Я и Софи Лорен Верховский Вячеслав

Кондауров и другие

Про Лешу Авсюкова

Он сидел у меня в гостях шесть часов! Я намекал, как мог. Лёша не догадывался. Чтобы он скорей ушел, я начал биться головой о стенку. Так этот идиот вместо того, чтобы встать и, наконец, уйти… Он вызвал «Скорую». А потом сидел со мною до утра…

* * *

Больше всего на свете он любил приходить в гости внезапно и смотреть, как люди притворяются.

* * *

Что за человек?! Невероятный! Ключ от квартиры – прячет он в носок. Так и это же еще не все! Его спросили: «Зачем ты прячешь ключ в носок?!» И он ответил: «Чтоб не проглотить!»

Про Аню

У одинокой Ани увидел незнакомого котика:

– Это ваш котик?

– Наполовину.

– А это как?

– Он думает: он мой…

* * *

Одолжил я Ане двадцать гривен. И она вдруг перестала мне звонить. Молодец! О долге, значит, помнит!

* * *

В гостях у Ани. Аня угощает:

– Хочешь кофе? И какой ты хочешь кофе?

– Так у тебя ж всего один! – я изумился.

– Нет, не один! А одноложечный и двух!..

Кондауров

Наш сосед старик Кондауров хвастался:

– А между прочим, Славочка, на войну меня забрали добровольцем!..

Глядя в упор на телефонный аппарат, одним усилием воли он может вызвать телефонный звонок. Не верим. Сидим, ждем.

Не может быть! Звонок!

Он срывает трубку…

– Алло, это банк?

– Набирайте правильно! – орет. – Вы ошиблись! Это – Кондауров!

Раздраженный, он бросает трубку. И, потрясенные, мы хлопаем в ладоши…

Приходил в гости и выключал радио: не терпел конкурентов…

Врач на обходе – стонущему Кондаурову:

– Больной, вы мне сегодня нравитесь! Вы и стонете сегодня с оптимизмом!..

У Кондаурова – день рождения. Его соседка:

– Поздравляю вас с круглой датой! Как-никак – девяносто три!

– А что, девяносто три – это уже круглая?

– А что, не пора закругляться?!

Старика Кондаурова спросили:

– Хотите быть счастливым?

– А мне все равно.

– А как такое может быть, что все равно?!

– Счастьем больше – счастьем меньше.

Кондауров!..

Анна Львовна Немировская

Быль

Кто бы к ней в гости ни пришел, услышав дверной звонок, Анна Львовна подходит к двери и кричит:

– Пошли вон!

И люди тут же испаряются.

Оказывается, когда она идет отворять, за ней увязываются три ее кота. И командой «Пошли вон!» она их просто отгоняет от двери. Они домашние, а значит, чтоб не выскользнули…

Недавно она мне позвонила – стала плакаться:

– Почему у меня нет друзей кроме тебя, ну почему?!

И я ответил:

– Потому что я не гордый!

О, вам крупно повезло!

Ночной кошмар

Вроде мирно, безо всяких, разговаривали. И тут художница Забара встрепенулась и объявила мне свое решение:

– Теперь сюрприз! – ударила в ладоши. – А ну, пройдемте! Я хочу вам подарить!

Казалось бы!

Но тут с гостями что-то странное случилось, за столом: с изменившимися лицами, они стали подавать мне знаки жестами и отчаянно шептать:

– Что б она тебе – ты не бери! Все ее картины, хоть пейзаж невинный, хоть ты что, – с негативно отрицательной энергией! Пусть там даже будет миру мир – не обольщайся! В лучшем случае – с тобой случится худшее…

Нашептали, а я мнительный такой!

Но в оборот она меня уже взяла и с укоризной:

– Ну, уже идемте, я вас жду!

И я поплелся, будто на веревочке.

Когда мы оказались тет-а-тет… А картин так много в мастерской, что они стоят все штабелями. Забара предложила: мол, ну что вам? И обвела рукой – мол, угощаю.

А мне уже ну что? Мне бы выбраться отсюда – вот и все: стол со мною явно не шутил, что от Забары мне не нужно ни картинки!

– Я недостоин! – промямлил я вполне неубедительно.

– Ай, бросьте, недостоин он! Расскажите это вашей бабушке. Я знакома с вашими стихами. О, это такое наслаждение! Вас Слава?

– Прозаик я! – обрадовался я. Кажется, впервые в жизни – что прозаик. Вот сейчас и увильну. Не тут-то было!

– О, рассказы?! Я знакома… Ну, тем более! Если вы к тому же и прозаик. Вячеслав?

И я понял: мне не отвертеться.

А Забара стала так неспешно вдоль этих штабелей передвигаться.

– Может, эта? – я молчу. – А может, эта? Ладно, ваша скромность… Я сама!

Отвернет картину, пристально посмотрит. Нет, не эта…

Мне бы ни одной, а только выйти. Чтобы поскорей из этой комнаты. Наконец она остановилась на одной:

– Пожалуй, эта! О, вам крупно повезло! Портрет с натуры…

И на секунду развернула ко мне… Ах! Едва взглянув, практически мельком… Я чуть не грохнулся. Забара развернула ко мне чертом! Боже, черт! И недаром же с натуры – натуральный! С зелеными глазами! И рога!!! А я же мнительный такой – ну, тонкий человек, оно понятно – мне показалось, черт мне подмигнул… Нет, определенно, мне везло! А Забара нагнетает еще больше:

– Он вас глазами – просто пожирал!

Хотя длилось это… Полсекунды. Потому что стала упаковывать. В бумагу, для дождя непроницаемую.

Вернулись к людям. А мне уже с гостями – без гостей: мне уже невмоготу скорей уйти. Чтобы сдыхаться от черта поскорее. В дороге я его и потеряю. Или забуду где придется – все равно. Но, ей-богу, не нести ж к себе домой!

Озадаченный, с Забарой распрощался.

Вот только нужно отойти куда подальше. А то еще чего… Наступит утро, Забара выползет из дома и напорется. Или соседи к ней с доставкой, чтобы выслужиться:

– А не вы ли потеряли? Почерк ваш!

И Забара с полным правом оскорбится: как-никак она от всей души.

Ладно, отсчитаю два квартала. Ускорил шаг, чтобы идти скорее…

Два квартала по ночному городу я отмерил в небывалом напряжении. Потому что в голове оно ж свербит: вот сейчас я прислоню к тому вон дому… Или нет, скорее, к парапету, как будто посторонний ни при чем.

А не успел!

Я понимал, что черта брать – нельзя! Но если мне уже всучили, как не брать?!

В жизни на бандитов мне везло: ни разу не убили, не ограбили… А тут из темени выходит, ну, громила! И прет не мимо – прямо на меня! Вот чем Забарина картина обернулась! «О, вам крупно повезло!» Ну не собака?!

Стоп! А может, этот вор, практически грабитель, у меня картину отберет? Чтоб насовсем! Да, пусть ее отнимет! Собственно, а для чего ж тогда бандиты?! Как говорится, грабьте, грабьте, люди добрые, меня!

– Деньги! – приказал он. – Быстро деньги!

Деньги у меня имелись. И нешуточные. Но чтоб вот так вот – и отдать?!

А этот:

– Деньги!!!

Кто мной руководил? Кто надоумил?! То ли свыше, то ли я не знаю сам:

– А на картину не желаете взглянуть?

И не успел он что-то вякнуть мне в ответ, я рванул бумагу от дождя и навел на мужика свою картину. Он вскрикнул. Черт ли подмигнул ему, не знаю. Вскрикнул он. И на глазах скукожился:

– Шо ты на меня наводишь порчу!

Представляете?! Так жалобно, что, в общем, безнадежно.

Но я же мнительный такой: на всякий случай я отводить картину не спешил. От напряжения в руках она дрожала. Дрожал и черт с зелеными глазами! Боже, как же он вопил, как извивался! Как подрезанный! Да не черт, а этот дядька, тот грабитель! Ему уже как будто не до денег…

– Нет, не-ет! – уже он прошептал.

– Да, – выкрикивал я, – да! – в каком-то раже.

Он затих. И кажется, что сгинул…

Ах, Забара, Клеопатра Гарнизоновна! «О, вам крупно повезло!» Еще и как! С зелеными глазами и рогами! И в голове моей уже переиграло: стоп, мне рано избавляться от него! И к тому же я не меценат, кому ни попадя раздаривать шедевры! А это будет грозное оружие! Вот только взглядом на него б не напороться! Мне самому, законному владельцу. И, убрав его в бумагу от дождя и ничего уже не опасаясь, я уверенно пошел к себе домой.

Занималось утро новой жизни…

Почему ко мне никто не ходит?!

Сестра таланта

Жила у нас в Донецке одна женщина. Вообще-то женщин здесь, в Донецке, куда больше, но такой… Она была одна. И звали ее Лиза. Это другие – кто во что горазд, а она творила афоризмы. Каждый день из-под ее пера, как пыль из-под копыт, вылетали десятки мудрых мыслей и сентенций…

Странность придумывать короткие фразы, словечки и всякие такие обороты стал я замечать и за собой. Причем давно. Так, шевельнется – грех не записать. А грешить я понапрасну не любил.

Однажды я гулял и никого не трогал. Она меня увидела сама и, кротко улыбнувшись:

– Я о вас слышала много хорошего. Вы Верховский?

Ну как после такого не признаться!

– А я мастер меткого словечка Лиза Соркина, – отрекомендовалась просто и бесхитростно.

И еще ни о чем не догадываясь, я улыбнулся ей:

– Очень приятно!

А она:

– Идемте-пройдемте!

И доверительно меня взяла под локоток.

– Нам нужно встречаться! – заявила Лиза мне ответственно.

– А зачем?

– Как это зачем?! Чтоб делиться творческими мыслями! Мы же оба пишем, вы и я. Я, например, афоризмы. И между прочим, я желаю вам добра.

В дальнейшем отношения с видной донецкой афоризматичкой только укрепились. С Лизой мы рассуждали о природе смеха. Помнится, я поделился наблюдением: нечистая сила боится улыбки, которая (улыбка) равносильна крику петуха. Лиза была умной. Она умела тут же соглашаться.

На правах мэтра Лиза приоткрывала тайны мастерства: она учила, как с редакторами мне сотрудничать. Она и тут была настоящим профессионалом: «Редакторов, Славочка, бери измором, это помогает напечататься». И учила не ради красного словца, а на собственном примере.

Так, главред одной из местных газеток, которому Лиза поставляла свой афористический товар, спасаясь от нее же, выпрыгнул в открытое окно и при падении со второго этажа сломал себе оба замка на портфеле. Но уже на следующее утро Лиза – сфинксом – восседала у него в приемной. Увидав Лизу, редактор бурно зарыдал и сдался без боя: Лиза вышла в свет на развороте. А замки на том портфеле редакция оплатила сама.

Перед Лизой робели и другие газетчики. Они знали: от ее таланта – не укрыться…

И все же, робея, в редакциях Лизу не ценили.

– Это все глубокомизмы! – говорили ей скептически.

– И очень хорошо, – реагировала Лиза незлобиво.

– Но это никакие не афоризмы! – внушали Лизе. – Вот когда ваши мелочи уйдут в народ и приживутся, – торжествуйте, Лиза, а пока…

Однако Лиза была непреклонна: цену себе – она знала!

Как-то на моих глазах Лиза отловила одного журналиста и, зажав в углу, стала допытываться:

– Ну и как вам мои афоризмы?

А журналист, видать, не шибко умный:

– Если честно, это просто ужас!

Но Лиза не унималась:

– А что вам понравилось больше всего?

У Лизы слух был абсолютный: она умела слышать только себя. Но из великих – кто не без причуд?!

Завистники и недоброжелатели одолевали Лизу Соркину и дальше. Обзывали: броненосец «Потемкин» в овечьей шкуре. И докатились до того, что придумали единицу измерения ее таланта.

– А ну? – спросила их ничего не подозревающая Лиза и открыто улыбнулась: а кому не приятно, ведь так же?

– Знаете, Лиза, есть один джоуль.

В предвкушенье:

– Знаю-знаю…

– А единица измерения частоты – один герц, в честь Генриха Герца.

– О да, я слышала, – польщенная, – про Герца. Ну и что же?

– А есть, Лиза, один сор. Вопросы есть?

Бедная Лиза сразу не поняла, а потом она не поняла опять же.

Но Лизу я по-прежнему ценил.

Впрочем, однажды я в ней чуть было не разочаровался.

А было так. Лиза мне часто звонила в любое время дня, пока не начала звонить в любое время ночи: как творческая единица, Лиза обострялась по ночам. И читала с выраженьем, и читала…

И вот однажды… Она звонит ни свет мне ни заря, а где-то за полночь.

И с укоризной:

– Рыба, ты лежишь, я так и знала!

Я вскочил…

Вообще-то в повседневном обхождении она ко мне обращалась неформально: мол, рыбка, как дела? Когда же она произносила «рыба», я понимал: нам предстоит серьезный разговор, и Лиза изречет сейчас такое, что впору раз и навсегда запечатлеть на известных скрижалях.

– Рыба! – не скрою, это меня насторожило. Я понял: ее творчество не терпит отлагательств. И точно: – Послушай, рыба, ты еще не спишь?

Глубокой ночью! Но опять-таки неважно.

– Лиза, что случилось?

– «Что случилось»! Я придумала такое – закачаешься! И буду рада посвятить тебе!

Я, польщенный, заинтриговался не на шутку:

– А ну скажите!

– Без труда… алло, алло!.. не вытащишь и рыбку из пруда. Ну что ты скажешь?!

И это я еще не вру! Сразу я подумал, что ослышался. Лиза об этом догадалась и изрекла повторно: «Без труда…» Она нуждалась в похвале. Но я молчал: я обмер, «без труда…» Она встревоженно:

– Алло, алло, ты слышишь? Ну и как тебе?

Если б это было не со мной, я бы точно не поверил никогда бы. А Лиза наседала: «Ну и как?» Ото сна не отошедший далеко, я выдавил:

– Ну что сказать вам, Лиза? Ваши шутки… Если честно, среди ночи неуместны. Про «без труда» – я где-то это слышал. И вообще, давайте спать… пора.

Лиза оскорбилась:

– Не шутка это – это афоризм! Я только что придумала сама! Алло, алло?..

Мне показалось, я схожу с ума. Я был на грани, чтоб перекреститься.

– А чем докажете, что автор – это вы?

В поисках доказательств Лиза щелкнула пальцами (в трубке раздался щелчок) – и они мгновенно отыскались:

– Клянусь памятью своей первой собаки Культуры! – и в трубку оживленно прослезилась. А это было уже серьезно. Хотя в чем-то и бездоказательно.

– Я-то, Лиза, предположим, вам поверю, – заметил я ей мягко, – ну а кто с Культурой вашей не знаком?

– Утро вечера мудренее, – изрекла она уклончиво.

Интрига!

Ситуация, которая сложилась вокруг афоризма «Без труда не вытащишь и рыбку из пруда», казалась нештатной.

Уже утром я о ней докладывал русскому фольклористу профессору Гришману (Украина, Донецк). Ученый с мировым именем, Михаил Овсеевич Гришман… Он меня, конечно, успокоил. Что тут безоговорочно я прав. Но этот случай, в общем, исключительный и для науки чрезвычайно любопытный. Как минимум науки медицинской…

– Возьми с собой Элю, – предложил, – я ей доверяю как родной, – чтоб разобраться с Соркиной на месте. Может быть, она сошла с ума, и ее следует как следует проведать.

– А как узнать, она сошла или еще в раздумье?

– А проведай – и тогда узнаешь.

И вот я и Эля – родная дочка Гришмана, с инспекторской проверкой мы колотим в соркинскую дверь.

Хорошо, что с Элей мы запаслись терпением заранее, а не то бы я уже не знаю…

Короче, Лиза, явно отвлеченная от сна, на пороге появилась к нам нескоро. При своих шестидесяти трех она была одета слишком откровенно даже для утра и спросонья даже не стеснялась. Недовольно оглядев меня и дочку Гришмана, Лиза отстраненно удивилась: