Прокурор Никола Белоусов Вячеслав
Одними помидорами нашими кормится, почитай, вся Россия, а уж арбузы знают в столице, и все лето до поздней осени на ярмарках, устраиваемых властями, москвичи простаивают в самых длиннющих очередях к горам «полосатых» в надежде, что повезет с покупкой, достанется. А москвичи – кто не знает! – разбираются в арбузах и помидорах. Научились.
Анекдоты ходят. Стоит узбек с арбузами. У него покупатели спрашивают: Астрахань? Кивает: Астрахан. А почему без мягкого знака? Самый ранний, не успели дописать, отвечает.
Урожай убирают, можно сказать, круглый год. И белые мухи сдохли, и первая пороша снежком пробежалась по полям, пугая ворон, и студенты – самая дармовая и безотказная сила укатила в заморские края, и школьники наконец-то, отмыв руки от корнеплодов и томатов, сели за парты, а председатели колхозов и директора совхозов все несут акты о сдаче овощей в покосившееся от удивления двухэтажное здание районного управления сельского хозяйства. Откуда берутся такие акты? Никто не поймет. Как и мой помощник, умудренный опытом и битый жизнью Семен Викторович. Он сидит передо мной, докладывает результаты проведенной проверки не спеша с выводами. Тычет заскорузлым пальцем – у него с войны рука повреждена – в бумаги и, вновь надевая на интеллигентный нос очки, поднимает на меня голубые глаза младенца.
– Ну скажите мне, уважаемый Данила Павлович, в колхозе имени Кирова по снегу будут собирать помидоры?
Я молчу – откуда мне знать?
– А вот такие же бумаги из колхоза «Заветы Ильича», «Дзержинец», «Путь Ленина», «Красный коммунар», «Вперед к коммунизму». Здесь тоже такая же ситуация.
Недоумение. Что еще может выразить мое лицо?
– Но вы же видите эти акты? Бедный питерский студент съедает тонны помидоров! Плачет книга Гиннесса!
– Позвольте посмотреть.
– Пожалуйста. Вам очки дать?
– Спасибо. Не дожил еще.
– Не благодарите. Все там будем. Но чтобы эту липу видеть, никаких очков не надо! У меня, можно сказать, старого человека, уши горят.
– В народе говорят, – вянут, – поправил я его. – Но у вас-то за что, Семен Викторович?
– Стыдно за район.
– Ну… что поделать!.. Может, собирали все-таки, а теперь задними числами оформляют?.. То, что раньше… школьники, студенты….
– Какой там! Совсем совесть потеряли! Я слышал… команда дана сверху. Считать, сколько все гаврики съели…
– Кого съели?
– Овощей и бахчевых.
– А что за гаврики?
– Студенты и школьники. Ну что тут непонятного? Которые работали всю уборку.
– Как до такого додуматься можно?
– А я что говорю! – еще тише шепчет помощник, но от этого глаза его только становятся круглее. – Не нашими головами!..
– Кто придумал?
– Разве в управлении сельского хозяйства узнать? Но мне сказали.
– Кто же?
– Механика проста, Данила Павлович, – не слушает меня помощник, – берут одного среднего студента, по ведомости подсчитывают дни, потом складывают завтрак, обед и ужин и умножают! В воскресенье – вдвойне!
– А в выходные почему?
– Молодежь больше ест. Танцы, знаете ли, футбол, безделье, больше свободного времени. Больше в них лезет. Это подумать только! Потом килограммы перемножаются на дни и включают в план, в обязательства. Социалистические, между прочим!
У меня и у Семена Викторовича вытягиваются физиономии.
– Чему вы удивляетесь, Данила Павлович? Я тоже рот разинул. А Воробейчиков наш, Пал Никитич, меня отбрил. Съели помидоры, огурцы, дыни и арбузы молодые люди, но сначала же они их вырастили!
– Ну, допустим, не они.
– Вот.
– А чтобы есть, надо купить у того же колхоза.
– Да кто же будет продавать? Студентам, школьникам… У Пал Никитича своя теория на все: за пацанвой не уследишь, они с корня цап и в рот. Поди сосчитай. Поэтому усредняют.
– А они, значит, перемножают?
– Представьте себе, – кивает помощник. – На школьника – дифференцированный подход. Ему меньше норму ставят.
– А вы все же спросили товарища Воробейчикова насчет своевременной продажи студентам?..
– Будьте спокойны, спросил.
– И что же?
– Не все вовремя оформлялось.
– Как?
– Не до этого было. Миллион дать – это знаете? Ночей не спали люди. И потом… Кто за ними уследит, сколько с куста каждый слопает?
– А как же считали?
– Теперь у них и повар там консультирует, и диетолог… и этот? Агроном главный. Совет целый создали. Науку применили.
– Да…
– Так, науку, науку…
– А то, что в план государству идет не то, что вырастили и съели, а то, что продали и сдали, они это принимают во внимание?
– Да…
– Они не забывают про это? Это спросили у них?
– А чего их спрашивать, Данила Павлович? – покачал головой помощник. – Вы полагаете, Воробейчиков глупее нас с вами? Они команду дали оформлять через торговлю. Вот директору заготконторы расхлебывать и придется. У него голова болит. Он уже на меня таращился, когда я у него объяснения брал, писать ничего не хотел. В райком звонить начал.
– А вы?
– А я что? Трубку ему подал – звони. С Лукпановым тот консультировался.
– Ну и что?
– Я потом тоже трубку у него взял. Поговорили, объяснил про нашу проверку.
– Что-нибудь спрашивал?
– Очень заинтересовался. Говорит, они ничего не слышали про проверку. Спрашивает, незапланированная?
– Буду я с ними советоваться. Внезапная проверка. Сигнал поступил.
– Я так и объяснил.
– Ну?
– А Лукпанов спрашивает: от кого сигнал?
– Это им знать не положено. Пусть Поспеловым командует. Прокуратура пока райкому партии не подчиняется.
– Так-то оно так…
– А что же все-таки Воробейчиков?
– Как что? Команду он получил? Получил. Вот поэтому до сих пор председатели колхозов и директора совхозов бумаги эти пишут. Правда, они тоже не дураки. Вниз все спустили. Теперь охота настоящая за каждым агрономом ведется, их отлавливают управленцы, чтобы те бумаги сочиняли.
– Но это же!..
– Я предупредил Воробейчикова.
– А он? Мужик вроде серьезный. Ответственный.
– Голова.
– Так что же?
– Доберем, говорит, а там пусть сами решают.
– Чего доберем?
– До миллиона.
– Опять этот миллион?
– Год-то юбилейный, Данила Павлович! – помощник сунул мне районную газету. – Гляньте. Знаю, что читаете, но посмотрите. В каждом номере пожар этот: сводки, сводки, сводки!.. Сводки по сбору овощей и арбузов. Бьет всем по глазам этот миллион! Когда область поставит рекорд? Нет больше в жизни области других болячек! Что же вы хотите, Данила Павлович, от бедного Воробейчикова? Пал Никитич знает: миллион – это золотая звезда на грудь Боронину. Младенца спроси у нас, если говорить умеет, ответит: первому секретарю обкома партии звезду зарабатываем. А миллион овощей дадим – цель достигнута!..
Помощник отвернулся к окну, вздохнул с грустью.
– Мы в войну таких звезд не хватали. За медаль медную голову клали. Да никто о ней и не думал, когда на смерть шел… А Воробейчиков?.. Он и зимой собирать будет, если прикажет райком… И арбузы, и помидоры…
Мы помолчали.
– А вы не мучайтесь, Данила Павлович, я звонил Петренко, коллеге моему в соседний район. Не у нас одних такая картина. По всей области.
– И что же, ручки сложить? Я к Игорушкину поеду!
– А вы думаете, ему неизвестно?
– Не знаю. Известно – неизвестно. Поеду.
– Не спешили бы, Данила Павлович.
– Это почему же?
– А с рыбой-то той, забыли?
– Какой рыбой?
– Ну, с бывшим редактором газеты? Вы еще инструктора тогда поймали?
– Козлин?
– Козлин, Козлин, – закивал головой помощник.
– Ну и чего? Турнул его Хайса и уголовное дело в управлении обещали возбудить. Максинову поручили разобраться.
– Слышал я. Только Козлин тот уже в председателях колхозов бегает, виделся с ним у Воробейчикова. Вихрастов Иван Дмитриевич на пенсию ушел в колхозе своем, где тридцать лет отпахал, а через неделю и умер. Вот инструктора этого туда… там и выбрали. Должность-то выборная. Проголосовали.
– Я в райком пойду. Встречусь с Хайсой Имангалиевичем. Как так можно?
– А зачем?
– Вы такое рассказываете!
– На днях сам узнал. А представитель райкома скоро сам у нас будет. Чего к ним ехать?
– Как?
– По нашу душу Лукпанов явится. Как представитель райкома будет присутствовать на нашем партийном собрании. Я у Пал Никитича сидел, в бумажках копался, а он мне позвонил. Предложил провести отчетное собрание.
– Да год еще не кончился!
– А при чем здесь это? Мне, как секретарю партийной организации! Санакаев-то заболел, а я у него в помощниках, – поручение Лукпанов дал: собрание досрочно провести. Район у нас передовой. Мы и по молоку, и по яйцам в передовиках. Теперь вот скоро – по овощам с арбузами. И собрание, значит, досрочно! С повесткой дня: о недостатках и причинах роста преступности…
– Так я же направлял Сугарлиеву докладную записку. По итогам десяти месяцев еще. Ставил там вопросы о создании дружин народных, усилении их боеспособности. Не ходят колхозники на дежурства, сами воруют продукцию с полей. Потом ею же чуть не в ящиках колхозных на рынках торгуют. Сам Хайса Поспелова заставлял облавы устраивать на базарах. Сам на эти облавы ездил. Его завидев, и разбегались колхознички, ящики бросали, под прилавками прятались… От этого и рост пошел общей преступности в районе! За счет краж! Помните, Семен Викторович, я в показательном процессе участвовал, когда милицию пришлось вызывать? Так тогда судью чуть не избили! Колхозники едва не отмордовали за то, что мотоцикл мы конфисковали, как средство хищения!
– Ну как же. Гудел район.
– С народом надо работать райкому!
– Нет, Данила Павлович. Райкому этого не сдюжить. Им не до народа. Им звезду добыть…
Мы еще долго в тот раз сидели с Семеном Викторовичем.
Я принял решение ехать к Игорушкину.
Толковище[50]
Луна заплуталась в лохмотьях черных туч на низком, готовом обрушиться небосводе. Свирепый ветер, остервенев в пух и прах, гонял ворохи сухих листьев и мелкого мусора на пустынных дачных улочках. Вот тогда, поспешая к назначенному часу, Тимоня и торкнулся в калитку. Удивился – двор оказался открытым. Кто же его опередил?
Хотя Порохов назначил встречу на позднее время, Тимоня прибежал загодя, все оглядеть, проверить, подготовить, а тут его обскакали.
Он вбежал на крыльцо, сунулся в дверь домика. В сумерках разглядел на фоне окошек темный силуэт человека, неподвижно сидящего за столом.
– Кто тут? – замер на пороге Тимоня.
– Испугался?
– Ты, Эд?
– В штаны наклал?
– Что это ты в темноте?.. Один?..
– С электростанцией опять нелады. А может, с проводкой что. Утром надо будет глянуть.
– Так давай на дворе костерок запалю, – Тимоня обрадовался, мечтательно закатил глаза. – У костра, Эд! Туда-сюда… Я побеспокоился, чтобы не припухли пацаны. На свежем воздухе! На свободе! Во! Гляди!
Он вытащил из-за пазухи бутылку водки.
– Холодновато на улице. Согреемся?
– По какому поводу праздник?
– А вот. Смотри! – и Тимоня оскалился, защелкал новыми вставными зубами, застучал ими. – Все на месте! Полный рот!
– Вставил?
– Заново родился!
– Молодец. А водку все же спрячь. И на двор не следует лезть.
– Что так?
– Разговор серьезный. Здесь перекантуемся. Тащи лампу керосиновую. Там, за печкой.
– Что случилось, Эд?
Тимоня, не дождавшись ответа, зажег фитиль, поставил на стол поближе к Порохову, но тот отодвинул ее от себя, отставил лицо в темноте.
– Опаздывают наши?
– Нет. Есть еще время.
На крыльце, как будто ждали, затопали, ввалились гурьбой длинноволосый Седой, юркий Хабиба, флегматичный толстяк Рубик.
– Маракуете в темноте? – закричали с порога. – Во всем поселке темень. Как поживаешь, Порох?
Порохов повел вокруг себя рукой, приглашая садиться.
– Располагайся, братва. Нам тьма не помеха. Нам потолковать по душам.
Расселись, пошумели, успокаиваясь; Седой поморщился на пустой стол, подмигнул Тимоне, тот скорчил рожу, отмахнулся ладошкой, кивая на Порохова. Хабиба, проследив за ними, тоже загрустил, Рубик невозмутимо лузгал семечки, от него слегка попахивало. Не сивухой, вкусным. Смахивало на коньяк. Порохов ждал, молчаливо следил за тем, как колышется легкое пламя за стеклом лампы, протянул руку, подкрутил, чтобы не коптило.
– Подметили, в каком составе собрались? – так и не отрывая глаз от огня, спросил, наконец, он.
– Боевой состав, – начал ретиво Тимоня и осекся, – только Жорика нет…
– А его и не должно быть, – будто подсказал Порохов, – соображаете?
– Тогда уж, – запинаясь, погадал Седой, – Аргентума бы надо?.. Что-то я его не вижу… И – комплект.
– Серебряного не хватает, – кивнул, соглашаясь, Порохов. – Верно, пацаны. Я собрал тех, кто со мной за цацками ходил. Почти всех. Окромя одного. А Жорика зачем в наши прошлые тайны посвящать? Ему забот нынешних хватает.
– Все-таки банк будем брать? – засветился лицом Седой. – Осилим?
– Мы в банк не полезем, – Порохов, хмыкнув, поморщился. – Как у тебя все легко, Седой! За это верный вышак[51] дадут. Или охрана пристрелит. Хрен редьки не слаще.
Тимоня не сводил с командира влюбленных глаз.
– Сколько раз я вас на дело водил? – Порохов обвел всех настороженным взглядом. – И без осечек. Верно? Без потерь.
– Верно, чего там. Правильно говоришь, Порох, – закивали за столом.
– Так что в банк нам лезть ни к чему. Мы свои гроши тихо возьмем. Как прежде. Без крови. Вы знаете мои правила, я смерти не люблю. Вас я собрал по другому поводу. Догадались уже, наверное? Или плутаете в потемках?
– Говори, Порох! – привстал, напрягся Седой. – Не мотай нервы.
– Неужели никто из вас так и ни о чем не задумался?
Но этот вопрос вожака озабоченности на лицах его товарищей не вызвал.
– Весь бимб[52], все рыжье[53], что взяли мы на прихват, цацки разные, которые с баб галстуков[54] надергали и вспороли медведя[55], Арону старому пропулить не удалось. Говорил я вам об этом прошлый раз.
– Это что же? Гнилую восьмерку[56] подставил Аргентум? Поэтому и сам не заявился? – подпрыгнул, сжав кулаки, шустрый Хабиба.
За ним вскочил с места и Седой.
– Тихо! – рявкнул Порохов и ударил кулаком по столу так, что лампа едва не свалилась; бросился Тимоня, уберег, схватив обеими руками, поднял над столом.
– Не о том речь. – Порохов понизил голос, дождался, пока Седой и Хабиба утихомирятся. – Аргентума я не позвал. А в Ароне не сомневаюсь. Пока жив он был, встречался я с ним.
– А теперь что? Кто его убил, Эд? А племянника? – Тимоня так и застыл с лампой в руках, выкатив глаза на командира.
– Не встревай, Тимоня! Сиди тихо, рыжий! – зашикали на адъютанта со всех сторон.
– Знаете, каких лавов[57] наше рыжье стоит! – Порохов обвел братву впечатлительным взглядом.
– Не тяни, Порох! Что за дела?
– Тысячи косых, и тех не хватит! Вот каких галстуков мы накрыли!
– С них не убудет! Это же хорошо, Эд! – повеселились за столом.
– Хорошо-то хорошо. Да нам никакого навара. Не нашлось купцов взять наше рыжье. Арон и так и сяк бился, а жлобы не пошевелились. Может, и есть на дне, да опасаются. Засветиться не желают.
– Мурмулеток[58] нет! – зашелся в ядовитом смехе Седой, толкнув в бок локтем Хабибу. – Век не поверю!
Хабиба и Рубик тоже вылупили глаза на вожака, толстяк даже семечки грызть перестал.
– Давай в Армению сгоняю, дорогой! – вытянул Рубик руку к Порохову. – Своей мамой клянусь! Дня мне достаточно, привезу акча[59] сколько скажешь. Все наше рыжье возьмут. В Ереване любят его больше жизни…
– Сиди, дундук! – оборвал его Порохов, наградив злым взглядом. – Ездил ты уже один раз! В Баку. Накрыл нас с икрой. Я в том деле еще точку не поставил.
И Рубик обмяк, прижался к столу, про семечки забыл.
– Вот! – Порохов распахнул ворот рубахи, вытащил с груди золотой знакомый всем крест на цепочке. – Я вам уже его показывал. Думаете, я его красоваться таскаю?
Все подавленно молчали, но на крест поглядывали с завистью.
– Деть некуда, – Порохов запахнул рубаху. – И все рыжье наше мертвым грузом лежит. Не сбыть нам его в этом паршивом городе, а может, и в стране этой.
– За бугор бы! – выпалил в запале Тимоня. – Там капиталисты чертовы с руками и ногами оторвут.
Порохов с удивлением уставился на мальчишку, не веря своим ушам, покачал головой, посерьезнел, задумался; глядя на него, примолкли остальные, ожидая, лишь повизгивал еще Седой.
– Вот, – Порохов ткнул в Тимоню пальцем. – Устами младенца глаголет истина. А? Вот о чем я хотел вам сказать. А этот шкет меня опередил. Только там, братва, за бугром! – твердо сказал Порохов, подмигнув Хабибе. – Там мы весь товар сбросим! Риск есть. Но здесь нас быстрее схватят! И уж жалости не жди! К стенке поставить могут.
– За что к стенке? – рванулся из-за стола Седой к Порохову. – Мы никого не тронули, когда штопарили[60]. Сами отдавали. Аргентум с Рубоном зимой мента замочили. Морду набили да пушку слямзили. Но они вдвоем были. Вот пусть и чалятся за свое! А мы при чем?
– Я рукой мента не касался! – задрал голову Рубик. – Это все сумасшедший! Это Аргентум, гад! И пушку он забрал. До сих пор у него.
– Вот за мента, да пушку и влепят вышак! – жестко выпалил Порохов. – А за вас, козлов, нам достанется!
– При чем здесь мы? – подал голос и Тимоня. – Каждый за себя!
– Нет, братва! – перекрикнул всех Порохов. – Отвечать придется всем. В разной мере, конечно. Митрополит[61] решит.
– Кто? – не понял и присел от испуга Тимоня.
– Судья, – сплюнул ему под ноги Седой. – Только я за бурдняка этого, – он повернулся к Рубику и смерил его презрительным взглядом, – тащить весь воз не собираюсь. А за Аргентума, поганца, тем более.
– Вот, – покачал головой Порохов, – поэтому за границу канать не на бздюм[62], а всем вместе надо. Прихватить заложника понтового и сваливать. И еще, чтобы все знали. Натырили мы, братва, я уже вам прикинул на счетах, лимона на два, как минимум. А за такие деньги вышак катит автоматом, если возьмут нас. Так что выбирайте.
– Ты в угол загнал, – заскрипел зубами Седой. – Тут и выбирать нечего. Только за бугор. Однако объясни-ка мне, командир, вроде ты молчал все, а тут вдруг про ментов да тюрягу заговорил. Вроде не пугал раньше. На хвосте кто у нас? Засветились мы? Все вокруг да около?
– Давно ждал я от вас этого вопроса, – Порохов помолчал, обдумывая. – А вот сейчас спросил ты меня, и не знаю, что отвечать. Но отвечу!.. Товаром нашим поручили мы заниматься серьезным людям.
– Аргентум же их нам отыскал! – нахмурился, сжался весь Седой. – Божился за них, как за себя!
– Младшего Каина повесили, измордовав, – сухо напомнил Порохов, – и деда, Арона старого, на тот свет спровадили. А охотились мокрушники за нашим рыжьем.
– Кто же тот гад? – подскочил, сжав кулаки, Хабиба. – Задушил бы, падлу!
– Я бы тоже дорого дал, чтобы узнать, – осадил его взглядом Порохов, – одно могу сказать точно: убийца шел за нашим товаром. За нашим. И еще скажу. Приметы мне выдал покойник. Я уже вам говорил. Рыжим был тот мерзавец. И фиксу имел. Желтую. Спереди на челюсти.
Порохов обвел всех подозрительным взглядом и ткнул пальцем в Тимоню.
– Как у него.
Тимоня сжался, схватился за рот обеими руками.
– Ты что? – закричал он, бледнея. – Ты что говоришь, Эд? Я ж только вставил. Сам знаешь.
– У тебя и раньше была, – отмахнулся от него рукой Порохов, как от мухи. – Не куксись. На другого нашего дружка та падла похожа…
– Аргентум! – завизжал Хабиба.
– Аргентум! – ахнул Седой.
– Вот и я думаю, – подвел черту Порохов. – Поэтому его и нет среди нас.
– Урыть гада! – застучал по столу кулаками Хабиба. – Казнить при всех!
Со всех сторон посыпались ругательства, проклятия, угрозы.
– Что ты молчишь, Эд? – Тимоня притиснулся к Порохову, затряс его за плечо. – Решать надо.
– Я ваше мнение теперь знаю, – легонько оттолкнул от себя Тимоню Порохов. – За этим и собирал. Теперь я сам с Аргентумом буду говорить. Хочу в глаза ему заглянуть… Услышать, что скажет эта гнида. А потом вам его приведу. На общий суд. Ну а теперь по домам, братва!
– А про бугор, Эд? – не отставал от него Тимоня. – Всерьез?
– Конечно, шкет, – заворошил ему рыжую голову Порохов. – Такими делами не шутят.
– А меня возьмешь?
– Ну куда ж мне без тебя! Вот банк уделаем. Загребем деньжищ. А там и к буржуям. Только захватим с собой кое-кого.
Читать бесплатно другие книги:
