еще в жарком климате, и неисчислимые поколения борцов с холодом не выработали еще изящные тоненькие носы будущих королев. Прямоходящий отпрянул, хватаясь за лицо, и тут на дальней дистанции его настигла распрямляющаяся в развороте жилистая нога. Александр замер в ожидании, но в его напоминающей боксерскую позе более не было необходимости – все кончилось. Огромный Прямоходящий лежал распластанный, с окровавленным ликом и совсем неподвижный. Александр еще некоторое время ждал, желая продления драки, поскольку его сознание так и не успело в ней поучаствовать, а адреналин продолжал вырабатываться, разжигая ненужную более агрессивность. Никто из окружающих не подавал возгласов и не аплодировал, до их медлительных мозгов очень туго доходило новое и непривычное. Зато Александр начал волноваться, он наклонился над поверженным, нащупывая пульс. Он никак не мог продраться пальцами через эту нечесаную бороду, а затем почувствовать чужой ритм, его собственное сердце все еще подпрыгивало в предельном режиме, хотя возбуждение было уже не нужно. Он так и не смог ощутить пульс и начал жалеть о случившемся. И попросить принести воды он не мог, не изобрели еще ведер. Тогда он подхватил неудачливого противника и поволок его грузное тело к естественной ванне на окраине поселения – большой нише в громадном камне, периодически наполняющейся водой при дождях. Тащить было тяжело, но приятно, это была физическая работа, требуемая собственным организмом.

Прямоходящий пришел в себя минут через двадцать, причем все племя смотрело на приведение его в чувство, открывши рот, они никогда не наблюдали искусственного дыхания, и Александр решил, что это знание будет не лишним. Когда Прямоходящий шумно задышал и распахнул веки под тяжелыми густыми бровями, Александр отправился по своим делам: довершать создание первого в мире лука. Толпа жителей поспешно расступилась перед ним, освобождая дорогу. Александр поморщился – не любил он всяческие повышенные знаки внимания к своей особе, тем более что находился здесь инкогнито.

* * *

Он даже не уловил момента, когда это началось. Вначале не вернулся в племя один из тех юношей-подростков, на которых он вовсе не обращал внимания, он даже не дал ему имя для памяти и, как ни напрягался, не сумел вспомнить, как он выглядел. Вот если бы пропала девочка, он бы сразу насторожился. Исчезновение заметили после захода солнца, и это омрачило надвигающееся веселье: охотники приволокли крупную лошадь, и около двух часов все племя вдыхало опьяняющий запах жарящегося мяса. Александр подобрался поближе, чтобы ее рассмотреть, но к моменту его прихода шкуру уже начали снимать. Лошадь была настоящая – хоть сейчас под седло. Он был поражен. Как-то он все не мог привыкнуть к этому временному сдвигу, знал ведь из теории, что предки коней появились гораздо раньше человека, и, следовательно, лошадь ранее достигла предела своего эволюционно-универсального совершенства. А вот специализации человек ей добавит, да так быстро, особенно с удаленной точки отсчета, просто умопомрачительно: скоро, ой скоро навыводят из нее и орловских и персидских скакунов, а уж рабочих кляч будет хоть отбавляй.

Незнакомый паренек сгинул, отправившись собирать орехи с расположенного за два километра дерева, это была одна из посильных задач в его возрасте. Какие-то женщины постарше начали причитать по этому поводу, мужчины отмалчивались. Никто не бросился искать – наступала ночь: добрые духи укладывались спать, а злые выходили на охоту, никто бы сейчас не смог сдвинуть с места этих смелых неутомимых охотников. Если человек не приходил к ночи, это был окончательный приговор. Нужно быть до невероятности везучим, чтобы в одиночку продержаться долгую темную часть суток. Там, во тьме, слышались рычание и вой, иногда совсем рядом: ночных хищников привлекал запах свежеразделанной лошадиной туши.

Александр лежал на спине, на полуоблезлой шкуре, когда-то давным-давно выданной ему Толстяком. Голова его покоилась на камне, и ему было удобно. Он не обращал внимания на обдувающий его голое тело прохладный ночной ветерок – он смотрел на звезды. Убейте его на месте, но если бы Курман не заставил его изучить созвездия досконально, он бы не увидел различий, по крайней мере сейчас, когда Луна отсутствовала и все небо застилала сияющая бесконечно удаленными точками пелена. Зрелище было неописуемое, любое существо, обладающее разумом и зачатком воображения, впадало при взгляде на это в подобие религиозного экстаза, независимо от вероисповедания или отсутствия такового. Масштабы разворачивающегося перед глазами действа поражали, тем более что он имел зачаточные познания в этой, предзарождающейся ныне в окружающих его головах, науки, но ведь эти зачатки явились из времени заатмосферных телескопов и первых фотографий пылинок-планет, вращающихся в других мирах. Он знал о благостном воздействии этого сияния на умы: множество поколений оно будет заставлять трепетать сердце и в конце концов породит математику, и начнет раскручиваться колесо прогресса, быстрее и быстрее, реализуя в бытии накопленный в душах всех предшественников потенциал.

Многие отправились спать в свои, не внушающие доверия прочности, громадные шалаши, слепленные с помощью крупных костей и колдовских заклинаний. Александр остался, не хотел он сегодня вдыхать запах этих потных насытившихся людей. Несколько мужчин дежурили у костра – это была ночная стража, они довольно урчали что-то друг другу, можно сказать, вели светский разговор. Язык их был малообразен и примитивен, для пояснения своих простых мыслей они более использовали жесты, чем речь, но все-таки это был язык – они понимали один одного, и это их радовало. Вдоволь наглядевшись в небо, Александр решил к ним присоединиться: нужно было крепить свое единство с этими предками. Он тихонько приблизился к костру и молча присел. Они посмотрели на него и ничего не сказали. Разговор на некоторое время смолк: чувствовали, ой чувствовали они, что он не их круга, а далекий чуждый пришелец, зашедший на огонек. «Да бог с вами, – думал Александр. – О чем нам говорить? Я могу вам рассказать о запуске одностороннего спутника-наблюдателя в сторону Сириуса, прибытие которого на место ожидают в 2220 году от рождества сына бога, о котором вы понятия не имеете, как и о всей остальной гипотезе сотворения мира по плану, понятному человеку. Этот запуск я наблюдал по информационному каналу, одному из двухсот, переданному с подвешенной на высоте тридцати шести тысяч километров станции. Но в вашем языке не хватит слов, а в головах образов-зацепок для понимания. Эта информация не нужна вам даже в качестве мечты, даже там, в бездне времени, я лицезрел племена, не верящие в „сказки“ о пребывании человека на Луне, хотя им демонстрировали фильм об этом событии, и люди, его показывающие, прилетели на вертолете, подшипники винтов которого имели полые шарики, изготовленные в космосе массовым поточным производством, внутри промышленного модуля, не ведающего присутствия людей. О чем нам говорить, ребята?»

Так он молча сидел, иногда кивая в такт их движениям, когда окружающая речь возобновилась, имитируя участие в диспуте. Он говорил сам с собой, и мысли его были интересны, он был благодарен Курману за то, что тот всегда подстрекал его: «Меньше спи, Саша, больше читай. Там у тебя не будет этой возможности. Там память заменит тебе и магнитофон и телевизор».

* * *

Когда пропал второй человек, Александр почуял неладное. Он пропал среди бела дня, и в густом высоком кустарнике, возле которого он исчез, они нашли свежую кровавую лужу и красный след, уходящий в неизведанное. Это снова был подросток. Его мать долго кричала, и в этом ей помогали другие женщины, но никто из охотников не решился забраться в растительность поглубже. Они были правы, с их примитивным оружием это могло очень плохо кончиться для сыщиков. Никто не мог знать наверняка, что это был за хищник, четких следов нигде не сохранилось. Точнее, окружающие Александра мужчины использовали какое-то обозначение, но он его не понял. Это могло быть чем угодно: названием конкретного животного, обозначением несчастья вообще или именем злого духа. Раньше он бы решил, что это был кто-то из кошачьих, но после того запоминающегося впечатления о нападении крокодила он не был уверен.

Мать несчастного вскоре кое-как успокоили, да и не слишком-то редкими были здесь нападения хищников, чем человек был лучше всех окружающих животных? Человеку дано было право охотиться самому, но и сам он являлся добычей более удачливых и сильных врагов. У этой мамы давно имелись более малые дети, и забот у нее хватало. К вечеру Хемингуэй взял на себя руководство каким-то таинственным ритуалом, с подбрасыванием копий вверх и пусканием крови, для этого использовали двух выловленных Плоским Лицом птиц. Цель, как понял Александр, состояла в изгнании с охотничьих угодий опасного невидимого духа.

Но этой же ночью злобный призрак посетил их стан. Никто ничего не видел и не слышал, но наутро они недосчитались одной молодой девушки, и еще они нашли свежий кровавый след, идущий из крайней восточной хижины-вигвама. В эту ночь там спало, наверное, человек двадцать, но дух пришел и унес нужную ему жертву, причем лежала она не у самого края. Для того чтобы такое совершить, нужно было обладать огромной силой, бесшумностью и ловкостью. Представив себе такое, Александр на мгновение ощутил животный ужас перед неизвестным роком-судьбой, и в этом полностью уравнялся с окружающими его людьми. То, что на окраине селения охотники нашли четкие кровавые следы громадной кошки, Александра даже приободрило, он уже готов был обнаружить какую-нибудь мистику вроде тираннозавра. Размеры отпечатков внушали уважение, это могло быть что-нибудь из мифической жути палеонтологии: например, смилодон, по-простому – саблезубый тигр. Александр взвесил в руке свой неумело сотворенный каменный топор и даже побоялся прикидывать шансы.

После долгих, шумных дебатов почти все охотники толпой двинулись далее по следу. Очень недалеко, всего лишь в сотне метров, они спугнули трех большущих стервятников и там же нашли остатки несчастной и примятую отлеживающимся после сытного ужина хищником траву. Зверя рядом не было, видимо, рано поутру он отправился куда-то по срочному делу. На том преследование и закончилось.

В этот и последующий день никто не отходил от стойбища, люди кормились накопленными припасами, строго деля скромную растительную пищу поровну. Вероятно, это была веками сложившаяся практика: лишить противника возможности получить новую снедь и заставить его уйти в ее поисках на новое место или, по крайней мере, изменить диету из человечины на что-нибудь другое. Вечером почти никто не спал, и костров развели более чем обычно. Это принесло плоды: к утру все были целы. Александр был счастлив, как и окружающие.

* * *

Это казалось невероятным, в конце концов, разглядывая с отрешенной позиции экспериментатора, было даже смешно: неужели вся главная опасность отсутствия в будущем человечества сводилась к какой-то сумасшедшей крупной кошке, поставившей себе цель питаться одним видом мяса? Неужели столь малая, исторически мизерно-локальная опасность могла играть такую невероятную роль? Вопрос оставался без ответа, но, учитывая двадцать одного съеденного, он требовал действий. Нападения приносили покуда только прямой ущерб, но уже шло накопление косвенного: племя голодало. Охотники боялись покинуть стойбище, попросту опасались перемещаться слишком малым отрядом, а идти большим – означало оставить лагерь без достойного прикрытия. Под их охраной женщины пытались собирать вкусные коренья, отправляться к далеким плодоносным деревьям более никто не решался. Несколько раз эти вылазки заканчивались плачевно: происходило стремительное нападение с неожиданного направления, и кто-то становился обедом или ужином. Теперь почти все племя видело хищника, но, несмотря на исчезновение ореола таинственности, это только добавило ему авторитета – дух ужаса материализовался в реальном объекте, но стал ли он от этого менее опасным? Террор продолжался уже месяц, некоторые дни были счастливыми – никто не умирал, но, в противовес этому, уже несколько раз люди погибали по двое одновременно. Как-то такое случилось при попытке отбить нападение. Смилодон, подобно пуле выскочив из засады, атаковал группку женщин и, ухватив одну, довольно урча, словно кошка, которую поглаживают, только гораздо выше по логарифмической децибеловой шкале, начал неспешно удаляться в направлении кустарника. Трепыхание и хрипы залитой кровью несчастной, видимо, забавляли хищника. Он периодически встряхивал головой, словно отгоняя мух. Подскочившие мужчины, сохраняя дистанцию, пустили в ход метательные копья. Два попали, но, не пробив шкуры, отскочили в сторону. В ход пошли камни, и тогда саблезубый обиделся. Оставив жертву, смилодон развернулся, водрузил тяжелую лапу на умирающую (сразу щелкнули ребра раздавленной грудной клетки) и рыкнул – так, что зазвенело в ушах, – он оспаривал добычу. Это произвело на защитников устрашающее действие, но не остановило их: охотники продолжали наседать. Тогда будущий ископаемый совершил великолепный двойной прыжок, и на нисходящей траектории опрокинул ближайшего человека. Он подмял его под себя и с диким рычанием вонзил в живот свою двойную двадцатисантиметровую саблю. Ему не понадобилась даже секунда, когда он вывалил наружу кровавые внутренности.

Александр, находясь в отдалении, послал стрелу. Это было бессмысленное действо в спешке, и к тому же он боялся зацепить кинувшихся врассыпную людей. Однако стрела угодила в лапу. Это отвлекло смилодона, он выдернул колыхающуюся занозу и снова вскочил. Остальные охотники к этому времени были уже далековато для прыжка, и хищник, снова рыкнув, вернулся к оставленной добыче. Затем он, не торопясь, скрылся в кустарнике.

* * *

В сорока метрах от скал было открытое пространство. Оно начиналось от правой стороны тропы, вытоптанной копытными предками рогатого скота, и тянулось вверх по горе метров на восемьдесят. На этом месте плотно подкреплялся молодыми побегами неизвестный науке зверь. Александр двигался неслышно и внимательно, а потому первым обнаружил его существование. Зверь был странный: он походил на лошадь, но его толстенные лапы, словно тумбы, плотно упирались в землю. Этот курьез слепых сил эволюции заподозрил неладное и, тряхнув гривой, воззрился на человека. Александр, не желая его спугнуть, отвел взгляд в сторону и замер, не дыша. Далеким потомкам этого странного монстра повезло освободить Землю задолго до изобретения двуногим огнестрельного оружия, а потому, вяло изучив представителя другого вида, бегемото-конь вернулся к прерванному обеду. Александр осторожно возобновил движение и прошел до поворота скального выступа. Он глянул на солнце, вводя в память ориентиры, и сделал несколько шагов в новом направлении, когда образец древней фауны бросился вверх по склону с громким ржанием. Александр быстрым шагом вернулся к повороту и как раз пронаблюдал движение в кустах у нижнего конца тропы. Это могло быть результатом полета птицы, но вряд ли пернатое сумело бы так напугать столь крупное животное. Исходя из худшего, можно было предположить, что там, совсем недалеко, притаился смилодон. Александр покрылся потом, сообразив, что превратился из охотника в добычу, но, так или иначе, это надо было проверить.

На размоченной темной глине тропы Александр обнаружил свои следы, а поверх их в нескольких местах на них накладывались отпечатки большущих тигриных лап. Это заставляло крепко подумать о затеянной авантюре, но альтернатива ей была только одна – возвращение в становище. Однако такой выбор равнялся поражению, а главное, Александр более не мог там находиться, и дело было не только в голоде: он был послан в прошлое не для пассивного наблюдения, те, кто его отправлял, не зря рассчитывали на его чувство долга. Хищник угрожал нешуточно, однако окружающие люди отвечали только за себя – это было их право, но Александр был разведчиком и сторожем будущего, да и просто уже был не способен инертно смотреть, как в местных человекообразных тухнет едва разгорающийся внутренний огонь уверенности в себе. Он ушел из лагеря позавчера и вот уже полтора суток был жив, существуя автономно. Когда он неумело пояснил племени, куда отправляется, и его наконец поняли, он ясно почувствовал их удивление. Он и ранее считался сумасшедшим, но теперь в этом убедились все. Возможно, ему не противодействовали с тайной мыслишкой, что если саблезубый получит его на обед, то, по крайней мере, пару дней не заявится за следующей добычей. Зато Толстяк отдал Александру свое красивое, с предельными для технологии текущего уровня характеристиками метательное копье. Александр не стал его благодарить, поскольку уже знал, что это может вызвать обиду, а просто похвалил оружие.

– Копье хорошее! Копье самое лучшее! – громко крикнул он всем мужчинам.

С ним согласились, и он двинулся в путь.

Кроме метательного, у Александра имелось более тяжелое копье для нанесения ближних ударов, топор и еще – первый в мире лук с первым на Земле колчаном. Все это снаряжение он разместил в самостоятельно изобретенной сбруе из необработанной кожи и полос шкур. Он походил на карикатурного гоплита-ополченца из Древней Греции, пришедшего на сборный пункт со своим вооружением.

Прошлявшись весь день по окружающей местности, он ни разу не был атакован, хотя, с большой вероятностью, единственной вылазки тигра было достаточно. Положительным результатом прогулки явилось то, что впервые за несколько дней он поел. Целый час он обрабатывал осыпанные ягодами кусты, не забывая периодически осматривать окрестности. Он мог бы подстрелить что-нибудь съедобное, но сырое мясо не прельщало. Ночь он провел на дереве и даже умудрился немного вздремнуть.

В изменившихся обстоятельствах идти дальше по тропе было смертельно опасно. Саблезубый, несомненно, знал досконально всю окружающую местность и после неудачного нападения с тыла, сорванного бегемото-лошадью, наверняка затаился где-то за следующим поворотом, бесшумно переместившись туда, напрямую через кустарник. Применив открытое нападение, тигр имел девяносто девять гарантий из ста на приобретение завтрака, но, видимо, охотничий азарт брал верх над голодом или последний не особенно донимал. В этом новом изменившемся мире нужно было быть полным дебилом, чтобы не допускать у животных хотя бы зачатки логического мышления. Посему Александр сделал нелогичный ход: он двинулся за своим спасителем вверх по открытому месту, к редкому леску, покоящемуся вблизи.

Несмотря на встречу со своей целью, Александр не имел плана дальнейших действий, он надеялся на спонтанное решение – попросту на авось. Главной его задачей, поставленной самому себе, была боевая разведка, а уже в зависимости от ее результатов – выборка решения. Сидя в лагере, он перебирал кучу гипотетических возможностей: например, применение отравленных стрел, но он понятия не имел, где можно добыть сильнодействующий яд, способный уложить такую массу; затем он примерял человеко-часы, необходимые для создания ямы-ловушки, учитывая копательные способности мотыги, здесь тоже все вероятности были против него; он даже прикидывал введение в повседневность обычая приносить в жертву мальчиков, дабы обезопасить Еву, но это было донельзя аморально, хотя, при определенных обстоятельствах, захватить в племени власть было сравнительно просто, ведь до этого никому еще не приходила в голову мысль о единоначалии.

Через некоторое время все более крутой километровый подъем вывел человека на гребень длинного хребта, расположенного с востока от становища. Отсюда открывался вид на значительную часть известной Александру территории, а сам хребет уходил в полную таинств бесконечность непознанного, и в данном случае уверенность в шарообразности планеты не удовлетворяла. Имея чувствительный военно-полевой тепловой индикатор, Александр мог бы с этого места произвести поиск-прикидку всех излучающих инфракрасные волны движущихся объектов в зоне нескольких километров, но подобной техники нужно было ожидать, по крайней мере, еще пару сотен тысячелетий, и он разумно откинул этот вариант действий. Он не имел даже бинокля, и это еще более затрудняло поиски. Постояв некоторое время в раздумье, он решил спуститься в сторону лагеря, но сойти напрямую по обрывистому склону было невозможно. Вершина, на которой он остановился, практически не имела растительности, и это помогало в ориентации. Нужно было пройти по крайней мере еще с полкилометра вперед и там попасть на менее крутой участок. Теперь он мог двигаться более быстро, так как не опасался внезапного нападения: саблезубый не имел здесь для этого укрытия.

Миновал, наверное, час с четвертью, когда Александр попал в заросли высокой крапивы и благоразумно решил обогнуть это препятствие. Дальняя видимость после спуска резко упала, и он взял копье ближнего боя обеими руками, карате в данных обстоятельствах не давало уверенности. Он дошел до оврага и услышал журчание ручья. Это было очень кстати, он не видел воды со вчерашнего вечера. Александр не стал прыгать вниз, опасаясь за свое ненадежное снаряжение, а просеменил еще немного вперед до покатого склона. Здесь вода, разливаясь, образовала небольшой водоем. С опаской осмотрев окрестности, он, не выпуская копья, напился, умылся, вновь удивляясь этим противным волосам на лице и своему узкому лбу, а затем немного посидел в прохладе. Ну, а потом он обнаружил человеческую руку, отхваченную ниже локтя: край был ровный, словно кто-то аккуратно действовал хирургической пилой. Выше по склону он увидел кровь.

Он замер, судорожно вцепившись в обработанное кремнем древко. Ясное дело, убийство произошло недавно, иначе шакалы давно бы уволокли все остатки пиршества. Значит, покуда он совершал прогулочный моцион, смилодон, сделав оплошность с ним, оставил преследование и нашел себе более податливый завтрак. Хотя полной уверенности у Александра быть не могло: в это дикое время опасных хищников было хоть завались, внутренне он чувствовал, чей это почерк. А найденные вскоре следы подтвердили догадку. Взяв в руки лук и все время держа его наготове, Александр направился по ним на юг. След вывел в колючие кустарники, на отдельных ветвях которых висели человеческие волосы. Внедряться в заросли было опасно, хотя менее опасно, чем ранее: тигр насытился и наверняка пребывал в благодушном настроении.

Александр снова начал обходный маневр, единственный смысл которого был, наверное, досадить зверю. Его передвижение было очень медленно, так как любое препятствие на пути, будь то дерево, куст или просто неровность рельефа, могло таить за собой две живые сабли, управляемые целеустремленным, опытным мозгом. Усилия были вскоре вознаграждены рычанием, от которого кровь на мгновение остановилась в венах. Саблезубый давал знать, чтобы его не тревожили, и явно не был в настоящий момент расположен драться с кем бы то ни было. Но, видимо, он еще никогда не сталкивался с самоубийцами и, рыкнув еще раз, прекратил напрасное сотрясение воздуха. Тройка внезапно стартовавших в небо стервятников предупредила Александра, что тигр начал двигаться. Он неслышно взвел тетиву и присел. Однако это не улучшило его положения, дальность обзора стала нулевой, а для саблезубого это не имело значения, он наводился не только зрением, но и нюхом. Александр понял, что совершает смертельную ошибку. Он начал быстро отодвигаться вправо и назад, теперь боясь встать. Давление крови поднялось до такой степени, что он ничего не слышал, кроме ее ударов в висках. Однако громкое сердитое рычание внезапно полностью подавило этот звук – убийца был совсем рядом. Дальше терпеть неизвестность было нельзя: Александр с силой натянул лук еще более и вскочил. Все, что он успел заметить, – это сильное раскачивание кустарника. Затем, внезапно, испачканная кровью морда саблезубого появилась в четырех метрах от него. Он пустил стрелу, она прошла выше правого уха смилодона, которым тот даже не повел, и растворилась в расфокусированной дали. Александр сделал быстрый шаг назад, не глядя, просто стремясь отодвинуться дальше от этой морды. Время начало уплотняться, сводя в комок разнообразные события, причины, следствия и последствия. В то же мгновение Александр вскинул руки, желая овладеть закрепленным на спине тяжелым копьем, но подсознательно просто закрывая лицо, когда его нога, не нащупав опоры, сорвалась вниз. Одновременно с этим древний тигр сделал прыжок. Александр проваливался по склону оврага, падая ногами вниз, когда нижние края обоих копий уперлись в препятствие – выступающий корень. Поскольку Александр не отпустил метательного и не смог освободить его от сбруи, оно встало почти вертикально, при этом его ноги, не ощущая дна, продолжали скользить в неизведанное, и пики оказались гораздо выше головы. Экстравагантное крепление натянулось до предела, тормозя падение, и в этот момент сверху обрушился смилодон. В конечной стадии полета он успел отвести морду в сторону от препятствия, и поэтому оба наконечника не попали в нее, но они вошли в его туловище ниже: один в шею, а другой – толстый – в брюхо. Амуниция лопнула, и Александр скатился на песок в чем мать родила, точнее, родила не его, а то тело, которое он теперь занимал. Он был абсолютно невредим, лишен оружия и уже ничего не понимал в происходящем. Первым его порывом было пуститься наутек, поскольку рядом, кувыркнувшись через голову, грохнулся в протекающий ручей рычащий зверюга.

Затем он подобрал неаккуратно сделанный колчан и лук. Саблезубый пытался бежать, но его задержали копья. Тигр умудрился сломать оба, но от копья Толстяка было не так-то просто избавиться, солидный его кусок так и торчал снизу. А когда смилодон наконец почти осилил эту задачу, Александр с небольшой дистанции всадил в его бок пятнадцать стрел – весь наличный арсенал, причем только три из них отскочили от шкуры. Затем саблезубый, с трудом взобравшись на склон обрыва, все-таки скрылся. Вот теперь Александра затрясло от нервной перегрузки.

* * *

В этом мире у него было мало шансов прослыть великим оратором. Несмотря на все его уговоры, они все равно не поверили ему, и никто с ним не пошел. Он снова был один, и снова перед ним лежали неведомые опасности этой бескрайней дикой земли. Можно было предположить, что все и так обойдется – плюнуть на возможное возобновление набегов, но оставалась пусть малая, но все-таки вероятность, что саблезубый поправится. А поскольку он все же получил солидные повреждения, вероятность нападения на человека увеличивалась – трудно найти более медлительного и одновременно мясистого обитателя местности.

Однако Александр не решился осуществить поход в тот же день, слишком многое выпало сегодня на его долю. Он желал отоспаться, здесь было все же намного удобнее, чем на дереве.

Он проснулся еще до восхода и стал собираться в путь. Он выпросил у Балды копье, тот отдал с неохотой, но спорить не стал: вообще после того памятного выяснения отношений с Прямоходящим его стали немного побаиваться. Еще он прихватил лук, хотя стрел почти не было. Он еще раз попытался уговорить Бедуина – лучшего следопыта племени, но это снова оказалось напрасной тратой красноречия. Не верил тот, что одинокий сумасшедший мог прикончить злобного духа, насланного на племя неведомыми силами. В логике ему отказать было нельзя. Да и, кроме всего, относились теперь к Александру как к ожившему покойнику, он ведь вернулся в становище, просуществовав ночь в одиночку, это было невероятно еще до прихода саблезубого.

Александр без приключений добрался до ручья. Взбираясь на склон, в направлении вчерашнего отступления чудовища, он с трудом подавил порыв прекратить это рискованное предприятие. Но путь убедиться в исчезновении опасности для племени был только один – найти труп смилодона или довершить вчерашнее, доблестно начатое предприятие, добив раненого тигра.

Кровавого следа не было. Александр начал продвигаться вперед зигзагами, огибая особо густой кустарник. Он двигался с крайней осторожностью, буквально ощущая кожей каждый вновь преодоленный миллиметр. Он чувствовал мух, в поисках аэродрома садящихся ему на плечи и голову. Иногда они решали дозаправиться и втыкали в его грубую кожу рот-присоску, но все это происходило словно где-то далеко, все его внимание было там, впереди, слева и справа в пяти-шести метрах перед собой: это было расстояние прямой видимости в кустах, по воле случая имеющих немного листьев у стволов и гущу в верхних ветвях. Быстро взлетевшее от горизонта солнце било ему в затылок чуть справа, видимо, принимая его за часть окружающей растительности, обожающей фотосинтез, но, несмотря на все старания светила, он не зеленел и не останавливался, а плохо продуманный смертельный трюк длился и длился, не имея зрителей. Этот кошмар или сумасшествие продолжалось несколько часов, и единственное, что двигало Александром в это время, было чутье, то, чему древние люди доверяли гораздо больше, чем рассудку. Затем впереди он явно различил негромкое урчание, кто-то выражал большое неудовольствие его появлением. Александр замер и некоторое время вглядывался в густую листву. Окраска саблезубого еще не достигла того совершенства смеси хаоса и изящества, поставившего его далеких потомков на грань вымирания из-за отстрела на шубы, но тем не менее Александр с большим трудом различил его. Смилодон стоял совершенно неподвижно, боком к наблюдателю, голова его была скрыта деревом. Теперь, найдя то, что искал, Александр растерялся. Предположение о том, что это и есть раненый хищник, было оправданным, но кто мог поручиться наверняка? Человек, в своем большинстве, слабо различает аналогичных животных друг от друга, разве что это его собственная домашняя собака, и здесь был похожий случай. Неясно было даже, что страшнее: наличие нового врага или волшебное излечение старого знакомого? Если он после получения стольких ранений менее суток назад бродит по окрестностям, надежды осилить врага являлись утопией.

Александр опять попал в затруднительную ситуацию: он боялся сделать резкое движение, метая копье, тем более что в случае промаха он лишался оружия ближнего боя, а перехват лука требовал слишком многочисленных движений, все промежуточные стадии которых ставили его в беспомощное положение. Медленно, дробя время подобно Ахиллесу, настигающему черепаху, он начал поднимать острый каменный наконечник в положение для штыкового боя. На уровне сознания он еще даже не решил, к чему готовятся мускулы: к атаке или обороне, когда впереди хлопнула, подобно лопнувшему вдоль толстому горному леднику, сухая ветка, не выдержав тяжелой лапы шевельнувшегося чудовища. Затем саблезубый дрогнул, и вся его огромная плоть ушла назад, разворачиваясь: и вот уже, меняя ракурс, появился шикарный волочащийся хвост, а потом вырисовалась, на мгновение выдавая личину хозяина, словно обратная сторона Луны, вся окровавленная, вся в метках вырванных изнутри с корнями стрел, нарушенная симметрия природы левого бока. Смилодон отступал и отступал без боя. Александр перехватил копье для метания, но опустил руку: цели уже не было – зверь растворился в игре света и тени. Там, уже невидимый, он рыкнул, возможно, досадуя на свою трусость, хотя вряд ли он имел представление об этом понятии. Дальше остался только задавливающий все грохот крови в висках: адреналин ускорял внутренние процессы, доводя их до максимума, природа в своем слепом стремлении продолжала совершенствовать механизм возникновения бича будущей цивилизации – инфаркта.

Итак, разведка была произведена, и она оказалась не напрасной. Александр, сопротивляясь внутреннему давлению, жаждущему физического действия, лихорадочно работал помещенным в череп логическим устройством. Он прикидывал свои шансы на очередную удачу. Шансов не было, но в случае окончательной потери контакта сейчас они вообще отсутствовали. Однажды он уже был инвалидом, он не хотел становиться им снова даже более, чем мясным рагу, но вряд ли калеки живут в этом мире долго, поэтому однозначно имелось два варианта ответа, как в простой тестировочной таблице. Отступить теперь, когда ему так старательно улыбался случай, значило проиграть стратегически. Он пошел дальше.

Он нашел небольшие пятна крови, затем он обнаружил солидное пространство поваленного кустарника. Всюду было множество кровавых брызг, а на земле три лужи запекшейся крови. Александр не знал, сколько крови положено иметь смилодону, и сколько ее уже вылилось, и какое для жизни ее количество ему опасно потерять. Возможно, зверь собирался здесь умирать, а может статься, он намеревался отлежаться и прожить до старости, лакомясь человечиной. Ответов на все это не было. Оставались вопросы. Один из них предполагал выбор оружия. Подчиняясь скорее стенаниям по прогрессу в этом статичном мире, чем логике, Александр сделал перемену: он взял в руки лук и закинул копье за спину.

Было трудно смотреть одновременно вперед и вниз, где багряные пятна указывали направление, и при этом еще оставаться бесшумным, но альтернативы не проглядывалось, и он просачивался вперед, усердно напрягая все органы чувств. Он сделал только одну остановку, справляя внезапно подкатившую потребность, но и при этом его слух продолжал жить ожиданием крика птицы или еще чего-нибудь, выдающего смилодона. Единственное, чему он потерял счет, было время. Но на каком-то этапе эти не имеющие конца кусты оборвались. А там, на открытом пространстве, местная фауна уже вовсю приветствовала появление тигра: кудахтало семейство потревоженных диких куриц, взвилась вверх целая стая мелких пернатых, кто-то верещал на ближайшем дереве и уносился вдаль одинокий мелкий парнокопытный. Саблезубый не реагировал на эти знаки почтения, он шел медленно, тяжело перемещая свое поврежденное туловище, и, видя теперь его целиком, Александр знал, что далеко он не уйдет. Наконец-то Александр ощутил себя настоящим охотником, добыча была на виду. Он перешел на бег. Пот лился по его не слишком похожим на мышцы культуриста выпуклостям, но эти не внушающие доверия со стороны мускулы имели под собой тренированные, чуть ближе генетически связанные с обезьянами сухожилия, привыкшие работать не в спортивном зале для развлечения, а на износ – в мире однозначных побед и поражений.

Дистанция быстро сокращалась: несмотря на видимые усилия, саблезубый не смог ускорить свое неторопливое движение. Александр приостановился и пустил стрелу. Она поразила зверя в заднюю часть, заставив его резко дернуться и взреветь. От его голоса кровь остановилась, но человек, воспользовавшись заминкой при попытке зверя избавиться от костяного наконечника, послал в него два последних оперенных привета. С копьем в одной руке и топором в другой он продолжил сближение, но раненый хищник не желал принимать бой, он уходил. Даже с человеческой точки зрения он действовал вполне понятно: не всегда размеры определяют первенство, большинство из людей, увидев крупного паука, готовы бежать со всех ног, хотя соотношение масс и размеров являет собой четырехзначное число, а саблезубого преследовал назойливый, опасный зверь, могущий поражать на расстоянии.

Александр закрепил на спине лук, слишком много времени потратил он, изготавливая это подобие будущего грозного ручного оружия. Он не знал, чем кончится сегодняшняя битва, но нельзя было усугублять грядущее положение, выкидывая в настоящий момент бесполезное устройство. Он взвесил в руке топор и снова с сомнением водрузил его на поясе: в прошлом сражении копье показало свою воинственную сущность, действуя вполне независимо, ну а теперь оно сжималось грубой ладонью и толстыми когтистыми пальцами. Сближение продолжалось. Когда до саблезубого осталось шагов двадцать, он взревел и обернулся. От этого громоподобного рева Александр замер, словно наткнувшись на невидимую стену, замешательство длилось мгновение, но оно было, и смилодон его уловил. Смилодон решил дать этому обнаглевшему преследователю урок и развернулся, готовясь к прыжку. Александр, подобно греческому пехотинцу бесчисленных войн будущего, шествующему к противнику в составе фаланги, поднял копье повыше, однако его не подпирали с боков товарищи-рекруты, а сзади опытные многошрамные ветераны. Тигр не был уверен в успехе, он привык нападать из засады, с тылу, бесшумно пробегая в полосе невидимости хотя бы первые метры и чувствуя мордой встречный ветер с манящим, возбуждающим аппетит запахом. Теперь, после получения стольких ранений, ему стало не до еды, а убийство для развлечения не слишком практикуется в животном мире. В результате этих и еще бесчисленных подсознательных причин оба противника оказались в замешательстве, между ними возникло почти телепатическое взаимопонимание, и психологическая неуверенность каждого породила нервное напряжение, действующее наподобие цепи обратной связи усиления: внутренняя натуга перехлестывала барьеры и требовала немедленного выхода вовне, однако выбор драки или бегства оставался прерогативой сознания. Александр находился в зоне смертельного двойного прыжка, и громадная кошка уже шипела, выставляя вперед два матовых кинжала, не имеющих ножен, когда ее более чувствительные, чем у пришельца из будущего, слуховые каналы уловили дополнительный опасный фактор. Зверь остановил почти готовое взлететь туловище и стал пятиться, припадая к земле. Это действие усилило уверенность человека, и он подвинулся совсем близко. Короткое копье находилось уже в полуметре от хищника, готовился удар, однако произвести его в таком положении не представлялось возможным, руки находились в максимально вытянутом положении: тело невольно держалось на предельной дистанции от самонаводящихся ножей, нужно было отвести оружие назад и сделать резкий выпад, напирая всем весом, однако вероятность пробить толстый череп этой биологической охотничьей машины заточенным вручную камнем была сомнительной, а достать другие части тела из этого положения тоже не представлялось возможным. Ситуация приобрела статически неразрешимое состояние. Однако тот, неизвестный Александру, фактор становился для смилодона все более явным. Хищник продолжал отступать, и Александр уже несколько осмелел, хотя страшная, дышащая смрадом пасть на столь малом расстоянии внушала ужас, но те далекие психотренинги не пропали даром. Однако момент, когда саблезубый внезапно сменил тактику, оказался жестким сюрпризом. Он надвинулся подобно шквалу, и примитивное копье, словно зубочистка, вклинилось между его клыками. Острый наконечник, войдя в десну, несколько остановил наступательный порыв, и зверь тряхнул головой, освобождаясь от преграды. Александр держал копье очень крепко, его потащило в сторону. Освободиться копье уже не могло, поэтому прочное дерево стало действовать подобно рычагу, и, когда Александр со всего маху упал на живот, рычаг сработал. Он переломил один из громадных клыков, используя другой в качестве опоры. Саблезубый взревел, теряя свое возникшее преимущество, а Александр уже откатывался в сторону, задыхаясь от спешки.

Затем человек прыжком поднялся на ноги и метнул в оголенный бок зверя свое, еще не потерянное, оружие, теперь он опасался ближнего боя. Копье вошло совсем неглубоко, видимо, не причинив этим своим действием особого вреда, оно даже не отвлекло тигра от предыдущей боли. Александр достал топор и замер в нерешительности: разъяренный смилодон крутился на месте, сминая траву подобно смерчу, приблизиться сейчас было явным самоубийством.

И тут на голое плечо Александра легла волосатая рука. И тогда лавина ужаса накрыла его с головой.

* * *

Солнце уже садилось, когда восемь уставших, но очень счастливых мужчин внесли в становище два шеста, представляющих собой наспех сломанные деревца, а к ним за лапы был прикручен жалким подобием веревок мертвый саблезубый. У него был обломан правый клык, а в боках и брюхе имелось неисчислимое количество проколов от копий, стрел и топоров. Уставшие мужчины часто останавливались, чтобы передохнуть и привести в порядок подкладки из кожи, сделанные для того, чтобы ноша не слишком врезалась в плечо.

Александр валился с ног от пережитого приключения, но душа у него пела: они все-таки пришли к нему на помощь, эти недоформированные люди, с меньшим весом мозга и недоделанной челюстью, но – несмотря на это – могущие дать большинству дальних потомков сто очков форы в человечности и смелости. А отломанный клык смилодона Бедуин выпросил себе и долго восхвалял подвиг Александра по этому поводу, потому что благодарить прямым путем было не принято – в этом мире все были равны и никто никому не был должен или обязан, еще не появилось стяжательство и рабство.

Ну, а потом были танцы.

Часть III

ПУСК

Прибор, находящийся в его руках, был курам на смех, но за те данные, которые он собирался с помощью него получить, несмотря на громадную допустимую ошибку, любой археолог отдал бы правую руку не задумываясь. А он всего лишь измерял угол склонения солнца и, произведя детские вычисления в уме, определял широту своего местоположения. Сказать по правде, вычисления были сложные: нужно было, кроме всего, учесть угол смещения земной оси за предположительный отрезок времени. Если бы у него была вычислительная машина с соответствующей программой, то можно было бы проверить эти данные еще и по положению звезд, по сдвигу которых, с помощью обратной экстраполяции, было возможно грубо определить текущее тысячелетие, но на пальцах это было явно невыполнимо. Даже разбивка шкалы на градусы представляла собой громадную трудность, он с трудом решил эту проблему. Этому, окружающему его, времени было еще далеко, ой как далеко даже до Стоунхенджа. И ведь что интересно: умудрись он точнехонько определить координаты, оставалась задача смещения материков, это, конечно, для повышения точности, но все-таки. Двести тысяч лет это вам не шуточки, за это время Солнечная система протопала по Галактике солидный отрезок спирали, только задом наперед, если быть пунктуальным. Эти наблюдения он вел несколько дней, не пропуская восходы и закаты, а ведь у него не было даже будильника. Песочные часы и те оставались за линией горизонта событий. Была теоретическая возможность изготовить солнечные, но точность их повышалась с высотой стрелы, а он был послан сюда не для создания новых культов. От прогрессорской деятельности следовало воздерживаться.

Секстант стоил ему кучи нервов, терпения, одного потерянного нуклеуса и массы времени, но уж последнего добра у него хватало.

Он долго возился, делая очередное плановое измерение: в отличие от схваток с тиграми, данное занятие требовало терпения и еще раз терпения. Он подавлял мешающие эмоции, не отвлекался на проявляющих к нему интерес жирно-упитанных мух, не вытирал пот, струящийся по выпуклым глазным валикам, к которым он ранее не мог привыкнуть – он работал. Вообще он заметил, и не только по этой новой жизни, что, когда человек начинает серьезно заниматься каким-либо отграниченным от сиюминутных потребностей делом, тут же окружающая Вселенная начинает ставить ему ловушки, препоны и всякие – вот такие – мелкопакостные отвлекающие сознание факторы, а иногда она совсем выходит из себя по поводу столь вопиющего отклонения от нормы нормальной эволюционно-выигрышной модели поведения – желания заниматься чем-то выше спаривания, еды и сна, и вот тогда она бьет обухом. В этот раз ему повезло, окромя членистоногих, да и то мелких, ему никто не мешал, а когда глупая Вселенная спохватилась и решила наслать дождь, было уже несколько поздно.

Теперь он знал местоположение: судя по широте, это было Южное полушарие, Африка, могла быть и Америка, но, исходя из подсказок учебника палеонтологии с той памятной полочки, последняя должна была еще очень долго ждать своих сухопутных колумбов, не скоро, ой не скоро будущие индейцы перейдут по Беринговой суше в ее необъятные просторы.

Ему стало очень весело. Он был единственным из людей, вооруженных знаниями, понявшим конечную истину – начало хотя бы одного процесса. Неужто это маленькое людское образование, составляющей коего он теперь является, сумеет заполнить собой не только громадную Африку, распространившись отсюда на юг и на север, но и, дайте время, выбраться в неохватную Азию? Это было просто невероятно представить сейчас, не обладая памятью о том семимиллиардном колоссе двадцать первого века.

Он успел закончить свои вычисления и наблюдения как раз вовремя: погода начала стремительно меняться, как будто спеша отомстить за выведанные у нее тайны и досадуя на человека, сумевшего обойти ее законы. Александр смотрел на небо с восхищением. Упитанные многослойные облака стремительно занимали боевые порядки. Теперь солнце уже не могло пробить пелену, и цвет окружающего мира переменился. Подул набирающий силу ветерок, но Александр, несмотря на отсутствие одежды, не заметил дискомфорта, в отличие от жителя цивилизованного рая будущего, он составлял с природой единое целое, и дождь не являлся катастрофой. «Вот в ледниковый период будет потяжелее», – подумал Александр и направился в становище. По дороге его залило с ног до головы, и он шел в два раза дольше обычного: ноги разъезжались в скользкой грязевой жиже.

* * *

Чужаки появились утром, на самом рассвете. Совпадения редки в этом мире, и, следовательно, они приблизились к становищу еще ночью, ориентируясь по кострам, а потом просто ждали, опасаясь помешать мирному сну и заранее настроить против себя массы, а может быть, они просто боялись часовых. Чужих было всего четверо, слишком мало для дальних пеших путешествий в этом мире, где гигантские гиены, способные перекусить кость бегемота, ходят стаями. Чужаки были вооружены копьями, и, когда их заметили, все племя всполошилось, молодые мамаши стали, горланя, собирать младших детей, а те из них, кто постарше, норовили пробраться поближе к интересному, их природное любопытство еще не было убито серыми буднями борьбы за существование. Александр неспешно нацепил свою новоиспеченную амуницию и двинулся туда, куда направились мужчины.

Когда чужаки увидели, что на них обратили внимание, они остановились и сели. Мужчины племени подскочили к ним с воплями и начали воинственно размахивать палицами и топорами, выкрикивая боевые кличи. «Благо здесь нет людоедства, – в очередной раз подумал Александр. – Здесь не будущие острова Полинезии, где этим делом будет регулироваться плотность населения». Чужаки сидели молча, опустив раскрашенные лица. Подойдя ближе, Александр почувствовал, что им страшно, но они не уходили. Затем они начали жалобную песню-вой. Александр ничего не понимал, да и, судя по мимике, окружающие тоже, но песня-исповедь была такая тоскливая, что внутри у Александра все напряглось. Затем пришельцы, аккуратно, без всяких резких движений, положили перед собой копья и сами распростерлись на земле. Александр посмотрел на своих телесных родичей: под внешней суровостью все были в растерянности. Повесть пришлых была понятна до жути: «Делайте с нами что хотите, мы в вашей власти!»

Мужчины племени начали экстренное совещание. «Однако эта первобытная демократия все же не слишком эффективна в принятии решений», – прокомментировал про себя Александр. Спорили долго, больше размахивая руками, чем произнося слова. Их можно было понять. Было два пути: можно было выгнать пришельцев, пусть идут дальше своей дорогой, раз они такие смелые, что не боятся походов в темноте, у племени своих проблем хватает; можно было оставить их, после истории с тигром все знали, как могут пригодиться лишние руки, держащие копье, но что лучше, никто не мог судить с уверенностью. Хотя нет: лучше бы этой истории вообще не случилось. Было еще множество аргументов, недоступных жизненному опыту окружающих: например, использовать прибывших в качестве рабов, но до рабства, к счастью, Земле добираться еще очень далеко, много-много поколений, да и экономически невыгодно покуда содержание раба. А можно было просто убить чужаков, но и до этого, к радости Александра, местная философия жизни еще тоже не дошла, убийство ради убийства пока не практиковалось, Освенцим должен был снизойти до человечества еще очень не скоро. Пока никто не опасался подвохов, засылки «пятых колонн» и прочего, проблема была на поверхности: чужие люди оказались в беде. Александр почесал затылок, но не встрял в спор. Чесать лоб не хотелось, слишком он был узковат, сразу появлялись навеянные расизмом мысли о неполноценности.

Переговоры с пришельцами начал Толстяк. Он обратился к ним с краткой речью, в том плане, что племя большое, мужчин в нем много, больше их не надо, если всех будем к себе брать, дичи в лесу не хватит, тогда будем голодать все и лучше бы новым идти дальше. «Да, – подумал Александр. – Демографическая проблема и здесь не дает покоя». Тогда пришельцы вновь привстали и по-старому завели свою песню-вой. После их выступления Толстяк повторил свою речь, но с меньшей верой в идею. А после двенадцатого исполнения этой нагоняющей тоску пластинки племя сдалось. Чужаки убедили его не мытьем, так катаньем. Да, не знал этот мир пока сроков за переход границ и не ведал депортаций.

* * *

Появление чужих несколько сбило Александра с толку. Как-то он изначально уверовал, будто наблюдает вокруг себя все человечество в целом, однако теперь получалось, что племя лишь одно из статистических единиц, с той разницей, что от этой единицы возникнет все будущее население Земли. Выигрышная лотерея – она ведь так похожа на остальные.

То, что ставшие своими чужаки рассказали с помощью примитивных рисунков, точнее один из них, наверное, лучший художник этой эпохи, было воистину страшно, а может, это было объяснение казуса статистики, подсмотренная в щелку механика вероятности. Через несколько дней, когда к пришельцам попривыкли, Александр решил «поговорить» с этим древним Рембрандтом тет-а-тет. Он подстерег его, когда тот несколько отдалился от своих бывших соплеменников, с которыми не расставался ни на минуту, это ведь было все, что осталось от их прошлого. Этот мир был пока очень прост, он был весь на виду, весь внешний, а не внутренний, сама личность, как таковая, еще не осознавала себя до конца, все, что у нее было, это окружающая природа и люди. Потерять окружающее значило потерять все. Александр с большим трудом увлек Рембрандта за собой, просто чуть в сторонку, он опасался зевак, в этом мире было так мало развлечений, и их жесто-рисуночная беседа могла явиться интересным спектаклем для окружающих. Его угрюмый собеседник все время оглядывался на оставленных соплеменников, занятых изготовлением каменных орудий. Рембрандт нервничал, но по мере «разговора» увлекся, и еще его поразили рисунки-схемы Александра. В своем мире Александр не тянул даже на оформителя, но здесь, со своим пространственным абстрактным мышлением, он, конечно, был уникумом, он старался скрывать это, но сейчас ему была нужна информация.

Тонкой короткой веткой он нарисовал кружок и показал на солнце. По выражению лица собеседника он уловил, что тот его понял. Затем он изобразил восход, закат и соединил это общей траекторией с уже намалеванным кружком. Однако это оказалось слишком сложно, Александр намеренно не смотрел на собеседника, но и краем глаза видел, как тот тужится понять и не может, даже у этого одаренного художественным талантом мозга столь простая схема не вызвала образных ассоциаций. Александр стер все и начал по новой. Параллельно Александр вспомнил, как просто в романах будущего астронавты-покорители устанавливали контакт с инопланетными расами. Теперь он изобразил человечка и показал на собеседника: тот понял не сразу, но, когда понял, очень оживился и посмотрел на Александра, как на Прометея, принесшего огонь. Было очень лестно, но такими темпами беседа могла двигаться до первого пришествия. Александр продублировал стилизованное изображение трижды и показал на соплеменников допрашиваемого. Тот сделал утвердительный жест: он вновь осмыслил. Тогда Александр показал на солнце, провел линию до горизонта и сделал движение, имитирующее ходьбу. Затем он производил еще кучу разных жестов и звуков, пока не добился ответа: пришельцы добирались сюда четверо суток, и пришли они с северо-востока.

Они еще долго «беседовали», и постепенно некоторое взаимопонимание начало устанавливаться. Вокруг них начали собираться наблюдатели, многие женщины побросали свои немногочисленные домашние дела и пришли поглазеть на научную дискуссию. Александр подозвал Боба и попросил его найти Папируса. Подросток, несказанно радостный от получения важного задания, сорвался с места подобно самонаводящейся боеголовке, уловившей отраженный целью сигнал, и, сопровождаемый эскортом двух друзей, помчался разыскивать переводчика.

С помощью Папируса разговор пошел живее, все-таки собеседники были людьми одного времени, психология была одинакова, да и кое-где древние языки пересекались. Выяснялись удивительные вещи. Александр уже примерно знал, о чем идет речь, по прошлым разговорам, но теперь он сам направлял беседу. Общая картина складывалась такая. Племя Рембрандта было большое, правда, что под этим определением скрывалось, выяснить не удалось, им не были известны масштабы расплодившихся в будущем потомков, посему их определение слова «много» имело свои специфические габариты.

На их становище напали на рассвете. Врагов было немало, обрушились они внезапно, и были они не люди, по крайней мере в понимании пострадавших. Пахло ли здесь зачатками расизма, осталось невыясненным. По рассказу этого древнего Пикассо, это были «чу». Как уловил Александр, это были большие звери в шкурах, но с оружием. «Чу» били всех подряд, но более всего досталось женщинам. Александр еще плохо разбирался в здешних законах, обычаях и морали, но знал, что, в принципе, красть женщин здесь не считалось зазорным, это было редкое, но тем не менее практикуемое явление, оно вызывало известные эмоции, но все же было пристойным проявлением мужского шовинизма. Однако нападающие убили всех, в том числе самых маленьких девочек. Не нужно было обладать логическим мышлением уроженца двадцать первого века, чтобы понять: до становища долетел отголосок события, угрожающий существованию рода гомо. Александр понял, что его пересылка в это райское время не была просто проявлением людской суетности.

Битва с пришельцами шла долго, но они были настырны, племя застигнуто врасплох, и вообще этот мир еще не знал таких массовых сражений, подразумевающих полное истребление конкурента, ведь до геноцида было еще далеко, ой как далеко.

Он решил остановить этих «чу», ведь именно для этого он здесь и обитал.

* * *

Он выжидал. Он всегда отличался терпением, а в этой новой жизни это стало его натурой. Здесь не с кем было поговорить, просто физически не с кем. Но, рассматривая с некоторой стороны, это было психологически легче, чем там, в том бытии, когда он был прикреплен к инвалидной коляске. Тогда везде вокруг него были люди, но они не жаждали с ним общаться. Они были нормальные современные люди, их не в чем было обвинить, они были сыны своего времени и культуры, у каждого из них была своя куча проблем, которая принадлежала только индивиду отдельно, им самим было не на кого переложить эти многочисленные мелкие и не очень дела, каждый нес свою ношу в свою нору, огражденный психологическим барьером от чужих бед и тем более радостей. Этот гигантский город, отделенный теперь от него не представимым интервалом времени, часто сравнивался с муравейником, но это было не совсем так. Каждый из этих высокоразвитых «муравьев» был сам по себе, и по другим законам этот чудовищный конгломерат существовать был не способен, нормальная нервная система цивилизованного человека и так с трудом выдерживала ежедневное нерно-мозговое напряжение этого кошмара централизации и сложности. Внутреннее одиночество большинства было платой за комфорт, платой за безопасность. Не всем там это нравилось, но как бы они запели здесь без горячего душа, полицейских и телевизора, здесь, где нужно было найти пищу, умудриться съесть пищу, часто еще живую в момент усвоения, и еще постараться, чтобы эту пищу у тебя не успели отнять. Как бы они почувствовали себя здесь, где спать очень часто приходилось под открытым небом, подальше от пещер, в которых обитали хищники и попасть в которые человек мог только в качестве мясного фарша, подарка маленьким детенышам волков и гиен. А потом, в неизмеримой дали абстрактной временной спирали, археологи будут долго доказывать друг другу, что все эти остатки костей животных в скальных углублениях – это добыча человека, и своих покойников он тоже хоронил здесь же, в своем пещерном обиталище.

Он выжидал, внимательно прислушиваясь, своим обостренным, уже столь привычным слухом, внюхиваясь, этим своим сверхразвитым, забытым людьми будущего, нюхом. В этом плане ему помогало выбранное место, те, кого он ждал, должны были появиться с подветренной стороны. Это несколько снижало его боевые возможности, дальность лука против ветра значительно падала, но обратный вариант вел к его преждевременному обнаружению, с их чутьем это было неминуемо.

Когда они появились, он был удивлен. Они просто бесшумно вырисовались в конце тропы, как материализовавшиеся призраки. Он, не шевелясь, рассматривал их и считал. Да, они действительно очень отличались от породы, к которой он теперь принадлежал: они были ниже ростом, более согнуты, и челюсти их были намного массивнее. Он выискивал среди них вожака, он очень надеялся не ошибиться: кандидатур было несколько. Затем он заметил у них в руках, в этих длиннющих нечеловеческих руках... «Копьеметалки», – с ужасом подумал Александр. Он вспомнил инструктора Киби, из той другой, бесконечно далекой жизни. Их лапы-руки были много длиннее, чем у австралийца, и наверняка намного сильнее, а значит, их копья полетят гораздо дальше, да еще по ветру. Похоже, это уравнивало их и его дальнобойность. Его лук не был искусно изготовленным, с помощью нормальных инструментов, оружием, в обратном случае Александр бы смог расстреливать этих полуобезьян метров за триста, да и наконечники у него были не металлические... «Еще про автоматическую винтовку вспомни, – упрекнул он сам себя. – Или про термические бомбы». Надо было что-то делать, и делать быстро. Можно было пропустить их, не обстреливая, но была большая вероятность, что, обойдя его, они учуют чужой запах, и тогда он окажется в окружении. Оставался один план, тот, что был с самого начала. На их стороне было количество, но за кем стояло качество? Александр вскинул лук и прицелился.

Стрела свистнула, и один из самых крупных «австрало» или бог его знает каких «питеков» свирепо дернулся, когда она угодила в грудь. А стрелку некогда было любоваться этим зрелищем, он пытался уподобиться пулемету. Они были действительно очень тугодумны, эти ребята, он успел поразить еще двух самых крупных самцов, когда они заподозрили что-то неладное. Они не видели стрелка, первый раз в своей жизни видели стрелы, темп его быстрого логического мозга был им недоступен, тем более они не могли вообразить, что на их толпу-отряд из более пятидесяти здоровенных особей может осмелиться напасть одиночка. А острые каменные наконечники, крепко пришпиленные к деревянным, обструганным нуклеусом древкам, продолжали пробивать их волосатые шкуры. Когда они побежали, стрел оставалось всего двадцать штук. Там и сям на поляне валялись поверженные, стонущие враги. Он не стал, ясное дело, преследовать отступающих, он даже не хотел показываться на глаза этим тяжелораненым представителям тупиковой ветви эволюции, но ему нужно было собрать стрелы. Ему пришлось добить их всех этой каменной мотыгой, или дисковым топором, или черт его знает как в далеком будущем называемым предметом этой древней культуры, но он хотел оставаться призраком, он хотел, чтобы за него воевали их отравленные примитивной мистикой мозги. Бой был не последний, и неизвестность должна была работать не только на них, но и на него.

* * *

Он продирался через чащобу, внимательно смотря под ноги. Несмотря на то, что теперь он вел боевую кампанию против опаснейших в этом мире хищников – централизованно управляемых человекообразных, нельзя было забывать и об обыкновенных: обуви еще не изобрели, а потому наступить на змею значило проиграть только разворачивающееся сражение. Он воевал один, а значит, всякие происшествия были менее вероятны, чем в большой массе, но зато в случае своей реализации в этом представителе большого теоретического множества обитаемых миров имели однозначно роковые последствия. Вот уже две недели он наблюдал за этими существами, он назвал их «гоблинами» для порядка, слово «чу» было слишком коротким и ему не нравилось. Он привык давать имена всему окружающему его в этом молодом мире, хотя употреблял он их в одиночку и в основном про себя. Новое название этих агрессоров он считал более благозвучным и с мистическим уклоном, данный вид не дожил до специалистов-этнологов, а потому он был волен называть их как душе угодно, по праву первооткрывателя. Выяснил он пока очень немного, но главное, пожалуй, понял: все эти новоиспеченные рекруты, ведущие чуждую этому времени войну на истребление, напоминающую крестовые походы первой волны, действовали не по своей воле, хотя на первый взгляд все выглядело естественно. Но вопрос о первопричине данного природного катаклизма являлся, конечно, важным, хотя не приоритетным, да и дискуссировать в течение ближайших десятков тысячелетий было не с кем, а потому в этом походе он занимался главной задачей: он искал центр, ведущий направленную агрессию. Он пришел к предположению о его существовании после того, как выявил, что после своих опустошительных рейдов отряды «чу-гоблинов» возвращаются назад по тем же направлениям, буквально по тем же тропам, и на его схеме все эти направления сходились где-то далеко, он надеялся, что это не ложное представление, подобное ощущению соединения рельсов на горизонте. Хотя у него не было карты, он два раза успешно использовал свои знания-догадки при создании засад, и оба раза получилось, но он не мог и далее рассчитывать на везение и на то, что он по-прежнему будет всегда выходить сухим из воды в этих неравных схватках: на их стороне был количественный перевес и централизованное управление. Он даже не пытался планировать создание противовеса в виде некоего организованного военного отпора, неизвестно, что для будущей истории было бы хуже, чем создание предгосударственной аномалии более чем на восемь тысяч поколений ранее срока, да еще имеющей воинственную направленность. Он рассчитывал только на себя, хотя после истории с саблезубым он перестал относиться к своим соплеменникам как к детям малым, он стал их уважать, но втягивать их в этот неизвестный катаклизм было очень рискованно, его задача была уберечь их, а не обучать ратному делу.

* * *

Он не разводил костра, хотя без огня чувствовал себя неуютно на этом скалистом плато. Он попросту не умел этого делать без инструмента, а тащить с собой еще и палку-терку, и доску-основание в далекий поход он не захотел. Теперь он жалел о совершенном, но откуда он мог знать, что его разведывательно-диверсионная миссия так затянется? А ведь надо было предвидеть все, необходимо было взвалить на себя принадлежности на все случаи жизни, а он снова понадеялся на авось и на свой опыт двухсоттысячелетней давности наоборот. «Вот и расплачивайся теперь за дурость, осел!» – говорил он сам себе, но это мало помогало. Он не мог заснуть, было зябко, и еще он боялся ночных хищников: двуногих, безногих, четвероногих и многоногих. Он защитил тыл, почти вплотную подвинувшись к скале, но это внесло еще более неудобств: от скалы тянуло бодрящей прохладой, а ему надо было спать, вздремнуть хоть часик-другой, неизвестно, что готовил ему грядущий денек. Он вспомнил книжку о древнем путешественнике из будущего – Туре Хейердале, вот у того была выдержка: когда ночью на скале его разбудили непонятные шорохи, он в свете фонаря обнаружил неисчислимые полчища огромных пятисантиметровых тараканов, опоясавших его площадку, и что, вы думаете, он предпринял? Он быстренько внушил себе, что любое животное по-своему прекрасно, и спокойнехонько откинулся до утра, и даже кошмары ему не снились. Александр начал перебирать в памяти еще и другие подобные уникальные случаи людского геройства и занимался этим довольно долгое время, намеренно гоня мысли о текущих заботах, и этот психотренинг сделал невозможное: он задремал.

Ему снился Курман: они неслись на летающем танке на совсем малой высоте, наверное, направлялись громить каких-то врагов человечества. Курман все время что-то говорил, а он кивал и до боли сжимал магазин плазменной автоматической винтовки. И где-то рвались бомбы, и боевая машина огибала деревья и все ускоряла ход, а он водил стволом в стрелковой ячейке и все не мог найти достойную цель. И холодный ветер дул в спину, а потом пошел снег, и он сообразил, что наступает ледниковый период. И в конце концов главенствующее во сне полушарие, видимо, не смогло решить все накопившиеся в сновидениях проблемы и пасовало в панике, как обычно, будя главное логическое – левое, и оно, перехватывая власть, не стало долго возиться с этими переплетениями гордиевых узлов, не им сварганенных, а с ходу протаранило их дамокловым мечом реализма – и, понятное дело, Александр проснулся. Было очень темно, и на голову лил дождь. Он принюхался: никаких посторонних запахов не было, кроме озона, а когда сверкнула молния, он убедился, что по-прежнему один. Он подставил большущим падающим каплям лицо, растер эту воду по щекам и сказал себе: «С добрым утром!» – хотя была еще ночь.

* * *

Сегодня ему крайне не везло. Вначале он напоролся на громадное осиное гнездо. Было вовсе непонятно, чем питаются на этом каменистом предгорье данные насекомые-коллективисты, но его мало занимала эта натуралистическая загадка, он просто собирался обойти их жилище, когда подвергся агрессии с воздуха. Жалили они больно, и он улепетывал от них, подобно Винни-Пуху, и ничуть не стеснялся. На его счастье, еще не вывелись осы-убийцы, обнаруженные в двадцатом веке и впоследствии распространившиеся на все континенты. Такое происшествие усилило его сомнение по поводу возложенной на себя миссии, и, несколько отдышавшись, он присел в тенечке обдумать свои шансы. Итак, знаний и умения не хватало. Он мог и дальше делать «гоблинам» засады на направлениях, ведущих в сторону становища, но ведь ясно было, что пока ему просто везло, нельзя рассчитывать на постоянную удачу одинокого Робин Гуда с несколькими десятками стрел. Нужно было продолжать искать центр, направляющий агрессию, а найти его со своими слабыми следопытскими навыками он не умел, время действовало против него, местные люди жили очень недолго, от силы тридцать – тридцать пять лет, да и то считались долгожителями. Сколько ему сейчас? Никакого представления. Но любая случайность, будь то падение со скалы или укус гадюки, могла оборвать его миссию-предназначение. Во имя человечества стоило рискнуть жизнями некоторых соплеменников, втянув их в операцию. Он взвесил все «за» и «против». К тому же пора было посетить становище: неизвестно, что там случилось во время его отсутствия. Он встал, сориентировался по солнцу и двинулся в путь-дорогу: идти было далеко.

* * *

Не зря, ой не зря их далекие предки встали на две ноги: может, они и проиграли первоначально в скорости перемещения, но явно вытянули счастливую лотерею в другом замечательном деле – они стали меньше потеть. Это было одно из бесчисленных влияний законов материального мира на жизнь, прямое использование геометрии эволюцией: площадь нагрева уменьшилась в несколько раз, да еще и передние лапы освободились. Ныне, как и тогда, после того славного приспособительного перехода, беспощадное солнце палило им только голову и плечи, а по спине лишь чиркало своими слепящими полуденными лучами. Тогда, в скрытом даже от теперешнего момента времени, те, кто сумел выпрямиться, получили возможность экономить воду, запасенную в организме, а значит, путешествовать гораздо дальше от источников, дольше охотиться и достаточно продолжительно сидеть в засаде. Вообще человек несколько зря в последующие времена начнет сильно кичиться уникальностью своего прямохождения, многие динозавры изобрели его гораздо раньше, да и кенгуру не крало ни у кого патент.

Сейчас, в этой славной новой экспедиции, возглавляемой Александром, способность долго обходиться без воды им сильно помогала. Ясное дело, что у них был некоторый запас в примитивной фляге из скорлупы ореха, но трудно было определить, сохранится ли в ней что-нибудь от испарения и выплескивания хотя бы до вечера. Они уже находились в неизведанных далях от становища: даже местность была другой, изменилась природа, это были предгорья, то тут, то там из низкой травы торчали скальные возвышения, а деревья почти уже не попадались. Участники похода начинали нервничать, еще никогда они не удалялись от родных мест так надолго, такой маленькой командой и в эту сторону. Александр пытался их приободрить, но с мизерным словарным запасом это было очень непросто. Ему помогало их умение терпеть да еще слабое, неразвитое воображение, слишком сильно их мозги были привязаны к текущему моменту действительности. Ему не нужен был этот маленький отряд, в случае открытого столкновения с «гоблинами», один он или несколько, имело малое значение, но ему был нужен Бедуин, а он бы никогда не смог его уговорить последовать за собой в одиночку. С помощью этого уникального следопыта Александр собирался, ни много ни мало, выследить логово этой таинственной силы, руководящей набегами.

* * *

И все в этом походе было чинно и хорошо. Они не пытались охотиться на крупных животных, но питаться было надо, и Александр умудрился дважды подстрелить каких-то уток. Они сгрызли их сырыми. Александру даже не пришлось им растолковывать, что значит маскировка, все прекрасно понимали, что опасность окружающего пространства превосходит соблазн пожевать запеченного мясца: они уже видели «гоблинов», и их количество произвело на всех неизгладимое впечатление. После этого зрелища Александру с огромным трудом удалось склонить их к дальнейшему походу, не желали они слушать о перспективах, да и не мог он им доступно растолковать теорию, доказывающую неизбежность этой войны. В споре ему неожиданно помог Прямоходящий. С тех пор как Александр сломал ему переносицу, этот здоровый детина начал его боготворить, а посему любое его желание, дошедшее до малоподвижного мозга, воспринималось с огромным воодушевлением. Именно это сейчас и произошло. Прямоходящий вскочил, толкнул Толстяка, да так, что тот перевернулся на спину, и стал оживленно жестикулировать, показывая на Александра. Его речь и явные угрозы произвели впечатление, и поход возобновился.

И успешно продолжался еще неделю. И все это время следопыты двигались вокруг какого-то центра, то поднимаясь на возвышенности, то возвращаясь ближе к долине: Бедуин выслеживал «гоблинов» и место, в которое они периодически совершают паломничество. Александр тщательно наносил маршрут в свою память, постоянно прогоняя запомненное, как магнитофонную кассету, он так и не смог изобрести никакого реального метода сохранения информации, помимо своих мозгов. Ранее он делал попытки использовать камни или пальмовые листы вместо бумаги, но все это оказалось напрасной тратой времени, пришлось обходиться без блокнота и ежедневника, даже до глиняных свитков было еще ой как далеко.

* * *

Их подвела привычка, а Александру не хватило красноречия их переубедить. Было у них такое правило: возвращаться назад по своим следам. Неизвестно, отчего оно возникло, может, влияли не изобретенные покуда компас и карта, а возможно, это правило действовало только в новой местности, но он сделал ошибку: он поддался их уговорам. И, как обычно, – большинство оказалось не право. А ведь он сам уже несколько начал подсознательно верить в мистическую удачу, потому как ему действительно очень долго везло, поэтому когда вблизи одной из расщелин они угодили в ловушку, это стало полной неожиданностью даже для Александра.

Бедуин и тот ничего не почувствовал, пока «гоблины» не выдали себя громким криком, а потом в землю перед Толстяком воткнулось здоровенное, плохо обструганное копье. Следующее поразило Прямоходящего. Он дернулся и опрокинулся на спину, и уже из этого положения обиженно посмотрел на Александра, ведь он ему так верил. Копье вошло глубоко, повыше паха, и боль, наверное, была адская. Александр увидел врагов на возвышенности, но даже с такого расстояния они бы вряд ли добросили свои снабженные наконечниками палки общеизвестным способом: работали копьеметалки. «Гоблинов» было много, даже считать такое количество не имело смысла, а уж времени на это не было тем более. Единственным стоящим планом было бегство, что они и сделали. Александр прикинул шансы стойко умереть, защищая раненого, но их не было. В смысле, шансы умереть были, а вот стойко – никаких. Это была навязанная им битва, и впутаться в нее значило сделать ее последней. А эта вымершая впоследствии раса или вид уже с визгами выскакивала из своего укрытия. Когда отряд развернулся спиной к их раскрашенным красками лицам, еще одно копье нашло цель, и грузный Толстяк, видимо, сильно привлекающий стрелков своими пропорциями и легкой возможностью увеличить престиж, тяжело осел, а рык его заглушил победные возгласы «гоблинов». Но нельзя было остановиться и даже дотронуться до этого сильного тела, корчащегося от боли и страха, а нужно было спасаться – трусость являлась сейчас гарантией будущих геройств. А за ближайшей скалой споткнулся обо что-то Альбинос и покатился, едва не сделав кувырок через голову. Александр, пронаблюдав картину падения боковым зрением, начал тормозить, но эти враждебные сущности были уже тут как тут, и уже топор одного из них вклинивался между задранными человеческими руками, и Альбинос рычал, скидывая с себя первого противника, а из-за поворота уже накатывалась толпа. Александр выпустил стрелу, даже не слишком целясь: кто-то изменил тональность вопля, но все это было зря, такую ораву мог остановить только плотно заряженный пулемет. И он вновь развернулся, успев кого-то ударить, и начал ускоряться, наверстывая упущенное и оставляя еще одного товарища насовсем, но, видимо, новая жертва отвлекла внимание, потому как вряд ли Александр был лучшим спринтером в эти времена, или они действовали по еще не забытой привычке: как на охоте, когда одной загнанной косули хватило бы на все племя и незачем было забивать все гонимое стадо, холодильников и даже ледников еще не изобрели. Ведь не могли же они вести эту тотальную войну на истребление много поколений, не сформировалась еще экономика, ее подпитывающая.

Так или иначе, он оторвался, а часа через два, когда он совсем выдохся и перешел на шаг, его окликнули. Он схватился за лук, но это был Бедуин – «последний из могикан». Они обнялись и заплакали, а что еще им оставалось?

* * *

Еще через сутки они выследили лагерь «гоблинов». Перед этим жалким остаткам отряда повезло, пытаясь вернуться домой новой, неисследованной дорогой, они наткнулись на ручей и смогли удовлетворить свою самую большую потребность последних часов. Зная, где добыть воду, они смогли продолжить разведку. На этом настоял Александр, а Бедуин был вынужден согласиться, не улыбалась ему перспектива в одиночку возвращаться в становище. Вообще их страшная боязнь одиночества во многих случаях играла Александру на руку: не сформировались еще личности как таковые, были они все очень похожи психически, а тем более умственно, их сила была в коллективе, и, пожалуй, только в этой сплоченности они превосходили окружающих зверей. Имея самый большой мозг среди сухопутных животных, они использовали его только для насущных дел, не мог он отклониться ни вправо, ни влево, обладая потенциальными возможностями управления цивилизацией, он не мог их развить, не было здесь подходящей действительности для его прорыва. И ведь если этих людей с рождения поместить в условия двадцать первого века, они, пожалуй, не сильно отстанут от современников Александра.

Лагерь «гоблинов» с трудом можно было назвать таковым. Если уж родное становище представлялось Александру довольно временной постройкой, несмотря на громадные бивни, вкопанные для опоры крыш во многих местах, то уж это селение было просто курам на смех. Все здесь было сделано настолько наспех и настолько кое-как, что приходилось удивляться сплоченности «гоблинов» в других вопросах. Это еще раз доказывало правильность догадки-гипотезы Александра о навязанности поведения этих предновейших идейных крестоносцев. Не могло столь неблагоустроенное жилище, столь оставленный на задворках быт долго поддерживать жизнедеятельность такого войска.

Не успел Александр подивиться своему открытию, как его ввело в шок следующее откровение. Видит бог, этого он совсем не предчувствовал и не предусмотрел, посему вначале он просто глазам своим не поверил. Но это была правда.

За лагерем они с Бедуином наблюдали издалека, бинокля у них не было, но воздух того времени отличался чистотой, а зрение зоркостью, и поэтому они видели все. То, что его поразило, были человеческие останки: человеческие ноги, человеческие туловища. Вначале Александр не поверил и посмотрел на Бедуина: тот лежал, не шевелясь и, похоже, ничему не удивляясь. Но когда на границе селения Александр разглядел черепа, причем целую груду, он понял, что не ошибся. «Не успел избавиться от саблезубого, – подумал Александр, – и вот тебе на, новые людоеды!» Затем он вспомнил брошенных, раненых товарищей, и ему стало по-настоящему страшно.

* * *

Он почувствовал в голове усиление грохочущего «тамтама». Это что-то означало, и, возможно, смутная догадка, терзающая его последнее время, вплотную подвела к цели. Он напрягся, в любой момент ожидая нападения. Рука была занята факелом, поэтому он не мог действовать копьем, но и сам факел представлял из себя грозное оружие, ведь это был первый в мире факел. Александр внимательно осматривал стены пещеры, иногда он оглядывался назад, запоминая приметы, по привычке пытаясь перевести на уровень сознания то, с чем успешно справлялось подсознание, он верил, что если ему суждено познать тайну этой глубокой горной норы, то уж выбраться из нее будет куда более простой работой даже без помощи Бедуина. Несмотря на всяческие уговоры, этот уникальный охотник и сын своего времени наотрез отказался даже заглянуть в пещеру, и свое решение он абсолютно не пытался чем-либо оправдывать. Трусость еще не была предосудительной, она была естественной и, значит, имеющей право на существование. В данном случае она была настолько велика, что даже пересилила другую сестру – боязнь одиночества. Александр расстался с напарником с сожалением, взяв с него слово, что тот дождется и не сбежит. Он видел внутреннюю борьбу чувств у Бедуина, которую тот не мог вынести наружу из-за слабости второй сигнальной системы, стоящей на уровне опытной партии шимпанзе из двадцать первого века, обученной жестовому языку со словарным оборотом – четыреста. Кстати, тот эксперимент запоздал лет на пятьдесят – джунгли уже исчезли, и этих образованных обезьян просто некуда было выпустить, да и обучать им стало некого, все их естественные сородичи давно прозябали в неестественных условиях зоопарков.

Однако Александру везло: те, кто спрятал здесь эту таинственную гипнотическую установку, вовсе не ожидали ее выявления, а потому какая-либо охрана начисто отсутствовала. Это было удивительно, даже «гоблины» не удосужились выставить стражу возле своего идола. Похоже, данное истинно религиозное чудо, прибывшее неизвестно откуда и неизвестно чьи интересы представляющее, все-таки сильно опередило время, не создались еще предпосылки для столь сложно устроенного преклонения, до острова Пасхи было еще далековато. Если божество и требовало жертвы, то это было на самом деле его собственное желание, а мозги преклоняющихся ему гоминид просто выполняли приказ, а в силу своего слабого образования не понимали сути.

Александр свернул в очередной поворот, с почтением отклонившись от грозди летучих мышей, сравнимых по весу с большими крысами. Он не собирался тревожить их сон, у него и так хватало врагов на этом свете – пусть сознание этих чудищ мирно путешествует внутри летаргических сказок. А свое собственное воображение он тоже держал на жесткой привязи, не давая ему свободы маневра, иначе оно бы живо заполнило все полости мозга всякими вурдалаковскими штучками об этих похожих на птеродактилей летягах. Он шел вперед, не морщась, наступая голыми ногами в слой застывшего и не очень помета, и это не вызывало у него особого отвращения в силу привычки, но место для постановки ноги он все-таки выбирал, было вовсе нежелательно поскользнуться в этом древнем вонючем месиве. А «тамтам» в голове звучал все громче: кто-то невидимый и неощутимый внедрялся в его голову, словно настраиваясь в унисон, подбирая резонансную частоту, обволакивая неощутимыми щупальцами его мозг, желая узнать отмычку, секрет управления этой новой, так неистово рвущейся вперед биологической машины. Не зря, ой не зря учили его там, в несуществующем будущем, гипнозам и самогипнозам. Он рвал, отбрасывал прочь эти навязчивые щупальца, что-то странно бормочущие и желающие растолковать, разъяснить образами свои желания. Он знал, нельзя, нельзя этим чуждым химерам позволить пробраться на уровень сознания, потому как, сломив первую преграду, они, зная теперь его коды-отмычки, рванутся глубже, и тогда он перестанет их различать, начнет путать их со своими собственными побуждениями. Но нельзя было и всерьез заниматься этой невидимой борьбой, само управление ею могло породить необходимые враждебной неизвестности образы-приказы. Нужно было вести бой холодным рассудком, одновременно не сосредотачивая на этом всю мощь многомиллионных нейронных соединительных комбинаций, материальный мир должен был оставаться главенствующим в этом происходящем в воображении и в то же время не фиксируемом эмоциями поединке. Не ждали, не ждали вы, ребятки, такого разведчика. Кто вы, черт побери? Пришельцы из какого-нибудь параллельного мира или времени, не желающие возникновения на этой планете человечества? Но даже эти отвлеченные мысли Александр гнал прочь, они были слишком сложны для этого времени, и, если допустить, что невидимые противники каким-то образом читали их, это могло дать им подсказку, ключ к пониманию его целей и выдать, откуда он вообще явился.

* * *

Теперь он смотрел на эту штуковину в упор и продолжал размышления. Откуда она свалилась на его голову? Палеоконтакт? Раньше он никогда не верил во всякую подобную чушь, ни в летающие тарелки, ни в Бермуды и связанные с этим проблемы, но после прыжка сквозь время можно было несколько пересмотреть свои взгляды на подобные случаи. Но, черт возьми, неужели инопланетной цивилизации есть дело до какого-то маленького народца, охотящегося на медлительных копытных? Неужели они предвидят, что через сотни тысячелетий эти примитивные племена расплодятся до миллиардов и начнут осваивать космос? Неужели они планируют свое развитие на такие геологические сроки? Но, с другой стороны, откуда они знают, что технологический скачок последует так не скоро? С такой же вероятностью, правда теоретически, он может начаться раньше, очень намного раньше, ведь размеры мозга мало изменились за последующее время. Однако допустимо, что очень сильно усовершенствовались внутренние нейронные связи, но ведь это такая тонкость – попробуй ее заметь. Следовательно, можно предположить, что некая цивилизация или что-то похожее. Правда, что может быть похоже на цивилизацию и не являться ею? Что может быть столь сложно, что желает заниматься проблемами, отстоящими на бешеное время впереди? Кроме цивилизации, это может быть бог, довольно загадочное и скрытное явление, или, к примеру, сами вселенские законы, вертящие свою шарманку вроде бы ни для чего, но тем не менее получающие результат, или мировой разум, или еще какая-нибудь мало представимая абракадабра. Но неужели вот эта таинственная конструкция, находящаяся перед ним, послана богами, желающими наказать грешников, еще даже не умеющих молиться, или состряпана столкновением физических законов? Явно она не выплюнута сюда каким-то межзвездным монстром, не выращена с помощью воздействия на неизвестные науке растения. Она создана техническим путем, с применением сварки, вакуума и микротоков, бегущих по проводам или световодам, она сооружена по земным принципам, принципам цивилизации, которая появится на этой планете очень-очень не скоро. Он знал, что не обнаружит на ней лейбл с отметкой страны изготовителя, но тем не менее осмотрел этот утыканный выпуклостями шар со всех сторон, кроме основания, он все еще боялся до него дотронуться. Надписей не было, но кто мог поручиться, что их нет внутри, на отдельных платах и схемах, если таковые там обнаружатся.

Александр осторожно дотронулся до аппарата копьем, и ничего не случилось. Не выстрелил лазер, не взвыл многоствольный самонаводящийся пулемет, не пыхнуло какой-нибудь быстроотравляющей пакостью – идиллия первого контакта просто восхищала. Но нужно было решать, что делать, а советоваться, как всегда, было не с кем. Покуда его вела в бой интуиция, все было на своем месте, но теперь, получив наглядное подтверждение всем своим подозрениям, он снова оказался на распутье. Напрашивалось единственное решение, и его нужно было осуществлять сразу, нельзя было поручиться, что случай даст ему еще одну попытку добраться до этой гипнотической штуковины. Однако она была явно прочнее всех находящихся при нем средств поражения. Очень осторожно и внутренне замерев, он притронулся к «шару» голым, незащищенным пальцем. Посланец иных измерений был теплый, гораздо теплее окружающего воздуха. Это было просто здорово, снова не ощущалось какой-то таинственной, волшебной технологии иных вселенных. Эта штука отдавала тепло, а следовательно, там внутри что-то работало, что-то преобразовывало один вид энергии в другой, это не являлось сгустком каких-то, уму земному непостижимых, переплетений гравитационных или нейтринных полей, хотя полностью исключить подобное было, конечно, нельзя, но Александр уже довольно давно обитал в просто устроенном мире и потому несколько заразился практично доказанным подходом: все познавать на осязание и на вкус, всякие абстрактно представимые электронно-позитронные переходы остались там, далеко впереди. Он попробовал сдвинуть «шар» с помощью копья, упирая его в землю и превращая в рычаг. Чудо техники качнулось. Низ его был солидно погружен в скопление летучемышиных нечистот, и поэтому, когда Александр уперся посильнее, там внизу, под «шаром», что-то чмокнуло, словно целуя на прощание, а затем объект начал приподниматься. Он явно был легче, чем казалось на первый взгляд. Когда Александр перевернул его, он несколько удивился: низ был чист, словно и не покоился только что, и неизвестно какое время, в этих покрывающих все отложениях. А действительно, было интересно знать: сколько лет или, может, веков пролежал здесь этот посланник? Но, не имея возможности провести углеродный, да и вообще какой-либо анализ, Александр сосредоточился на практических вопросах.

Да, «шар» можно было перемещать, но оставался вопрос: куда? Вопрос «куда?» однозначно перетекал в «для чего?». Вот тут альтернатив не имелось. Таинственную, но опасную штуковину следовало ликвидировать. Было недостаточно просто откатить ее подальше в эту, может быть, очень глубокую пещеру – гипнотические поля, которые «шар» обильно отправлял в окружающее пространство, похоже, запросто пронизывали скальную породу, а посему утолщение ее слоя не давало никакой выгоды. И тогда Александр покатил «шар» к выходу.

* * *

Прошло очень много времени, прежде чем Александр добрался до цели. Он был уставший, поскольку почти все эти сотни метров катил шар рычагом, однако с помощью одной руки, во второй находился факел. Только здесь, ближе к выходу, Александр выкинул еле тлеющий огонь. Обитателям пещеры – летучим млекопитающим, – похоже, было абсолютно все равно, что их покинул таинственный источник непонятного излучения, но вот на выходе Александр увидел куда более опасных хищников.

Людей, точнее близких родственников и братьев по общему предку, было трое, все рослые жилистые ребята. Они стояли молча, на самом виду, глядя в глубину грота. По всей видимости, они слышали шум, производимый Александром, но явно плохо видели сквозь тьму внутренности обиталища своего бога. Возможно, это была отлучавшаяся на обед стража, или же «шар» не терял время даром – в любом случае сражения было не миновать. Александр с презрением посмотрел на их дубины из мягкого, легко обрабатываемого дерева и достал из заднего крепления своей усовершенствованной сбруи нунчак. А внутри у него уже привычно клокотало предчувствие крови и пота, та задраенная в глубинах подсознания «душа» предка выбиралась наружу. Но он сдержал порыв, внимательно осматривая окрестности, видимые в ограниченном ракурсе, он желал убедиться, что это все наличные силы. Он провел рекогносцировку, а стражники все еще не видели его, и он похвалил себя за то, что избавился от факела. А там, на скальном выступе, светило солнышко, и, наверное, эти ребята вовсе не собирались умирать в такую погоду, неизвестно для какой цели, но монстр продолжал крутить свою шарманку, и следовало торопиться и рисковать.

Он набросился на них подобно урагану. Свистнуло над головой заостренное деревянное копье, когда Александр увел из-под удара туловище, а затем они сошлись в смертельной пляске. Шесть рук против двух, и три палицы против его японского выпендривания. А еще у него были ноги, их применения они вовсе не ожидали, хотя их психика гораздо ближе находилась к моменту, который отделил их от четырехруких предков.

Необязательно, совсем необязательно было их убивать. Он все-таки надеялся вывести из строя свою странную находку, и тогда, возможно, но не неизбежно, эти почти люди, освободившись от чуждого влияния, вновь стали бы мирными охотниками, а конкуренция между видами вошла бы в свое спокойное русло-продолжение, без этих тоталитарных, опередивших время эксцессов. Но они не сдавались и даже не бежали – они сражались насмерть, а у него не было времени на гуманизм. Он начал уставать, этот турнир длился не слишком долго для несуществующего внешнего наблюдателя, однако для него время тянулось медленно, но, пока он не получил несколько чувствительных ударов по ребрам, каждый из которых, не в момент отклонения, мог запросто переломать кости, он их все еще щадил. Даже там, в отдаленном галактическими месяцами времени, он убивал людей, гораздо более совершенных, чем эти уродцы-пародии перед ним, но ни там, ни здесь он еще не убивал так жестоко, долго и с такого близкого расстояния. Даже тех добитых им «гоблинов» первого сражения он приканчивал одним отработанным ударом. Здесь был другой случай – эти люди защищались, хотя и неумело. Он ломал им ребра, чувствуя это по ударам-отражениям, перебивал пальцы, держащие оружие, но они все равно не сдавались и не бросали свои сучковатые палицы. И даже когда он поразил в висок первого, самого напористого и, наверное, сильного, они не отступили. Тогда Александр снял в голове последние ограничители, и схватка завершилась быстро.

Он некоторое время стоял над ними, глядя на дело рук своих, заставляя себя не отводить глаза, концентрируя внимание на их судорогах и на скребущих скалу окровавленных пальцах. Он глушил внутри совесть, выдумывая себе алиби, он знал, что тот, живущий внутри его левого полушария, рационалист прав: он не был виновен в этих смертях, в них было повинно это адское устройство, сдвинутое им со своего насиженного места. Насмотревшись вдоволь, он повернулся лицом к пещере, и в глазах его полыхала холодная ярость. Он не мог добраться до тех чудо-изобретателей, породивших эту опасную головоломку, и даже не мог представить, кто они такие, но приговор этой штуковине он уже вынес.

* * *

Вот теперь, немного отдышавшись, он вспомнил о Бедуине. Сердце тревожно екнуло, он еще раз осмотрел окрестности, но теперь не в поисках врагов, а с улетучивающейся надеждой увидеть знакомый силуэт. Он еще надеялся, вбегая на ближайшую скалу, но и оттуда он не обнаружил никаких следов друга. Он стал тешить себя мыслью, что следопыт не смог перебороть ужас и сейчас улепетывает в родные края, внутренне стыдясь своего страха, но то был слабый обходный маневр для подавления собственного внутреннего дискомфорта. Он мог попытаться отправиться на поиски, но там, внизу, оставался «шар». Александр спустился с возвышения, а холодный комок безысходности внутри разрастался вширь. Сквозь усы и прочую волосатость лица до губ докатился солоноватый привкус, а нехоженая тропа под ногами начала застилаться пеленой. Одиночество, это постоянное одиночество мира, из которого он никогда не сможет найти выхода, воспользовавшись удобным случаем, выпрыгнуло из тщательно замаскированных повседневностью глубин и навалилось на сознание. Некоторое время он брел на автопилоте, и отчаянье давило его горло железными тисками. Он механически смахнул слезы и одновременно больно ударился ногой о большущий камень. Этот молодой мир не очень давал время расслабиться философскими размышлениями о смысле жизни. Александр присел, растирая прямоходящую конечность. Это его и спасло: неслышно, поскольку в отличие от пуль, не тратя силы на преодоление звукового барьера, над ним прошло тяжелое копье с массивным кремневым наконечником. Александр обнаружил его присутствие, когда оно высекло искры из мирно дремлющего далее по курсу булыжника. Он залег: наверное, сработала привычка, принесенная сюда из того удаленного мира, в котором уже изобрели окопы. Однако здесь, незнакомый с такими чудесами метатель сразу же выдал себя: он издал протяжное гиканье, досадуя о промахе, он даже высунулся из своего укрытия – развала камней в промежутке между скалами.

Александр потянулся за нунчаком и быстро вскочил. Что-то в выражении его лица, видимо, очень не понравилось нападающему, или он заметил своих почивших товарищей и наконец-то связал это событие логической цепочкой и экстраполировал его на будущее, но он не стал дожидаться, пока Александр приблизится, а рванул прочь. Однако Александр не собирался его упускать, он должен был обезопасить свое будущее продвижение с трофейной аппаратурой. Преследуемый, видимо, не являлся прирожденным спринтером, поскольку, несмотря на полное отсутствие знакомства с обувью, бежал вяло, а Александр, познавший бег босиком только здесь, выкладывался тем не менее полностью. Однако поединок не состоялся. За одной из близлежащих скал «гоблин» начал издавать призывные звуки, и, повернув за угол, Александр обнаружил еще двоих супостатов. Они были очень заняты – они разделывали мясо. А когда Александр понял, чье это было мясо, комок в горле на несколько секунд остановил его воинственный порыв.

Они успели вскочить, взяв в окровавленные руки палицы и копья, успели бросить заточенные нуклеусы, которыми они орудовали, как мясницкими ножами, они были спокойные и деловые, они не видели убитых им товарищей, вряд ли догадывались, что такое можно сделать в одиночку, а за неимением вразумительной высокоемкой речи беглец не мог донести им это известие быстро, они просто видели перед собой представителя вполне съедобного вида со странным, малоопасным на вид оружием. А Александр все стоял, не в силах перебороть ужас, сидящий внутри, и смотрел на останки Бедуина. Видимо, мясникам не было охоты нести труп в свое логово целиком, из примитивного рационализма они решили забрать только нужные, самые вкусные части. Действия свои они не считали аморальными или преступными, а потому не торопились. Они были местные, сыны своего времени и просто привыкли есть все, что попадалось под руку, они совсем не ожидали встретить на пути Александра – пришельца с вычурной, человеколюбивой, фарисейской моралью, продукт чудовищной цивилизации, родившей атомную бомбу задолго до его рождения. Скорее всего, они не получили команды от «шара» или его сигнал не мог прорваться через их занятое работой сознание, так что заплатить теперь они должны были за свои собственные поступки, а не за чужие грехи. Александр уже совсем не жалел тех, убитых накануне, холодная волна ненависти накатывалась на него изнутри. Она стирала барьеры.

И он завопил, не пытаясь сдерживать ярость, и двинулся им навстречу. Он убил их всех, даже тех, которые пытались убегать.

А когда он наконец сумел добраться до полурасчлененного Бедуина, его вырвало. Он почти не обратил на это внимания. Он не мог заставить себя даже дотронуться до головы, которую они не сумели до конца отделить от туловища, видимо, это было сложно делать маленькими отшлифованными кремнями. А сверху уже пытались добраться до мяса стервятники, и пришлось их отгонять, хотя бы от товарища. Александр даже не представлял, как в этой каменистой почве будет хоронить Бедуина, и не стал делать этого, он вспомнил о своей цели и испугался, что не успеет самого главного. Не до сентиментальностей теперь было, да и не умели еще в этом мире хоронить. Он оставил этим большим хищным птицам громадный запас продовольствия. История зацикливалась, повторяя то событие из будущего, когда он останется один: там, в еще не родившейся стране, против не существующего ныне оружия.

* * *

Два связанных воедино противоречия питали Александра: он обливался потом и одновременно страшно хотелось пить – вливать внутрь организма жидкость, но он так и не сумел изготовить нормальную непротекающую фляжку. Этот чертов сосуд из кокоса откупорился при последней драке, и теперь воды не осталось, но нужно было терпеть до спуска в долину, он не был местным и потому не знал, где находятся близкие минеральные источники. Но самое главное теперь было – «шар». Александр пытался бить его камнями различного размера и формы, но материал был прочный, эта посылка из враждебной неизвестности была сработана из вещества недостижимой в этом мире прочности. Сейчас Александр взбирался на каменистый уступ, и не просто взбирался, а толкал впереди себя злополучного «пришельца». Он напоминал себе Сизифа, но, в отличие от того несчастного, его труд должен был чем-то завершиться.

А когда он катнул эту штуковину с обрыва, то сам едва не потерял равновесие. Не хватало еще размозжить себе череп после всего пережитого и погибнуть там, внизу, в доступном всем ветрам месте, где вероятность сохранения хотя бы одной косточки для будущих палеонтологов выражена отрицательными числами с многократной степенью.

А высокотехническая штуковина пошла, кувыркаясь, вначале несколько вразвалку, так что у него сердце екнуло, предвидя опасность западания «шара» в какую-нибудь полость вертикально вздымающегося слева продолжения скалы, но затем, по мере увеличения наклона, все быстрее, и вот оторвалось, скрылось из глаз это чудо техники. Он, спеша, подскочил к краю. «Шар» стремительно уменьшался, и ничто не собиралось тормозить это неумолимое быстрое падение: не взвились парашюты и не полыхнули белым пламенем ракетные ускорители. И вскоре в этой звенящей тишине он услышал удар. «Чем я не Галилей? – подумал Александр, распластавшись на наклонной каменной площадке и опасно свешивая голову. – Не скоро, ой не скоро ты повторишь мой опыт в Пизанской башне. Ее ведь еще даже не придумали».

* * *

Итак, что мы имеем? Имеется разбитая вдребезги штуковина без лейблов и акцизных марок страны, планеты и мира изготовителя, малопонятного назначения, но посланная сюда с определенной целью. Посланная очень давно, судя по отложениям помета летучих мышей вокруг нее. Эта штука гипнотическим внушением заставляла человекоподобных людей истреблять другой вид или все другие виды. Но если этот опасный прибор послан уничтожить именно Еву? Однако даже если «шар» промазал на тысячелетие, то и тогда это очень точное попадание, потому как, например, Александра направляли по мутационной цепи в сторону ее начала, а тысячелетие этой методой можно было определить очень неточно, почти никак нельзя, можно было допустить промах в десять тысяч лет и даже более. Однако навряд ли «шар» пролежал тут десять тысяч лет, слишком свежо он выглядит. Случайные пришельцы, обнаружившие земной разум, решили истребить его столь сложным для них способом? Не легче ли было просто облить все эти джунгли дефолиантами или чем похуже? С другой стороны, будущая человеческая цивилизация тоже ведь будет вести свои войны не всегда рационально объяснимым способом, к примеру, торпедируя мирные корабли и не топя военные, просто желая этим нанести противнику урон в тоннаже и в непредвидимом будущем столь странным способом остановить его экономику. Но тем не менее уж очень это большое совпадение, прибытие пришельцев именно в такой узловой момент истории, когда совсем небольшим усилием, всего лишь уничтожив несколько женщин, можно приговорить человечество. Все может быть, но... Да и «шар» этот подозрительно напоминает будущие земные штучки-дрючки. Но допустимо ли, что кто-то в будущем желает приговорить собственную прабабушку и себя вместе с ней? На это способен только сумасшедший, но что, в будущем туманном далеке мало полоумных? Человечество спокойно, без дрожи, переносит экологическую катастрофу, способную стереть все его потомство, почему же оно должно волноваться за предков? Мало пришибленных, желающих возвеличить свой гений на поприще разрушения? Вполне хватает, тем более что на определенном этапе развития разрушение подразумевает под собой определенный процесс созидания, одни компьютерные вирусы чего стоят. Можно представить себе этих мозговитых ребят, которые денно и нощно трудятся, выискивая в истории человечества эти самые узловые точки и нанося по ним точечные удары.

Или допустимо влияние на историю какого-то параллельного мира, в котором разумной стала не эта ветвь эволюции, а некая другая, не кроманьонец, а синантроп, к примеру. В этом случае цель вообще лежит на поверхности. В их мире реализовалась другая, равновероятная на сегодня возможность, но они не прочь закрепить эту случайную победу вида более надежным способом, они не прочь иметь уверенность в завтрашнем дне, проистекающую из позавчерашнего. Поскольку на определенной ступени развития науки возможно вмешательство в прошлое всех многочисленных вариантов будущего, тогда впереди еще невиданная и плохо представимая война, в авангардные бои которой он успешно ввязался. Малоутешительная и не слишком дающая расслабиться перспектива – одно радует: высосанная из пальца. Интересно, прикидывал такой поворот событий Курман и компания? Наверняка они обсуждали и это допущение, ведь не является же он гением? Хотя ему, конечно, на месте виднее, но, с другой стороны, он наблюдает только вершину сложнейшего переплетения разнонаправленных процессов, а на их стороне коллективный разум и людей и компьютеров. И вообще интересно, не являлись ли россказни Курмана об угрозе Еве просто предположением, ослепительной догадкой, подтверждение которой увидел он здесь? Если подумать, то все возможно. Непосредственную информацию из жизни прапрабабушек они получать не могли, а значит, на их стороне были только экстраполяции, сумасшедшие идеи. Немудрено, что их не хотят финансировать.

ЭПИЛОГ

Итак, жизнь продолжалась. Александр деловито наносил удары по большому каменному обломку, не столько надеясь превратить его в терпимое орудие труда, как набить руку на этом поприще. Возвращения назад в век универсальных программируемых станков и супермаркетов не планировалось, а потому не мешало освоить некоторые ремесленные приемы. Его задача была выживать и помочь выжить окружающим, будущим хозяевам планеты. Он знал, чем они отличались от тех запуганных полулюдей, которых он проведывал в южноамериканских джунглях с Курманом. Те жалкие человечики, умеющие гораздо больше, чем окружающие его соплеменники, обладающие опытом еще множества тысячелетий, не имели самого главного: у них отсутствовала перспектива. Со всех сторон их первозданный лес сжимался растущим монстром цивилизации, и цель их была, по большому счету, затаиться и не высовываться и тем сохранить свою культуру и лицо. Но, при любом раскладе, им светило скорое и беспощадное поглощение волной прогресса, катящейся извне. Какой-то шанс у них имелся в случае какого-нибудь общемирового катаклизма, хотя вряд ли бы волна всемирной катастрофы миновала кого-то на планете. Зато здесь, при наличии опаснейших, не вымерших хищников, параллельных видов людей, необузданной природы и всех прочих неисчислимых напастей, у людей была перспектива. Перед ними расстилалась неизмеримо громадная суша, расселения по которой хватит еще надолго, а за ней громоздились еще прочие неоткрытые континенты и части света. Свою задачу он видел в поощрении этого плохо выраженного окружающими желания к путешествиям и открытиям. Анализируя произошедшие страшные события, он понимал, что не имелось полного доказательства злобного пришлого вторжения. Даже присутствие «шара» ничего не доказывало. Наличествовала известная вероятность, что это был никакой не передающий, а какой-нибудь присланный кем-то наблюдательный прибор, а все произошедшее – это действительно война видов, случайно перешедшая некоторые обусловленные историей границы. Но даже в этом варианте его присылка в прошлое сыграла роль. Возможно, набеги прекратились, поскольку он истребил самых активных и опасных представителей «гоблинов», так сказать, некоторых доисторических исторических личностей, а может, сыграли роль еще какие-то неизвестные факторы. В любом варианте, чем более широко расселится человек, тем менее уязвимым он окажется для любых катаклизмов, обусловленных природой или злым умыслом, тем меньше будет «простреливаемых» точек, по которым можно будет наносить «булавочные» удары.

Так что плодитесь и размножайтесь, ребята, уходите подальше от пап и мам в территориальном и умственном плане, и будете спасены.