Преданная Рот Вероника

21. Трис

Мы завтракаем, и внезапно металлический женский голос объявляет по интеркому, что в первой половине дня будет проводиться учебная тревога. Нам необходимо запереть двери, закрыть окна и затаиться в своей комнате, пока не поступит сигнал об отмене.

Тобиас выглядит бледным и усталым, под глазами у него — темные круги. Он машинально отщипывает кусочки от кекса, иногда кидая их в рот, а иногда забывая об этом.

Большинство из нас проснулись поздно, около десяти. Покинув город, мы потеряли не только наши фракции, но и наши стимулы. Здесь же нам делать абсолютно нечего, только ждать, когда что-нибудь случится. Такой расклад приводит меня в неспокойное и напряженное состояние. Я привыкла всегда что-то делать, за что-то бороться. И здесь мне приходится постоянно напоминать себе, что я могу расслабиться.

— Они вчера катали нас на самолете, — говорю я Тобиасу. — Где ты был?

— Думал, — его короткий ответ звучит раздраженно. — И как полетали?

— Просто восхитительно, — я сажусь напротив него, и наши коленки соприкасаются. — Мир — намного больше, чем я предполагала.

— Понятно, — кивает он, — мне, наверное, не понравилось бы. Высота, и все такое.

Почему-то его реакция меня разочаровывает. Я надеялась услышать совсем другое: дескать, ему жаль, что он не провел время со мной. А он даже ничем не интересуется.

— Ты в порядке? Ты какой-то сонный, — замечаю я.

— Если учесть, что вчера мне объяснили, — говорит он, потирая лоб, — ты не можешь винить меня в том, что я расстроен.

— Глупости, — отвечаю я сердито. — Но с моей точки зрения, у тебя абсолютно нет повода для обиды. Я, конечно, понимаю, что ты испытал шок, но ты — все тот же человек, которым был всегда, независимо от того, что тебе наплели.

Он мотает головой.

— Я говорю не о генах, а о Маркусе. Ты что, действительно ничего не знаешь? — хотя вопрос сформулирован грубовато, голос Тобиаса не звучит обвиняюще.

Он встает, чтобы бросить остатки кекса в мусорное ведро.

Я чувствую себя слабой. Разумеется, я слышала о Маркусе. С самого утра у нас в комнате только о нем и трещали. Но я не думала, что Тобиас расстроится из-за отмены казни своего отца. Значит, я ошиблась. Но как только я открываю рот, чтобы поговорить с Тобиасом о чем-нибудь еще, раздается вой сирены. Он настолько оглушительный и пронзительный, что больно ушам. Я едва могу соображать и двигаться. Засовываю голову под подушку и скрючиваюсь на койке.

Тобиас запирает дверь и задвигает занавески. Остальные рассаживаются по своим кроватям. Кара тоже зажимает уши подушкой, Питер прислоняется к стене и закрывает глаза. Калеб отсутствует. Не знаю, где он бродит. Может, он с Кристиной и Юрайей, а может, в одиночестве рыщет по помещениям Бюро. Вчера после десерта все трое были полны решимости облазить тут каждый уголок.

Я хочу прочитать дневник моей матери относительно Резиденции. Она описала некоторые свои впечатления: о том, как здесь невероятно чисто, а люди всегда улыбаются. Вдобавок она упомянула, что заочно влюбилась в наш город, наблюдая за его жизнью на экранах в диспетчерской. Я вчитываюсь в строчки, надеясь отвлечься от воя сирены.

«Сегодня я вызвалась пойти в город. Дэвид сказал, что дивергентов уничтожают, и кто-то должен остановить убийцу, потому что это — напрасная трата нашего генетического материала. Я думаю, что Дэвид имеет в виду другое. Он просто считает, что, если бы дивергентов не трогали, у нас не было бы причин вмешаться.

— На твою миссию потребуется несколько лет, — заявил он. Здесь у меня нет родственников, лишь пара-тройка приятелей, но я молода и меня легко будет внедрить — можно быстро заменить воспоминания некоторых людей, и я — там.

Они решили, что я буду из семьи лихачей. Главным образом, потому что у меня уже есть татуировки. Единственная проблема состоит в том, что на Церемонии Выбора в следующем году мне придется присоединиться к фракции эрудитов. Именно там находится убийца. А я не уверена, что достаточно умна. Дэвид утверждает, что мои страхи не имеют никакого значения, он всегда сможет подменить результаты моих тестов, но, на мой взгляд, это неправильно. Пусть даже Бюро полагает, что такие коррективы — уместны. Они якобы помогают справиться с ущербностью. Но люди в городе верят в то, что делают, и нечестно мошенничать, играя с их системой.

Я наблюдала за ними в течение нескольких лет, и моя подготовка не займет много времени. Могу поспорить, что я знаю город лучше, чем его жители, вместе взятые.

А вот продолжать вести дневник мне будет трудно. Вдруг заметят, что я подключаюсь к удаленному серверу? Поэтому писать я, вероятно, буду реже. Мне придется отделить себя от привычного мира. Кто знает, может, это и к лучшему…

А вдруг город станет для меня новым стартом?

Я просто обязана использовать этот шанс!»

Я принялась перечитывать про убийцу из фракции эрудитов. Может, это был предшественник Джанин Мэтьюз? Удивительно, но в итоге мать не вошла во фракцию эрудитов. Что заставило ее присоединиться к альтруистам?

Сирена, наконец, замолкает, и неожиданная тишина рушится на меня. Наши потянулись на выход. Тобиас на секунду задерживается и похлопывает меня по ноге. Я не реагирую. Я не уверена, что хочу услышать его слова. Сейчас оба мы на краю. Однако он спрашивает у меня:

— Можно я тебя поцелую?

— Да, — выдыхаю я с облегчением.

Он наклоняется, дотрагивается до моей щеки, затем нежно целует меня. Надо отдать ему должное, он знает, как улучшить мое настроение.

— Извини, я не подумала о Маркусе, — шепчу я.

— В любом случае все кончилось, — пожимает он плечами.

Неправда. До финала еще далеко. Обида на Маркуса слишком сильна. Но я не собираюсь на него давить.

— Дневник читаешь? — спрашивает он.

— Угу, — отвечаю я. — Тут кое-какие ее воспоминания о Резиденции. Очень интересно.

— Ладно, — говорит Тобиас.

Он улыбается мне, но он устал и расстроен. Я не делаю попытки задержать его. Боюсь, похоже на то, что мы отдаляемся друг от друга, замыкаемся — каждый в своем горе. Он — из-за крушения веры в свою дивергенцию, я — из-за гибели моих родителей.

Я вновь прикасаюсь к экрану.

«Дорогой Дэвид!»

Удивленно поднимаю брови. Что?

«Дорогой Дэвид! Мне очень жаль, но все случилось не так, как мы планировали. Я не могу этого сделать. Знаю, ты подумаешь, что я — глупый подросток, но раз уж я буду здесь находиться, то и мне решать. Свою работу я смогу выполнить и за пределами сектора эрудитов. Завтра, на Церемонии Выбора, мы с Эндрю собираемся стать альтруистами. Надеюсь, ты не сердишься на меня.

Натали».

Я прислоняюсь головой к оконному стеклу. Глаза застилают слезы. Мои родители любили друг друга. Они бросили вызов и планам Бюро, и фракциям. Они отвергли принцип «Фракции главнее крови».

Выключаю планшет. Не хочу читать ничего, что бы могло испортить впечатление, и плыву по течению спокойной реки. Вроде бы я должна горевать о смерти матери. А на самом деле я чувствую, что все наоборот: я получаю частички ее жизни, слово за словом, строка за строкой.

22. Трис

В файле всего лишь около дюжины записей, и, к сожалению, они, рассказывают мне слишком мало. И у меня возникает еще больше вопросов. К тому же это не дневниковые записи, мысли и впечатления, а письма, адресованные кому-то.

«Дорогой Дэвид! Я полагала, что ты в большей степени мой друг, чем руководитель, но теперь мне кажется, я ошибалась.

Неужели ты думал, что я отправилась в город для того, чтобы жить в гордом одиночестве? Что я никогда ни к кому здесь не привяжусь и не начну сама выбирать пути, которые считаю правильными?

Я все бросила, чтобы сюда прийти, в то время как никто другой этого не хотел. Ты должен быть мне благодарен, а не обвинять меня в том, что я пренебрегаю своей миссией. Вот что я тебе скажу: я не собираюсь забывать, зачем я здесь, только по той причине, что я выбрала альтруистов и собираюсь выйти замуж. Я вполне заслуживаю того, чтобы жить своей жизнью, не той, которую ты и Бюро выбрали для меня. Ты же знаешь, что я видела и пережила, и должен поэтому понять, почему новая жизнь так привлекает меня.

На самом деле тебя не волнует, что я не выбрала фракцию эрудитов, как мы условились. Мне кажется, ты просто ревнуешь. И если ты хочешь, чтобы я продолжала тебе писать, тебе придется извиниться за то, что сомневался во мне. Иначе я не буду больше посылать тебе новых сообщений, и, разумеется, я не собираюсь покидать город, чтобы встретиться с тобой. Все зависит от тебя.

Натали».

Интересно, была ли она права насчет Дэвида? Эта мысль не дает мне покоя. Действительно ли он ревновал к моему отцу и исчезла ли со временем эта ревность? С другой стороны, я вижу их отношения только ее глазами, но я не уверена, что мама — наиболее верный источник информации об этом. По записям заметно, как она взрослеет, ее язык становится все богаче, а эмоции — все умереннее. Короче, она растет.

Смотрю следующую запись. Она датирована несколькими месяцами спустя. Письмо адресовано не Дэвиду, а кому-то другому: тон письма холоден и официален. Я провожу пальцем по экрану, перелистывая записи. Через десять страниц нахожу запись, адресованную Дэвиду. Это письмо было написано через два года после предыдущего.

«Дорогой Дэвид, я получила твое письмо. Понимаю, почему ты не можешь больше переписываться со мной, и уважаю твое решение, но я все равно буду скучать по тебе. Желаю тебе счастья.

Натали».

Я хочу пролистать дальше, но журнал закончился. Последний документ в файле — свидетельство о ее смерти. Причиной смерти названо несколько огнестрельных ранений. Я хочу рассеять воспоминания о том, как она тогда упала на улице. Хочу знать больше о ней, своем отце и о Дэвиде. Обо всем, что отвлечет меня от мыслей, как закончилась ее жизнь.

Стремлюсь немедленно что-то предпринять, и около полудня я отправляюсь с Зоей в диспетчерскую. Она разговаривает с сотрудником о встрече с Дэвидом, а я смотрю в пол, чтобы ни в коем случае не увидеть происходящего на экранах. Чувствую, что, если взгляну на них хотя бы на мгновение, уже не смогу отвернуться. Без остатка растворюсь в моем старом мире, потому что не знаю, как жить в новом.

Но Зоя все продолжает разговаривать, и я, не удержавшись, смотрю на большой экран, висящий напротив: Эвелин сидит на своей кровати и перебирает какие-то предметы на тумбочке. Я подхожу ближе, чтобы рассмотреть, что там такое. Женщина, сидящая за одним из столов, обращается ко мне:

— Это персональный канал Эвелин. Мы наблюдаем за ней круглосуточно и без выходных.

— Вы можете слышать ее?

— Конечно, нужно только сделать громче, — отвечает женщина. — Но обычно мы выключаем звук. Трудно выносить болтовню целую смену.

— Что это? — киваю я на экран.

— Какая-то статуэтка, — женщина пожимает плечами. — Она часто ее разглядывает.

Я узнаю эту вещь: я видела ее в комнате Тобиаса, где спала после своей несостоявшейся казни в штаб-квартире эрудитов. Она сделана из синего стекла, имеет абстрактную форму и более всего напоминает падающую воду, застывшую во времени.

Я привычно прикасаюсь к ямочке на своем подбородке, как всегда, когда пытаюсь что-то вспомнить. Он тогда рассказал мне, что эту фигурку ему дала Эвелин, когда он был еще ребенком, и попросила спрятать ее от отца, который, будучи альтруистом, не одобрял красивых, но бесполезных вещей. Тогда я не задумывалась об этом, но сейчас вижу, что статуэтка много значит для Эвелин, раз она сопровождала ее от сектора альтруистов до тумбочки в штаб-квартире эрудитов. Может быть, это был ее способ восстать против системы фракций? Эвелин на экране подпирает рукой подбородок и смотрит на статуэтку еще какое-то время. Потом быстро встает и выходит из комнаты.

Эта синяя штука является символом бунта. Скорее всего, она просто напоминает ей о Тобиасе. До сих пор мне не приходило в голову, что, уйдя со мной из города, Тобиас не просто взбунтовался против своего вождя, он еще и отказался от матери. И она тоскует о нем. При всех трудностях, которыми сопровождались их отношения, кровные узы не могли порваться. Такого не бывает.

Зоя дотрагивается до моего плеча.

— Ты хотела спросить меня о чем-то?

Я киваю и отворачиваюсь от экрана. На той фотографии, где она стояла рядом с моей матерью, Зоя была совсем юной, но все равно она должна что-то знать. Лучше бы, конечно, спросить Дэвида, но он — руководитель Бюро, и до него так легко не добраться.

— Я хотела бы узнать о своих родителях, — говорю ей. — Я читаю мамин дневник, но не нашла там ничего определенного о том, как она встретилась с моим отцом и почему они присоединились к альтруистам.

Зоя неохотно кивает.

— Хорошо, я расскажу тебе то, что знаю. Пойдем в лабораторию. Мне нужно перекинуться парой слов с Мэтью.

На ходу она держит руки за спиной, а у меня в руках планшет, полученный от Дэвида. Экран весь в отпечатках пальцев и нагрелся от моих ладоней. Я понимаю, почему Эвелин постоянно рассматривает статуэтку: она — последнее, что у нее осталось от сына. Так же, как этот планшет — последнее, что осталось у меня от матери. Так я чувствую себя ближе к ней.

Наверное, именно поэтому я не в состоянии дать его Калебу, хотя он имеет право прочитать то, что в нем содержится. Просто я не могу сейчас расстаться с планшетом.

— Они встретились в школе, — начинает свой рассказ Зоя.

— Твой отец был очень умным, но психология никак не давалась ему, и его учитель, — эрудит, естественно, — обходился с ним из-за этого очень сурово. Твоя мать предложила позаниматься с ним после школы, и он сказал своим родителям, что работает над каким-то школьным проектом. Они занимались в течение нескольких недель, а затем продолжали втайне встречаться. Насколько я помню, одним из их любимых мест был фонтан в южной части Миллениум-парка.

— Букингемский фонтан? Тот, который на болоте?

Я представляю отца и мать, сидящих на краю фонтана перед бьющей в небо струей и болтающих ногами в воде. Я знаю, что этот фонтан давным-давно заброшен и никакой воды там быть не могло, но хочется представлять все покрасивее.

— Приближалась Церемония Выбора, а твой отец стремился оставить фракцию эрудитов, потому что увидел кое-что ужасное…

— Что?

— Твой отец дружил с Джанин Мэтьюз, — произносит Зоя. — Он увидел, как она проводит опыты на бесфракционнике в обмен на продукты питания, одежду, или еще что-то в таком же роде. Она тестировала сыворотку, вызывающую страх, ту, которая впоследствии использовалась при инициации лихачей. Сначала сыворотка не моделировала персональные страхи конкретного человека, а вызывала лишь самые общие, вроде боязни высоты или пауков. Нортон, сделавшийся затем эрудитом, был тогда там и позволил ей зайти слишком далеко. Бесфракционник после тех опытов так и не оправился. Для твоего отца это стало последней каплей.

Она останавливается перед дверью в лабораторию, чтобы открыть ее с помощью своего значка. Проходим в темный кабинет, где Дэвид дал мне записи моей матери. Мэтью уткнулся носом в экран компьютера, его глаза прищурены. Он нас едва замечает.

А мне одновременно хочется плакать и смеяться. Молча сажусь в кресло около пустого стола. Папа был тяжелым человеком. Но хорошим.

— Твой отец хотел уйти от эрудитов, а твоя мать не хотела присоединяться к ним, невзирая на то, что именно в этом заключалась ее миссия. Гораздо важнее для нее было быть рядом с Эндрю, и они вместе выбрали альтруистов, — Зоя вновь делает паузу. — Это вызвало раскол между Натали и Дэвидом. В конце концов, он извинился, но сообщил, что больше не может с ней переписываться. Не знаю почему. После ее отчеты стали очень короткими. Потому-то их нет в твоем журнале.

— Но ведь она могла выполнять свою миссию, будучи во фракции альтруистов.

— Да. И еще — она была гораздо счастливее там, если бы стала эрудитом, — говорит Зоя. — Конечно, в каком-то смысле, альтруисты оказались не лучшим вариантом. Нет никакой возможности избежать всех последствий. Даже руководство альтруистов было испорчено ими.

— Вы говорите о Маркусе? — хмурюсь я. — Но Маркус — дивергент. У него нет генетических повреждений.

— Человек, живущий среди людей с генетическими повреждениями, волей-неволей начинает вести себя так же, как они, — отвечает Зоя. — Мэтью, Дэвид хочет встретиться с твоим руководителем, чтобы обсудить одну из разработок по сывороткам. Последний раз Алан не смог сообщить нужную информацию. Мэтью, пожалуйста, зайди к Дэвиду.

— Конечно, — бормочет Мэтью, не отрываясь от компьютера.

— Прекрасно. Мне пора. Надеюсь, что ответила на твой вопрос, Трис, — она улыбается мне и покидает комнату.

Я не шевелюсь. Маркус — дивергент, то есть «ГЧ», как и я. Не думаю, что он мог стать плохим человеком только потому, что находился среди генетически поврежденных. Ведь и я была среди таких. И Юрайя. И моя мать. Но никто из нас не кидался с кулаками на своих близких.

— В ее объяснениях имеется несколько слабых мест, не так ли? — спрашивает Мэтью.

— Ага.

— Некоторые люди готовы все валить на генетические нарушения, — говорит он. — Это легче принять, чем правду. Но знаний пока недостаточно.

— Каждый человек находит для себя виноватого. Для моего отца это были эрудиты.

— Кстати, они мои любимчики, — слегка улыбается Мэтью.

— В самом деле? — напрягаюсь я. — Почему?

— Я не знаю. Наверное, потому, что я с ними во многом согласен. Если каждый постарается как можно больше заботиться об окружающем нас мире, проблем будет гораздо меньше.

— А я всю жизнь их боялась, — признаюсь я. — Мой отец ненавидел эрудитов, и я от него это переняла. Только теперь я начинаю понимать, что он был неправ. Или просто предвзят.

— Неправ в отношении эрудитов или в том, что научил тебя их ненавидеть?

— И в том, и в этом, — пожимаю я плечами. — Кое-кто из эрудитов помогал мне, даже когда я не просила их о помощи.

Уилл, Фернандо, Кара… Они все — из эрудитов и, вместе с тем, одни из лучших людей, которых я только знала. Пусть даже недолго.

— Они слишком зациклены на том, чтобы сделать мир лучше, — возражаю я. — То, что сотворила Джанин, не имеет ничего общего с жаждой знаний. Она жаждала власти, по словам моего отца. И она получила по заслугам. А лихачи, наверное, хоть что-то соображали.

— Есть такое выражение, — парирует Мэтью, — «Знание — сила». Когда у тебя есть сила и власть, ты можешь либо творить зло, как Джанин, а можешь — добро, как мы. Сама по себе власть злом не является.

— А я с детства привыкла относиться с подозрением как к первому, так и ко второму, — сообщаю я. — Альтруисты считают, власть может быть доверена только тем людям, которым она не нужна.

— Да, — соглашается Мэтью, — но не пора ли отбросить старые подозрения?

Он встает из-за стола и достает книгу, — толстую, потертую с загнувшимися уголками. На обложке напечатано: «Биология человека».

— Здесь, конечно, самые основы, но они помогли мне кое в чем разобраться, — продолжает он. — Удивительно быть непознанной частью сложнейшего биологического механизма и иметь потенциал для исследования себя самого. Наша способность познавать себя и мир — самое беспрецедентное, что произошло за всю историю эволюции, именно она и делает нас людьми.

Он протягивает мне книгу и возвращается к компьютеру.

Смотрю на изношенную обложку, перелистываю страницы. Значит, тут кроется прекрасная тайна? Наверное, если я прочту книгу, смогу что-нибудь понять. И таким образом, почувствовую себя частью чего-то неизмеримо большего и древнего, чем я сама.

— Спасибо тебе, — благодарю я Мэтью.

Он вернул мне то, что я потеряла.

В холле отеля пахнет хлоркой и лимоном. Сочетание запахов безумно раздражает мои ноздри. Прохожу мимо комнатного растения с ярким цветком среди глянцевитой листвы и направляюсь к нашей комнате. Протираю экран планшета подолом рубашки.

Калеб сидит один, его волосы взъерошены, а глаза опухли со сна. Я швыряю книгу по биологии на кровать, он растерянно моргает. Внутри меня все сжимается от боли, и я сильнее прижимаю к груди планшет с маминым дневником. Он — тоже ее сын. У него есть право прочитать это.

— Если тебе есть что сказать, — ворчит он, — не молчи.

— Мама жила здесь, — я произношу слова слишком громко и быстро, как будто избавляюсь от груза. — Она родилась на Окраине, но они привезли ее сюда, и она прожила в Бюро пару лет, а затем отправилась в наш город, чтобы остановить убийства дивергентов эрудитами.

Калеб продолжает моргать. Боясь, что потеряю решимость, быстро протягиваю ему планшет.

— Здесь находятся ее файлы.

Он хватает планшет. Он очень вырос и гораздо выше, чем я. А раньше все было наоборот. В детстве я не чувствовала, что хуже, глупее или трусливее, чем он.

— И как давно ты об этом узнала? — спрашивает он, прищурившись.

— Какая тебе разница? — бросаю я и отступаю на шаг.

Он вытирает экран рукавом и быстро точными движениями открывает первую запись. Я жду, что он сядет, начнет читать, но он глубоко вздыхает.

— Мне тоже надо кое-что тебе показать, Трис. Это касается Эдит Прайор.

Ее имя, а вовсе не вновь возникшая привязанность к Калебу, тянет меня за ним. Он ведет меня по коридору, мы пару раз сворачиваем и, наконец, заходим в узкую комнату.

На стенах — полки с книгами в одинаковых серо-голубых обложках. Они толстые и тяжелые, как словари. Посередине — деревянный стол с задвинутыми стульями. Калеб щелкает выключателем, и бледный свет озаряет помещение, напоминающее мне штаб-квартиру эрудитов.

— Я провел тут много времени, — объясняет он. — Это — хранилище записей. Есть данные по эксперименту в Чикаго.

Калеб идет вдоль полок, ведя рукой по книжным корешкам, достает один из томов, кладет его на стол и раскрывает. Внутри — сплошной убористый текст с картинками.

— Почему они не перенесут информацию в компьютер?

— Полагаю, для большей безопасности, — произносит он. — Данные имеют свойство уходить из-под контроля, а вот бумагу всегда можно уничтожить и избавиться от опасных документов. Поэтому иногда надежнее хранить их в печатной форме.

Его пальцы проворно листают страницы, а зеленые глаза пробегают по строчкам, пока он ищет нужное место. Я вспоминаю, как брат скрывал наклонности эрудита, пряча книги между спинкой кровати и стеной в нашем доме. Пока не уронил свою кровь в воды эрудитов в день Церемонии Выбора. Да… он прирожденный лжец, верный лишь самому себе.

Меня снова начинает тошнить от Калеба. Я с трудом могу находиться с ним наедине в комнате, заваленной книгами.

— Ага, — восклицает он.

Я читаю что-то вроде копии договора, написанного от руки:

«Я, Аманда Мэри Риттер, из Пеории, штат Иллинойс, даю свое согласие на следующие процедуры:

1. Процедуру «генетического исцеления», определенную Бюро Генетической Защиты как «техническая процедура, предназначенная для коррекции генов, отмеченных как «повреждения» на третьей странице договора».

2. Прецедуру «перезагрузки», определенную Бюро Генетической Защиты как: «процедура стирания памяти, предназначенная для того, чтобы сделать участника эксперимента наиболее пригодным для оного».

Я заявляю, что была всесторонне проинструктирована о рисках, связанных с проведением процедур сотрудником Бюро Генетической Защиты. Я сознаю, что получу новую личность и новую биографию от Бюро для внедрения в эксперимент, проводящийся в Чикаго, штат Иллинойс, где я должна буду прожить остаток своих дней.

Я согласна на проведение необходимого числа генетических корректировок, что даст моим исправленным генам наилучшие шансы на выживание. Я понимаю, что меня будут принудительно побуждать к этому, поскольку я изменюсь в процессе процедуры «перезагрузки».

Я согласна, чтобы мои дети и дети моих детей и т. д. продолжали участвовать в эксперименте до тех пор, пока Бюро Генетической Защиты не посчитает его завершенным. Все они получат ложную информацию, которая будет внедрена в мое сознание после процедуры «перезагрузки».

Подпись: Аманда Мэри Риттер».

Значит, эта женщина — та самая, что была на видео. Она — так называемая Эдит Прайор, мой предок. Глаза Калеба светятся, будто по ним проходит электрический разряд.

— Итак, она наш родственник по папиной линии.

Он кивает и садится напротив меня.

— Семь поколений назад она была теткой того, кто сохранил и передал нам фамилию Прайор.

— Значит, ты обнаружил…

— Договор о согласии, — заканчивает он. — Сноски показывают, что это — лишь проект договора. Она являлась членом Бюро и была одним из первых организаторов эксперимента. Тогда в нем участвовало только несколько членов Бюро, большинство же сотрудников не работали на правительство.

Я перечитываю текст заново, пытаясь лучше понять его смысл. Значит, то видео с Эдит — очередная ложь.

Ее послание было умелой манипуляцией, предназначенной, в соответствии с целями Бюро, для того, чтобы держать нас в узде. Дескать, мир за пределами города — болен и разрушен, а дивергенты должны выйти и исцелить его. Но люди в Бюро действительно верят, что те, чьи гены выздоровели, помогут кое-что исправить. Что мы интегрируемся в общую популяцию, передадим наши гены потомкам, и мир, в итоге, станет лучше. Однако армия дивергентов, гордо марширующая для борьбы со злом, уже никому не нужна. Интересно, верила ли сама Эдит собственным словам в результате так называемой «перезагрузки», или она лгала сознательно?

На следующей странице — ее фотография. Рот — прямая жесткая линия, каштановые волосы — торчат дыбом, как проволока. Наверное, добровольно согласившись на стирание своей памяти, она предчувствовала что-то ужасное.

— Почему она согласилась? — вырывается у меня.

Калеб качает головой.

— Записи свидетельствуют, хотя и довольно туманно, что многие люди присоединились к эксперименту, чтобы их семьи могли выбраться из нищеты. Родственникам волонтеров платили ежемесячное пособие на протяжении более чем десяти лет. Но очевидно, что это не могло быть мотивом для Эдит, ведь она сама из верхушки. Может, у нее произошла какая-нибудь трагедия…

Я мрачно рассматриваю фото. Не могу себе представить, до чего надо дойти, чтобы согласиться забыть себя и всех, кого любишь, только для того, чтобы твои близкие получали ежемесячную плату. Будучи из семьи альтруистов, я большую часть своей жизни прожила на хлебе и овощах, в умеренности и строгости, но никогда не видела нищеты. Похоже, добровольцам не повезло.

И отчего Эдит впала в такое отчаяние? Может, от одиночества?

— Меня заинтересовал правовой прецедент дачи согласия от имени своих потомков, — говорит Калеб. — Я думаю, что подразумевается экстраполяция согласия на детей в возрасте до восемнадцати лет, но все равно… как-то странно.

— А по-моему, мы всегда решаем судьбы наших детей, — отвечаю я. — Выбрали бы мы с тобой наши фракции, если бы мама и папа не стали альтруистами? Кто знает… Но, может, мы бы тогда не чувствовали себя такими… придушенными. И стали бы совсем другими людьми.

Мысль, закравшаяся в мою голову, кажется мне довольно скользкой:

— И брат не предал бы свою сестру, — добавляю я, уставившись на стол.

Последние несколько минут мы с Калебом отлично притворялись. Как бы долго человек ни пытался игнорировать правду, она опять выплывет наружу. Я поднимаю голову и смотрю на Калеба. Он такой же, каким был в плену — в штаб-квартире эрудитов. Но сейчас я слишком устала, чтобы продолжать с ним бороться или слушать его жалкие оправдания. Я только спрашиваю:

— Эдит присоединилась к эрудитам, не так ли? Хотя она и назвалась именем альтруистов?

— Точно. — Похоже, он даже не заметил изменения моего тона. — На самом деле, большинство наших предков — эрудиты. Нет, было несколько альтруистов и пара правдолюбов, но линия просматривается достаточно последовательно.

Мне становится холодно, и я начинаю дрожать. Наверное, я расколюсь на кусочки прямо на его глазах.

— Ты использовал все как предлог, — догадываюсь я. — И присоединился к эрудитам. Я имею в виду, если ты был одним из них, то лозунг «фракция выше крови» вполне отвечает твоей вере, да?

— Трис… — начинает он.

Но я и понимать не желаю. Я встаю.

— Что ж, ты рассказал мне об Эдит, я тебе — о нашей матери. А теперь — прощай.

Иногда, он вызывает во мне сочувствие, а иногда — я буквально вижу, как мои руки сжимаются на его горле. Но на этот раз мне просто хочется убежать. Выхожу из комнаты, и мои ботинки скрежещут на кафельном полу, пока я лечу обратно в отель. Я останавливаюсь, когда чувствую цитрусовый запах.

Тобиас стоит в коридоре. Я запыхалась, кровь сильно шумит у меня в ушах, меня переполняют удивление, гнев и тоска.

— Трис, — окликает Тобиас. — Ты в порядке?

Я качаю головой, и вдруг со всей силы прижимаю его к стене и нахожу его губы. Какое-то мгновение он пытается оттолкнуть меня, но потом отвечает на мой поцелуй. Все уже неважно. Мы не были вместе много дней, недель, месяцев и столетий.

Его пальцы гладят мои волосы, и я держусь за него руками, чтобы не упасть, мы упираемся друг в друга, как два клинка, застрявшие в патовой ситуации. Он сильнее всех, кого я знаю, и горячее, чем любой другой. Он — моя великая тайна, которую я сохраню до конца жизни. Тобиас страстно целует меня в шею, проводит руками по моему телу и обхватывает меня за талию. Я цепляюсь пальцами за его ремень, мои глаза закрываются. В этот момент я точно знаю, чего хочу: сбросить с себя всю одежду, уничтожить все, что разделяет нас, наше прошлое, настоящее и будущее.

Но в коридоре раздаются шаги, смех, и мы испуганно отшатываемся друг от друга. Кто-то, похоже, Юрайя, свистит, но я едва его слышу. Тобиас пристально смотрит на меня. Мы оба молчим.

— Заткнись, — наконец кидаю я Юрайе, не отрываясь от милого взгляда.

Юрайя и Кристина проходят мимо нас в комнату. Мы с Тобиасом идем вслед за ними, будто ничего не случилось.

23. Тобиас

Едва моя распухшая от мыслей голова касается подушки, я слышу хруст под моей щекой. Под наволочкой — записка. «Встретимся у входа в отель в одиннадцать. Нита».

Смотрю на Трис. Она растянулась на раскладушке, прядь волос, накрывшая ей лицо, слабо колышется. Не хочется ее будить, но я чувствую себя странно: ведь я отправляюсь ночью на встречу с чужой девушкой. А только что мы поклялись быть честными друг с другом. Гляжу на часы: 10:50. Нита — просто друг, к тому же у нее наверняка срочное дело. Завтра я сообщу обо всем Трис.