Как зачать ребенка Берсенева Анна

Дело нехитрое?

Если бы еще недавно кто-нибудь сказал мне, что я возьмусь писать книжку на подобную тему, я в это просто не поверила бы. И даже не потому, что мне давно за сорок, у меня двое детей и рожать третьего я уже не собираюсь. А потому, что для большинства женщин моего возраста и в молодые годы вопрос формулировался несколько иначе: «Как не зачать ребенка?» Во всяком случае, для тех, кто не стремился в матери-героини и не мечтал родить десятерых. А уж с началом реформ матерью-героиней стала считаться каждая, решившаяся хотя бы на одного ребенка, поэтому вопрос о том, как его зачать, и вовсе казался странным. Дамы попроще отвечали на этот вопрос незамысловато: «Дурное дело нехитрое». Обычно это произносилось в процессе воспитания восемнадцатилетних дочерей, которым активно внушали, что сначала надо окончить институт, а с ребенком они и после не опоздают.

Может быть, так бы я и продолжала считать этот вопрос неактуальным, если бы не история, произошедшая с моей близкой подругой. Собственно, ничего страшного с ней не произошло – просто в свои сорок лет, после пятнадцатилетнего перерыва, Диана решилась родить второго. После бесчисленных охов и ахов, которыми встретили это радостное известие ее мама и муж («С ума сошла, тебе на пенсию скоро! Я не олигарх, на одну мою зарплату мы вчетвером не проживем!»), выяснилось, что необходимо на 18—20-й неделе сделать так называемую «генетику» (амниоцентез), то есть анализ околоплодных вод, с помощью которого определяют, нет ли у будущего ребенка каких-либо патологий, связанных с немолодым возрастом мамаши.

«Генетику» делали в медицинском центре, занимающемся проблемами репродукции человека. Вернувшись оттуда, Дианка воскликнула:

– Ты представить не можешь, что там творится!

– А что такого особенного там творится? – удивилась я. – Все хотят в сорок лет рожать?

– Если бы в сорок! То есть и тех, которые в сорок, хватает. Но и в тридцать, и в двадцать пять, и даже в двадцать. В двадцать лет по врачам ходят, потому что забеременеть не могут!

– Не может быть, ты что-то не так поняла, – не поверила я.

– Все я так поняла, – усмехнулась Диана. – Я там в очереди полдня провела и потом еще сутки после процедуры в палате – наслушалась.

Оказалось, что в этой клинике не только обследуют беременных, но и занимаются проблемой бесплодия. И количество людей, для которых эта проблема актуальна, так велико, что создается впечатление, будто пол-Москвы и четверть России не может обойтись в ее решении без медицинской помощи. Какое там «дурное дело нехитрое»! Настолько хитрое, что оно не удается не десяткам, не сотням и даже не тысячам, а миллионам. Потому что, по статистике, бесплодием в наше время страдают 16–18 % супружеских пар во всем мире, а это, как нетрудно подсчитать, вот именно – миллионы людей. Нетрудно также и догадаться, что гораздо больший процент бесплодных пар ни в какую статистику не попадает, так как супруги по разным причинам не обращаются со своей проблемой к врачам.

– Так что правильно я сделала, что забеременела, – заключила моя неунывающая подруга, сообщив мне эти ошеломляющие цифры. – Подумаешь, у мужа зарплата маленькая! Люди за это дело последние деньги отдают и еще спасибо говорят, если повезет.

Как это обычно бывает, стоило мне только выяснить, что в мире, оказывается, существует какая-то глобальная проблема, как свидетельства ее существования посыпались словно из рога изобилия.

Буквально на следующий день после Дианиного рассказа я встретила на улице Марину, с которой недавно познакомилась на даче у друзей. Рожать она, правда, тогда не собиралась. Но вот при нынешней встрече выяснилось, что проблема беременности волнует ее не меньше, чем Дианку. Вернее, проблема не-беременности. Маринин единственный сын женился рано, чем, впрочем, ничуть не огорчил маму, которая, по какой-то необъяснимой для большинства ее ровесниц причине, в свои сорок «с хвостиком» уже мечтала иметь внуков.

– А чему вы удивляетесь? – объясняла Марина. – Ну что такого интересного в моей жизни? Каждый день одно и то же: дом – работа, работа – дом. Муж объелся груш. Сын, можно считать, отрезанный ломоть. Денег на приличный отдых нету, отпуск провожу на грядке. В моей ситуации внуки – это одно сплошное счастье и смысл жизни, – убежденно заявляла она.

И вдруг выяснилось, что никакого «сплошного счастья» Марине не предстоит. Во всяком случае, само собой, без труда и бесплатно, оно не наступит.

– Как все в моей биографии, – вздохнула она. – Нет, ну надо же так: ведь на девчонке женился, кто мог подумать? И не разженишься из-за этого, люди же мы, не приматы.

– Но ведь им по двадцать два года, – напомнила я. – Кто тебе сказал, что они бесплодная пара?

– Рассуждаешь, как неандерталец, – хмыкнула Марина. – Или как питекантроп. Они три года уже женаты. А к твоему сведению, если люди живут, не предохраняясь, год и беременность не наступает, то это считается бесплодием. По данным Американской ассоциации фертильности, – добавила она.

– По ассоциации чего? – еще раз проявила я свою неандертальскую дикость.

– Фертильности, – повторила Марина. – Плодовитости то есть. Самая, между прочим, авторитетная в мире организация. Я теперь на эту тему страшно образованная, лекции могу читать.

Тут я сообразила, что к миллионам, которым проблема бесплодия небезразлична потому, что лично они не могут зачать ребенка, следует приплюсовать еще примерно раз в восемь большее количество народу – например, родителей, бабушек и дедушек с обеих сторон. А есть ведь еще братья и сестры, и некоторые дяди и тети относятся к племянникам как к родным детям, и имеются близкие друзья, которым все подробности зачатия-незачатия докладываются ежевечерне по телефону… Что и говорить, число вовлеченных в проблему приобретало угрожающе массовый характер!

И тогда я задала себе еще один странный вопрос: а зачем, собственно, люди вообще заводят детей? До того как я – пусть и в качестве наблюдателя, но с большим вниманием – стала вникать в проблему бесплодия, вопрос этот мне совершенно точно и в голову не пришел бы. Как не приходит он в головы большинству людей, у которых дети получаются сами собою, без особенных размышлений. Разумеется, я не имею в виду тех монстров, которые рожают только потому, что вовремя не успели избавиться от беременности, а потом в лучшем случае оставляют ненужных младенцев в роддомах. Но и нормальные люди из моего окружения этим вопросом тоже, как правило, не задавались. Что значит, зачем их рожать? Ну, затем, что это естественно. Что деды и прадеды… испокон века… так уж заведено…

Но мало ли что было заведено испокон века, а в последнее время изменилось до неузнаваемости! Испокон века женщины сидели дома и единственным светом в окошке для них были мужья, без которых они шагу не могли ступить. А потом как-то незаметно оказалось, что женщины уже вовсю задействованы в трудовом процессе, что зарабатывают на себя сами, что могут себе позволить путешествовать, получать второе и даже третье образование, посещать ночные клубы, участвовать в экстремальных авторалли – одним словом, вести ровно такой же образ жизни, как мужчины. И если они при всем этом по-прежнему хотят иметь детей, то, вероятно, это стремление носит у них теперь не совсем или не только инстинктивный характер?..

Но вот какой именно характер оно носит, большинство «нормальных» людей объяснить затруднялись.

И только после того как я поговорила со многими парами, у которых «само собой» не получается, то поняла, какими разными могут быть мотивы, по которым люди хотят иметь детей. Видимо, дело в том, что всякое усилие требует осознания того, зачем ты его совершаешь. И чем серьезнее усилие, тем отчетливее бывает это осознание. А уж искусственное зачатие требует такого серьезного, такого последовательного и терпеливого усилия, что, прежде чем на него решиться, десять раз себя спросишь: а зачем мне, собственно, все это надо, не обойдусь ли я вообще без детей, раз их рождение связано с такими неимоверными сложностями?

И вот то, как люди отвечают себе на этот вопрос, оказалось настолько интересным, и даже не просто интересным, а показательным, что умолчать об этом было бы неправильно.

Оказалось, что в каждом из этих ответов, как в бесчисленных каплях воды, отражаются бесчисленные же миры, причем не только личные, но и социальные, и национальные. Да-да, национальные едва ли не в самой большой степени. Очень занимательная получилась этнография!

Необычное страноведение

О том, что существует своеобразное «деторожденческое страноведение», я узнала от Анны Сергеевны, давней знакомой моих родителей. Я и раньше-то считала ее женщиной приметливой и мудрой, а уж разговор на неожиданно заинтересовавшую меня тему убедил в этом окончательно.

Дочка Анна Сергеевны, Катя, десять лет назад окончила иняз. Девочка она была на редкость прилежная: когда ее однокурсницы только и думали, что о дискотеках, Катя готовилась к семинарам по своему обожаемому французскому. А когда на пятом курсе те же однокурсницы резко озаботились проблемой законного брака, Катю интересовали только лингвистические проблемы ее дипломной работы. Анна Сергеевна уже переживала, что девочка растет синим чулком и замужество окажется для нее делом непростым, потому что молодые люди предпочитают кого побойчее. И вдруг оказалось, что отличница Катя, ни секунды не забивавшая себе голову такой ерундой, как устройство личной жизни, обеспечила это самое устройство самым блестящим образом! Точнее, ничего она себе не обеспечивала – просто, как обычно, выполняла свой профессиональный долг. Но дело в том, что однажды этим профессиональным долгом стало сопровождение французского бизнесмена, приехавшего в Москву на какой-то свой бизнес-симпозиум. Организаторы этих симпозиумов часто обращались в иняз с просьбой присласть студентов-переводчиков. Дело-то выгодное: и детям практика, и платить можно поменьше. Но на этот раз тема симпозиума оказалась такой заумной, что поработать с французом можно было без опасений послать только отличницу Катю.

Когда через три дня после окончания мероприятия бывший подопечный позвонил Кате из Парижа и проговорил с ней час с лишним, ее мама чуть в обморок не упала от удивления. Когда звонки стали ежедневными, она стала расспрашивать Катю, кем работает ее знакомый. А когда через месяц он приехал в Москву снова, Анна Сергеевна дальновидно поинтересовалась, из какой он семьи…

И, как выяснилось, не ошиблась: через три месяца француз сделал предложение. К этому времени было уже ясно, что он влюблен по уши и что любовь взаимна. Правда, Анна Сергеевна все-таки беспокоилась: одно дело – сам Шарль с его любовью, а другое – его немаленькая семья, состоящая, кроме родителей и двух родных сестер, из множества теть, дядь, кузенов и прочих близких и дальних родственников. Ведь все это – определенные семейные традиции, притом, как выяснилось, традиции аристократические, и определенные представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, и определенные бытовые привычки…

Впрочем, уже через полгода Анна Сергеевна поняла, что волновалась она напрасно. Видно, Шарль влюбился в Катю не только сам по себе, но и как представитель своей семьи, взглядам и традициям которой она полностью соответствовала. Да и Катя сразу почувствовала себя во Франции как рыба в воде. Несмотря на то что финансовое положение мужа позволяло ей не работать никем и никогда, она вспомнила, что закончила в Москве художественную школу, и немедленно поступила на какие-то очень престижные дизайнерские курсы, которые закончила с таким же блеском, с каким начинала и заканчивала любую свою учебу. Потом друзья Шарля предложили ей разработать дизайн их новой квартиры, потом они рекомендовали ее владельцу небольшого кафе, и тот пришел в восторг от ее необычного проекта, потом… Одним словом, через несколько лет как-то само собой оказалось, что Катя – весьма востребованный и даже модный парижский дизайнер.

Ну, а Анна Сергеевна, которая всегда принимала горячее участие в дочкиной жизни, стала жить практически на две страны. И обе эти страны неплохо изучила. В числе изученных ею проблем оказалась, как выяснилось, и проблема деторождения.

– Когда два года назад Катя сказала, что ей пора рожать, я отнеслась к этому спокойно, – рассказывала мне Анна Сергеевна. – Пора и пора, почему бы в двадцать восемь лет не родить? Когда спустя всего лишь год дочка забеспокоилась оттого, что не беременеет, я только посмеялась. Мы ведь здесь уверены, что они там склонны поднимать панику из-за любой ерунды. Не забеременела, как только перестала предохраняться, – ничего страшного, не все сразу. Да и вообще, отчего такая суматоха? Что за трагедия, если у нее и не будет детей? Хочешь про стакан воды напомнить? – усмехнулась она, видимо, заметив тень несогласия, мелькнувшую по моему лицу. – Уверяю тебя, достаточно несколько лет пожить на Западе, чтобы понять несостоятельность этого мотива. Да, кстати, и не на Западе тоже. Мало, что ли, у нас одиноких стариков при живых детях? Ну а там, при их-то развитой социальной системе, огромное количество людей благополучно, в здравом уме, отправляются на старости лет в роскошные дома престарелых. И сопровождают их туда многочисленные дети и внуки, которые навещают потом разве что на Рождество. А стакан воды им подают специально обученные люди, что, уверяю тебя, куда лучше, чем выпрашивать этот стакан у потомства, которое считает тебя обузой. Я это не к тому, что родителям помогать неестественно, – уточнила она. – Помогать-то – как раз естественно. Но вот то, что дети – не обязательное условие и не гарантия помощи, то есть пресловутого стакана воды, – это для меня очевидно.

Все эти соображения Анна Сергеевна с такой же прямотой изложила однажды пожилому художнику, у которого дочка училась на этих самых дизайнерских курсах. За время Катиной учебы он проникся к своей русской подопечной самыми добрыми чувствами и стал желанным гостем в ее с мужем доме.

– И вот он-то, месье Самари, мне наконец глаза открыл, – продолжала Анна Сергеевна. – Когда он спросил, собирается ли Катя иметь детей, и я ему сообщила, что с этим возникли проблемы, а посему: будет – так будет, а не будет – так не будет, ничего страшного, – он пришел в ужас от такого моего отношения. Оказывается, в той среде, в которой Катя теперь живет, в среде верующих католиков-аристократов, отношение к отсутствию детей совсем не такое спокойное, как можно было бы подумать, наблюдая за их размеренной, удобно устроенной жизнью. И это еще мягко сказано! Семья без детей – это для них такой нонсенс, что даже социальный статус такой семьи резко понижается. Почему они вечно кого-то усыновляют? Конечно, и по доброте душевной, но не только. Дело именно в том, что семья без ребенка – это для них совершенный ужас и кошмар.

– Получается, материальные соображения, связанные с рождением детей, в этой среде вообще исключены? – уточнила я.

– Не то чтобы исключены – просто они там совсем иные, чем у нас. Обеспечивать свою старость принято самому, не перекладывая это на окружающих, в том числе и на детей. Да и почему это должно быть иначе в нормальном государстве? Но есть другое… Дело в том, что у каждого француза, который всю жизнь работал, а не валялся под мостом, к старости накапливается хотя бы небольшой капитал. Обычно, кроме некоторой суммы на счете, это бывает квартира в городе и домик на океане. И им очень важно, просто жизненно важно, чтобы все это перешло в кровно близкие руки. Они хотят передать свой скворечник не троюродному племяннику со стороны супруга, а собственному ребенку.

Может быть, этот мотив следовало бы считать только материальным. Но дальнейший разговор с Анной Сергеевной убедил меня в том, что это не совсем так.

– Это очень долгие деньги, вот в чем все дело, – объяснила она. – Они получены не в течение года и не в результате того, что ты убил соседа, вскрыл чужую дачу или купил по случаю тухлые сосиски, а потом продал их втридорога как свежие. Долгие деньги передаются не просто как деньги… Происходит передача навыков жизни, образа жизни и, извини за пафос, духовного строя и нравственности. Это тот самый газон, который триста лет подстригают не просто для того, чтобы под окнами росла красивая травка. Это гарантия того, что в стране не будет разрухи, которая, как известно, начинается в головах. Европейцы таким образом выстраивают свою голову, и это происходит именно за счет того, что вместе с материальными благами детям передаются определенные нравственные навыки жизни. Почему в Европе даже дети очень богатых людей в двадцать лет не сидят в дорогих ресторанах, как у нас на Тверской? Потому что они знают: им тоже надо выстраивать свою жизнь, как это делали их деды и прадеды. И они выстраивают ее сами. Ну, а потом умирают родители, какие-то деньги прибавляются к их уже выстроенной жизни, и только так образуется богатство. Такой вот материальный стимул для деторождения! – заключила она. – Но, конечно, там тоже есть множество людей, которые просто, без рассуждений, любят детей и воспринимают рождение каждого ребенка как Божий дар.

И, при всей убедительности ее аргументов в пользу передачи детям нравственного строя жизни вместе с материальными ценностями, это последнее из высказанных Анной Сергеевной соображений все-таки кажется мне главным…

Конечно, люди рожают детей не только потому, что они хотят кого-то любить и хотят быть кем-то – да не кем-то, а родными людьми! – любимыми.

Кто-то в самом деле видит в ребенке нечто вроде страхового полиса на старость.

Кто-то мечтает, что ребенок продолжит дело его жизни.

Кто-то не хочет ловить на себе косые взгляды досужих сплетниц: вот, мол, уже сколько лет живут, а – пустоцвет.

Кто-то надеется, родив, удержать мужа от ухода к любовнице.

Кто-то мечтает о том, как наступит лето и он вывезет свое дитя на прогулку в открытой колясочке, а дитя будет все такое хорошенькое, все в таких розовых или голубых рюшечках. (Да-да, не удивляйтесь, я знала немало женщин, обычно очень молодых и очень благополучных, которые объясняли свое желание иметь детей именно этим.)

Одним словом, мотивы для деторождения могут оказаться самыми неожиданными – в диапазоне от пафоса до идиотизма. (Что, впрочем, очень часто одно и то же.)

Но дело в том, что на все эти мотивы жизнь может ответить не менее неожиданным образом.

Подросшее чадо заявит: «Я вас не просил меня рожать и никаких денег вам не обещал, так что отстаньте от меня со своей старостью».

Сын физика-ядерщика, вместо того чтобы продолжать дело жизни отца, станет воздушным гимнастом в цирке.

Досужие сплетницы, исчерпав тему «пустоцвета», найдут себе новую – например, станут болтать о том, что ребенок у вас получился неудачный: уж ему год, а он молчит как рыба, небось больной.

С уходом мужа к любовнице ситуация и вовсе складывается в точности по истории, которую рассказывал старый еврей, переживший бомбежки Москвы в 1941 году: «Вот вы мне говорите: судьба… А я вам скажу, что такое судьба. Один мой приятель во время бомбежки всегда бежал в бомбоубежище, а другой оставался дома, хотя жил на последнем этаже. И что вы думаете? Судьба таки есть! Тот, который бежал в бомбоубежище, выжил. А того, который сидел дома, убило бомбой». Вот и с мужем, которого ребенок призван удержать, «судьба таки есть». Один мужчина уйдет к любовнице, несмотря ни на что, роди ему хоть десять детей. А другой, не будь ребенка, ушел бы, но ради ребенка останется. А после того как он останется, закон «таки судьбы» начнет работать дальше: может быть, все с ним у жены перемелется и сладится, а может, эта предусмотрительная дама сто раз задумается, нужна ли ей даже ради ребенка жалкая видимость семейной жизни…

Ну, а уж радость от голубых и розовых рюшечек и подавно полиняет очень быстро: например, как только мамаше станет понятно, что ребенок ночами кричит, и потому по утрам ей уже не до того, чтобы умиляться всякой ерунде.

И только любовь – самая обыкновенная, ничем рациональным не объясняемая любовь к ребенку – оказывается тем единственным мотивом, который не подведет никогда.

Но как же трудно смириться с мыслью, что эта любовь останется невостребованной, что она просто повиснет в воздухе, как улыбка Чеширского Кота!

А многие и не собираются с этим смиряться.

Конечно, наша жизнь, даже в последние лет двадцать, сильно переменилась. Конечно, сейчас гораздо больше людей, чем во времена моей молодости, испытывают трудности с зачатием. Кто его знает, почему это произошло: одни винят экологическую ситуацию, другие – генетически модифицированные продукты, третьи – резко возросшие психологические нагрузки и стрессы…

Но дело-то в том, что и наука ведь изменилась за эти «модифицированные» годы до неузнаваемости! Если тридцать лет назад диагноз «непроходимость маточных труб» звучал для большинства женщин приговором, потому что искусственное зачатие могли себе позволить, наверное, только султаны Брунея с их золотыми унитазами, то теперь картина выглядит совершенно иначе. Трудно найти в цивилизованном мире человека, который никогда не слышал бы про «детей из пробирки». И в обществе (во всяком случае, в цивилизованном обществе) давно уже произошло осознание того, что ничего экзотического в таких детях нет.

Некоторое время, кстати, бытовало мнение, будто бы «пробирочные» дети отличаются от «обычных» тем, что они, дескать, умнее, но чаще болеют. Однако первое же исследование, предпринятое для того чтобы выяснить, так ли это, показало: просто родители, которым дети достались дорогой ценой, больше над ними трясутся – отдают в самые-самые школы и укладывают в постель после первого же чиха; вот тебе и ум, вот и болезни. Так что абсолютная, всеми исследованиями подтвержденная идентичность «пробирочных» детей «непробирочным» не вызывает ни малейших сомнений. In vitro, то есть в этой самой пробирке, с 1978 года были зачаты более миллиона детей, которые давно уже выросли, родили собственных детей и забыли думать о своем «искусственном» происхождении.

И все это должно внушать людям, которые по каким бы то ни было причинам не могут зачать ребенка, оптимизм и только оптимизм. Ведь процедура отработана если не до совершенства (а что в нашей жизни можно считать совершенным?), то уж до состояния налаженного процесса – точно. Метод искусственного оплодотворения относится к числу тех методов, которые принято называть пошаговыми: когда известно, что надо делать вначале, что потом. И все-таки…

Нет, я не об отсутствии оптимизма! Наоборот: чем больше я разговаривала с людьми, имеющими отношение к проблеме бесплодия и искусственного зачатия – с врачами, с супружескими парами и одинокими женщинами, с родственниками этих пар и женщин, – тем больше убеждалась: банальность про терпение и труд, которые все перетрут, – это на самом деле не банальность, а вечная истина. Если люди очень захотят зачать ребенка, то скорее всего они этого добьются; именно к такому выводу я пришла.

Но в ходе всех этих разговоров, при чтении бесчисленных страниц, посвященных искусственному зачатию, я поняла и другое: эта проблема по какой-то загадочной причине вызывает просто-таки жгучий интерес у огромного количества людей, для которых она в практическом смысле, как принято говорить, «по жизни», совершенно неактуальна.

В чем же здесь дело?

А дело только в одном: в тайне.

Откуда что берется

– Знаете, – сказал мне врач-репродуктолог, с которым я разговорилась об искусственном зачатии, – ведь давно уже признано, что медицину невозможно считать наукой. Потому что в науке всегда известно: такая-то причина обязательно приведет к таким-то и таким-то следствиям. Следствий может быть пять, шесть, сто двадцать восемь, но они известны и предсказуемы. В медицине же любая причина может привести к бесчисленному количеству следствий, которых мы совершенно не в состоянии знать заранее. А уж в нашей отрасли медицины!..

И он был абсолютно прав. Вся репродуктология пронизана тайной так же, как и процесс зачатия вообще. Мы не знаем, как зарождается жизнь, вот в чем дело. То есть с помощью множества увеличительных приборов мы, конечно, неплохо изучили зачатие как биохимический процесс; уже изучен даже геном человека. Но по сути, по самому высшему счету, то неуловимое дуновение тайны, которым овеяна жизнь, окончательному изучению не поддается. Этот загадочный дух жизни действительно веет где хочет – и над постелью, в которой зачатие происходит само собою, и над пробиркой, в которой оно вроде бы подчиняется просчитанному усилию. И это, кстати, еще один аргумент в пользу того, что искусственное зачатие – вовсе не вмешательство человека в дела Бога или природы, как кому угодно. С помощью этого метода человек всего лишь берет под свой контроль способ доставки двух половинок жизни друг к другу. А уж как пойдет дальше эта непредсказуемая жизнь, как поведут себя две эти половинки, можно только догадываться. И загадка эта поувлекательнее самого захватывающего детектива!

Ну почему у всех это происходит по-разному?

Почему одна женщина лечилась-лечилась, всякую надежду потеряла, а потом кто-то ей посоветовал съездить в Индию и окунуться в воды Ганга, она съездила (воды оказались до того грязными, что она до сих пор не может об этом вспоминать без содрогания) и через месяц забеременела?

А ее подруга, вдохновленная примером, тоже окунулась в этот самый Ганг, но, кроме неизвестной заразы, которую потом полгода лечила в Институте паразитологии, ничего оттуда не вынесла, а потом плюнула на бабскую болтовню, вместе с мужем «сделала пробирку» – и родила преотличных двойняшек.

А еще одна женщина «делала» эту самую пробирку одиннадцать (!) раз без результата, хотя все исследования показывали, что они с мужем вполне здоровы, потом мужу все это надоело, и он ушел к другой, а она с отчаяния переспала буквально с первым встречным – и после единственной этой отчаянной ночи забеременела.

Тайна, однако.

Вот и наука так прямо и говорит: тайна. Ученые, изучающие бесплодие, называют десятки женских и мужских факторов, из-за которых оно наступает. А у 5 % бесплодных пар, говорит наука, причина бесплодия так и остается невыясненной… Посчитайте-ка, сколько людей живут, овеянные этой неразгадываемой тайной жизни?

Впрочем, этим не поддающимся объяснению процентам врачи отнюдь не заявляют: «Вы, знаете ли, являетесь непонятным феноменом, а посему детей у вас не будет». Очень может быть, что и будут! В какой-то момент умный человек (а среди врачей этой специальности глупых мало) просто начинает действовать по принципу Наполеона, то есть перестает праздно выяснять все причины. Знаете, наверное, какая история была с Наполеоном? Как он удивился, что войска не приветствуют его артиллерийским салютом, и спросил своих генералов о причине. «Причин много, – ответили генералы. – Во-первых, кончились снаряды…» «Достаточно», – сказал Наполеон.

Так вот: врачи рекомендуют сказать «достаточно» максимум после двух лет лечения бесплодия различными методами. То есть мужчина и женщина, конечно, могут подождать еще лет двадцать: вдруг само собой как-нибудь зачнется? (Такое, кстати, тоже бывает.) Но если они привыкли не то чтобы совсем не надеяться на чудо, а просто… А просто на своей шкуре ощутили верность пословицы: «На Бога надейся, но и сам не плошай», – то они применяют эту великую пословицу к очередной сфере своей жизни – к зачатию.

Это – возможно. Никто не утверждает, что это легко. (А многое ли в нашей жизни дается легко?) Но еще меньше есть оснований утверждать, что это невыполнимо.

Оптимизм, терпение, удача – вот три кита, опираясь на которых люди добиваются того, чего хотят. Но самое первое усилие, которое они должны для этого совершить: они должны осознать, что это возможно.

Можете смеяться, но зачатие ребенка начинается… в голове. Я и сама посмеялась, когда услышала, как какая-то женщина говорила своей грустной подруге, которую она привела в клинику репродукции: «Ты не беременеешь, потому что слишком тоскливо об этом думаешь!» Но смеялась я ровно до той минуты, пока не прочитала, что лютеинизирующий и фолликулостимулирующий гормоны, которые отвечают за созревание в женском организме фолликула и начало овуляции, то есть за самую первую стадию рождения яйцеклетки, а значит, и за возможность зачатия в принципе, изначально, – так вот, эти важнейшие гормоны с мудреными названиями вырабатываются именно гипофизом, то есть в головном мозге. То же самое происходит у мужчин: гормоны, отвечающие за образование спермы, вырабатываются у них все там же – в гипофизе головного мозга.

Вот и смейся после этого над парадоксальными утверждениями, связанными с зачатием! Да все оно – сплошной парадокс.

И забывать об этом ни в коем случае нельзя. Я говорю об этом не случайно. Дело в том, что все без исключения люди, лечившиеся от бесплодия, отмечают одну особенность душевного состояния, которое они в процессе этого лечения испытывали…

В любой клинике, которая занимается репродукцией человека, мужчине и женщине подробнейшим образом расскажут, что, как и когда они должны делать. Врачи назовут все труднопроизносимые названия – гормонов, лекарств, процедур, – которые те захотят узнать. И в какой-то момент этих мужчину и женщину почти наверняка охватит уныние… Потому что им покажется, что зачатие – это дело сугубо медицинское. Возможно, они даже испытают из-за этого тоску, которую испытывает всякий нормальный человек, когда он понимает, что его жизнь – это сплошная лечебная процедура. И вот в такой-то момент они и должны сказать себе: это неправда! То, чем мы занимаемся, пусть даже и в клинике, это не процедура, а великая тайна! Одна, извините за пафос, из величайших тайн жизни. Как любовь, например. Или как состояние необъяснимого счастья. (Кто его, между прочим, знает, счастье, – может, оно тоже зарождается где-то в недрах головного мозга в виде известных и еще неизвестных науке гормонов? И отчего, в связи с какими внешними процессами?..)

Одним словом, не надо слишком погружаться в недра медицины. И я очень старалась, чтобы моя книжка не заставляла это делать. Ну что вам пользы, если вы выучите десяток высоконаучных терминов? Известно ведь, что человеческий мозг (тот самый, с гормонами) усваивает только десятую часть информации, которая в него поступает. Очень вам надо, чтобы эта усвоенная десятая часть сплошь состояла из непроизносимых слов?

Мне, во всяком случае, этого совсем не хотелось. Потому что, изучая проблему искусственного зачатия – а изучала я ее подробнейшим образом, не только читая материалы по теме и беседуя с врачами, но и общаясь со множеством людей, в том числе близких друзей, для которых она на какое-то время стала главной проблемой жизни, – я была совершенно потрясена. Но отнюдь не умными названиями, а совсем другим: тем, как много неожиданного, захватывающего, необъяснимого, просто фантастически интересного с этой проблемой связано. О «деторожденческой этнографии» я уже упоминала. А есть ведь еще «деторожденческая религия», есть таковая же этика… Есть множество индивидуальных случаев, а попросту говоря, неповторимых судеб, которые так или иначе связаны с искусственным зачатием.

Некоторые из этих судеб я наблюдала буквально воочию. В частности, судьбу моей близкой подруги Наташи. Я училась с ней в аспирантуре, а это – кто знает по себе, не даст соврать! – не менее прекрасные годы, чем незабываемая пора студенчества. Потом Наташа уехала в родное Иваново, сопровождаемая предостережениями друзей не стать очередной жертвой этого «города невест». Кто мог тогда знать, что эти шуточные пророчества сбудутся? Умная, домовитая, добрейшая Наташа не только не вышла замуж, но, как выяснилось, не смогла и забеременеть, когда, подобно многим женщинам, решила родить ребенка «для себя»…

Обо всем этом она рассказала мне, приехав во время летних каникул в Москву (а дружба наша продолжалась все время после окончания аспирантуры, благо Иваново сравнительно близко от столицы) и обратившись с неожиданной просьбой: найти ей квартиру месяца на два-три.

– Понимаешь, – сказала Наташа, – я поняла: или сейчас, или никогда. У меня осталась последняя попытка, это надо осознавать. И я осознаю. Может, если бы у меня был муж – ну, или не муж, а постоянный интимный партнер, с медицинской точки зрения, это ведь все равно, – было бы проще: за год врачи как-нибудь разобрались бы, почему я не беременею. Но в моей ситуации разобраться они не могут… Я даже искусственную инсеминацию уже делала, – словно какую-то неприличную тайну, поведала она. – То есть донорской спермой меня оплодотворяли. И ничего не получилось. А почему, никто не понимает. Все у меня вроде бы в порядке…

В общем, Наташа явно попадала в те пресловутые проценты людей, причина бесплодия которых остается невыясненной. Но ребенка-то она хотела! И, по правде говоря, отсутствие ребенка у такой женщины, как Наташа, казалось мне даже большей несправедливостью судьбы, чем отсутствие у нее мужа… Очень уж хорошо она приспособлена для материнства, причем не столько из-за домовитости своей, сколько из-за доброты и самоотверженности.

В общем, я немедленно познакомила ее с Мариной – той самой, которая готова была читать лекции по вопросам фертильности. Лекции она Наташе, естественно, читать не стала, а вот в клинику репродукции человека, где наблюдались ее «детки», то есть сын с невесткой, сразу же отвела.

И тут – как все-таки тесен мир! – произошло вовсе уж невероятное событие. Дело в том, что сама я интересовалась проблемой женского бесплодия лишь однажды: когда это было мне необходимо по сюжету моего романа «Последняя Ева». Героиня этого романа решила расстаться с нелюбимым мужем, когда увидела, как он радуется тому, что она не может забеременеть. Для того чтобы прояснить медицинскую сторону вопроса, то есть узнать самую простую причину, по которой женщина «за тридцать» может надеяться на беременность только с помощью пробирочного зачатия, – я и обратилась к врачу-репродуктологу Виктору Андреевичу. Уж не помню, кто дал мне его телефон.

– Вас какие факторы бесплодия интересуют? – узнав о причине моего звонка, немедленно оживился Виктор Андреевич. – Только женские, или мужские тоже? Или вот еще можно поподробнее описать цервикальный фактор. Очень интересно получится!

Представив, как интересно получится, если я примусь живописать в романе какой-то неведомый цервикальный фактор, от подробностей я вежливо отказалась.

– Ну, тогда напишите, что у нее непроходимость фаллопиевых труб. – Голос у Виктора Андреевича сразу поскучнел. – Просто и понятно. А зря! Бесплодие – интереснейшая тема, между прочим. Увлекательное было бы произведение.

Спорить с ним я, разумеется, не стала. Да и о разговоре этом как-то позабыла. До тех пор, пока Наташа не назвала мне имя-отчество-фамилию врача, который взялся ее вести в клинике репродукции. Как нетрудно догадаться, им оказался тот самый энтузиаст, который готов был рекомендовать интереснейшие проблемы бесплодия для описания в романах и даже, я подозреваю, на спичечных этикетках.

Что ж, в Наташином случае такой живой интерес доктора к своему делу можно было только приветствовать. Тем более что Виктор Андреевич оказался для меня просто кладезем полезной информации. Он охотно согласился побеседовать о проблемах бесплодия для вот этой самой книжки и рассказывал о них так, что впору было писать поэму.

Но поэму я писать все-таки не стала. А хотелось мне написать такую книжку, которая…

Практически все мои знакомые, когда узнавали, какую книжку я вдруг взялась писать, удивлялись и говорили: «Ведь ты не врач, как же ты будешь давать советы на медицинскую тему?»

Меньше всего мне хотелось давать какие-то советы. Потому что я глубоко убеждена: советы на медицинские темы действительно имеет право давать только врач, и в каждом случае эти советы будут разными; никаких универсальных советов на все случаи жизни в медицине не существует.

Но дело в том, что я давно заметила: любая мало-мальски существенная проблема – неважно, медицинская она или, к примеру, кулинарная, – в какой-то момент обязательно переходит на уровень женских разговоров. Обычно говорят: «Опускается на уровень женских разговоров», – но вот в том, что именно опускается, а не наоборот, я как раз сомневаюсь. Женские разговоры – это ведь не то же самое, что бабская болтовня. И утверждение о том, что все женщины обожают обсуждать какие-то глупости, вполне можно оставить на совести тех мужчин, которым не повезло с самореализацией.

На самом же деле женские разговоры часто становятся своеобразной лакмусовой бумажкой, с помощью которой проверяется жизнеспособность разнообразных тем и идей. Если они взволновали женщин настолько, что те готовы посвящать им свое время, свою пытливость и даже страсть, то, скорее всего, эти темы и идеи прочно укоренены в жизни.

Вот такой, прочно укорененной в жизни, показалась мне тема искусственного зачатия. Потому что интерес и волнение, которые она вызывала у самых разных женщин, да и у мужчин тоже, действительно были очень сильны.

Так и получилась эта книжка – своего рода женский разговор.

Мне хотелось, чтобы этот разговор помог понять, через что проходят двое, после того как осознают, что для зачатия ребенка им придется приложить особое усилие.

Каким будет это усилие? К чему эти люди должны быть готовы? Кто им поможет это усилие совершить? От чего они, возможно, впадут в отчаяние и от чего наверняка проникнутся воодушевлением? Что дастся им трудно, а что – неожиданно легко?

Из последовательных попыток ответить на эти вопросы и состоит книжка о том, КАК ЗАЧАТЬ РЕБЕНКА.

И все-таки о женщине

Времена, когда бесплодие считалось исключительно женской проблемой, ассоциируются в сознании современного человека со словом «мракобесие». Естественно, если речь идет о нормальном человеке, который, правда, встречается гораздо реже, чем хотелось бы. Помнится, герой чеховского рассказа «Дом с мезонином» впадал в уныние, когда слышал рассуждения деревенских баб: ребеночек, дескать, кричит оттого, что криксу увидал. Дело было в девятнадцатом веке, но людей с таким уровнем сознания достаточно и сейчас. И живут они не только в деревнях, и воззрения их распространяются не только на проблемы детского крика, но на все вопросы бытия, в том числе на бесплодие… Но вот честное слово: пусть с людьми подобного развития считаются политики, когда готовят свои предвыборные кампании! Им иначе нельзя, поскольку и пещерные люди, раз уж они живут на определенной территории, являются избирателями. А нам при размышлении о том, отчего бывает бесплодие, нет необходимости учитывать чьи-то пещерные взгляды.

Так что будем считать: времена, когда в отсутствии детей была «виновата» исключительно женщина, миновали вместе со Средневековьем. Именно тогда мужчина мог попросту выгнать жену из дому, если она в течение трех лет не родила. Сам же он считался бесплодным только после того, как детей у него не получится в трех браках…

Так что рыдания на тему: «Это у меня, несчастной, в наказание за грехи деток нету!» – лучше сразу оставить. Грехи есть у каждой женщины, кто бы спорил (как, впрочем, и у каждого мужчины), но лучше все-таки, не забывая о грехах, поискать и другие причины бесплодия.

Это вовсе не праздный призыв, уверяю вас! Потому что многие женщины, сообразив, что отсутствие детей в их браке явно затянулось, впадают просто-таки в исступление. Причем чем духовнее дама, тем экзотичнее оно может оказаться. Помню, одна моя знакомая филологиня приводила в качестве аргумента строки Пастернака из «Доктора Живаго» – те, в которых поэтически переосмысливаются слова, обращенные Христом к бесплодной смоковнице: «О как ты обидна и недаровита!»

– Слышишь – недаровита! – восклицала ученая женщина. – Думаешь, можно жить с сознанием того, что ты бездарна и жизнь твоя прошла зря?!

Зря или не зря прошла жизнь женщины, у которой не было детей, можно поспорить. Но то, что с бездетностью связано сложное и многоплановое ощущение – от недовыполненного жизненного предназначения до неудовлетворенного женского любопытства, – это бесспорно. И нет ничего странного в том, чтобы это свое ощущение анализировать.

Только, повторяю, лучше будет, если женщина станет сочетать этот духовный анализ с более приземленной вещью: с визитом к врачу и проведением тех не слишком духовных анализов, которые он назначит.

В том, что обследоваться предложат не только женщине, но и ее партнеру, можно не сомневаться. Современная наука ведет речь именно о бесплодии пары, и это не дань модному феминизму и не одно лишь признание того, что факторов мужского бесплодия тоже много. Во-первых, кроме чисто женских и чисто мужских факторов, существует понятие сочетаемости пары. И что это такое, вообще-то можно только догадываться… Есть, конечно, анализы, которые позволяют немного приоткрыть завесу этой тайны, но и их можно считать лишь малой толикой разгадки. Ну а во-вторых, есть и более простое объяснение того, почему исследования должны быть обоюдными: в бесплодной паре, как правило, проблемы имеются и у женщины, и у мужчины.

И все-таки сам процесс обследования такой пары – внятный, поэтапный, многократно опробованный – был разработан именно женскими врачами, гинекологами. Может быть, просто потому, что инициатором обследования является, как правило, женщина. Именно она начинает тревожиться, если не беременеет, и именно она прилагает максимум усилий для того, чтобы подвигнуть на путь к врачу своего мужчину.

Поэтому – сначала о женщине. Что происходит в той сфере ее жизни, которую принято скучно называть репродуктивной функцией?

Как это устроено

К сожалению, глухая скука – это главное чувство, которое охватывает большинство людей, неважно, мужчин или женщин, когда они читают о том, как устроена женская репродуктивная система. (Справедливости ради надо заметить, что и чтение об устройстве системы мужской тоже как-то не захватывает.) Обычно оказывается достаточно прочитать слово «овуляция», чтобы утратить всякое желание вникать в процесс того, что и почему происходит в женском организме для зачатия ребенка.

И я не была в этом смысле исключением. Но ровно до тех пор, пока знакомый врач-репродуктолог, тот самый Виктор Андреевич, который сообщил мне ошеломляющую новость о том, что медицину вообще невозможно считать наукой, – не предложил мне взглянуть на яйцеклетку под микроскопом. Правда, в эмбриологическую лабораторию он меня не пригласил – присутствие там посторонних, оказывается, категорически запрещено из-за сугубой стерильности и конфиденциальности, – но, и будучи запечатлена на DVD, яйцеклетка выглядела как живая.

И зрелище это оказалось таким впечатляющим, что сравниться с ним могло, наверное, только северное сияние!

Яйцеклетка, извлеченная из женского организма для искусственного оплодотворения, была окружена необыкновенной красоты короной. Вся эта корона сияла и переливалась такими чистыми цветами, которых не увидишь даже в радуге.

– Красиво? – В голосе Виктора Андреевича звучала гордость, как будто яйцеклетка являлась предметом лично его кропотливого труда. – Это фолликулы сияют. Их вокруг каждой яйцеклетки несколько десятков тысяч. Так и называются: «лучистый венец яйцеклетки».

Честное слово, картина заслуживала того, чтобы иметь такое поэтическое название!

Радужно сияющие фолликулы подтверждали тот статус, которого яйцеклетка явно достойна: статус чуда. Потому что никак иначе невозможно назвать явление, лежащее в основе жизни.

После этого необыкновенного зрелища ни один термин, связанный с зачатием, уже не показался мне скучным. Вот эти самые радужные фолликулы – они ведь как раз и имеют самое прямое отношение к процессу с устрашающим медицинским названием «овуляция». А как прекрасны! Мне кажется, есть смысл хотя бы в благодарность за их красоту немного помучить себя терминологией. Потому что без представления о том, что же все-таки происходит в фертильном, то есть плодовитом, женском организме, невозможно понять, отчего и на каких этапах в нем возможны сбои. То есть невозможно понять, отчего бывает бесплодие.

Итак, овуляция – это процесс, во время которого в одном из двух женских яичников (они расположены по обе стороны от матки, внизу живота, и об этом, между прочим, женщине стоит помнить даже в романтической обстановке ночного свидания, когда она, к примеру, собирается в обнимку с любимым посидеть на холодных камнях) созревает яйцеклетка. Одна-единственная из сотен тысяч, которые с самого рождения в каждом яичнике находятся. Впрочем, исключения – когда в одном цикле созревают две или даже больше яйцеклеток, – тоже бывают. Это приводит к многоплодной беременности, то есть к двойняшкам, тройняшкам, четверняшкам.

Уже в самом существовании яйцеклеток есть своя интрига. Дело в том, что их количество в женском организме не пополняется в течение всей жизни. То есть что дано девочке при рождении, то женщине на всю жизнь, значит, для деторождения и отпущено. Да еще какое-то количество яйцеклеток погибнет до наступления первой менструации. Но и выживших останется в яичниках здоровой женщины немало – около трехсот тысяч!

Если только одна из сотен тысяч яйцеклеток созревает в одном яичнике в течение менструального цикла, то нетрудно подсчитать, что за свою жизнь женщина «пускает в работу» всего лишь триста-четыреста яйцеклеток (именно столько менструальных циклов она переживает) из трехсот тысяч, данных ей природой. А рожает среднестатистическая женщина из развитой страны и вовсе только двух-трех детей… Ну, что толку подсчитывать коэффициент полезного действия женского организма! Мал он или велик, а процесс идет с волшебной отлаженностью.

Как только именно эта, единственная из трехсот тысяч, яйцеклетка почему-то оказывается избранной для созревания именно в этом менструальном цикле, – в головном мозге, а точнее, в его гипофизе, начинает вырабатываться гормон под названием ФСГ (фолликулостимулирующий гормон). Название опять-таки скучное, но действие гормона потрясающее. Так что, если хотите, то называйте его для себя как-нибудь поинтереснее – жизнестимулирующим, что ли. По сути, с помощью этого гормона мозг говорит женщине: «Ты готова стать матерью – будь ею!»

Помните, как эксперименты на гипофизе привели булгаковского профессора Преображенского к созданию Шарикова? Вот и миллионы живущих на Земле женщин каждый месяц «с подачи» все того же гипофиза могут создать живое существо. Да не Шарикова какого-нибудь, от которого одно мученье котам и согражданам, а, например, Леонардо да Винчи. Могут, правда, все-таки произвести на свет очередного Шарикова или вообще никого не произвести…

Кто там впоследствии родится, неизвестно, а пока под воздействием ФСГ в яичнике начинает расти фолликул – мешочек, в котором находится яйцеклетка. Его диаметр в начале цикла равен четырем-пяти миллиметрам, но уже через две недели он увеличивается в двадцать раз. В середине цикла, то есть примерно через двенадцать дней, мозг подает женскому организму второй сигнал – гипофиз «выбрасывает» еще один гормон под названием ЛГ (лютеинизирующий гормон). Это значит, что в течение следующих тридцати шести часов фолликул порвется и готовая к оплодотворению яйцеклетка выйдет наружу. Как хотите, а сказка о Спящей красавице появилась не случайно!

Правда, и прекрасный Принц, то есть, попросту говоря, сперматозоид, должен не опоздать – появиться ровно в ту минуту, когда красавица-яйцеклетка будет готова его принять. Причем преждевременное его появление так же не имеет смысла, как и опоздание.

Вот и вся овуляция: зрелый фолликул разрывается, яйцеклетка выходит из него и попадает в маточную трубу, где возможно ее свидание с единственным сперматозоидом – самым активным из миллионов проникших в женский организм во время любви или обыкновенного секса; у кого как. (Говорят, правда, что сперматозоиды, выработанные организмом влюбленного мужчины, гораздо более подвижны, чем те, которые появляются в результате обычного физиологического процесса – сексуального контакта.)

Маточная труба соединена с яичником специальными бахромками, которые похожи на распустившийся цветок. Его-то венчиком и захватывается яйцеклетка, чтобы попасть точно по назначению – к месту зачатия. Ну, а шустрый сперматозоид не зевает: он проникает в яйцеклетку, оплодотворяет ее, и зачатие совершается. Яйцеклетка сразу же начинает делиться, образуя эмбрион, который через семь дней добирается наконец до матки.

Но не надо думать, что гормональная буря уже завершена. На месте разорвавшегося фолликула, из которого вышла яйцеклетка, образуется в это время так называемое желтое тело, которое вбрасывает в организм очередную порцию важнейших женских гормонов, прогестерона и эстрогена. Кстати, в регуляции желтого тела и выработки этих гормонов участвует лютеинизирующий гормон (ЛГ). Все это необходимо для того, чтобы подготовить эмбриону «постельку» в слизистой оболочке матки – эндометрии. Эмбрион прикрепляется к ней – этот процесс называется имплантацией, – и наступает беременность. (Ну, а если беременность не наступает, эндометрий просто отторгается и выходит из организма в виде менструации.)

А теперь представьте, какое количество сбоев может произойти во время этого слаженного, просто-таки симфонического процесса! Не выбросился нужный гормон, или выбросился, но не вовремя, или в недостаточном количестве, или маточная труба почему-то спазматически сжалась (это вполне может произойти из-за стресса – начальник, к примеру, накануне отругал – или просто из-за того, что женщине неприятен ее партнер) и сперматозоиды в нее не проникли, или проникли, но рано, когда яйцеклетка туда еще не вышла, или… Одним словом, женское бесплодие может оказаться связано с любым этапом этой гениальной симфонии, а возможно, еще с какими-нибудь тайнами, о которых мы пока даже представления не имеем.

В общем, как подумаешь, сколько случайностей, неожиданностей и неясностей содержит в себе женский организм, так просто оторопь берет.

Однако несмотря на все эти неожиданности и неясности, шансы забеременеть у здоровой женщины 20–30 лет (потом фертильность снижается) составляют при отсутствии предохранения примерно 20–25 % ежемесячно. Примерно у 30 % здоровых супружеских пар беременность наступает в первые три месяца совместной жизни, еще у 60 % – в течение следующих семи, у остальных 10 % – через одиннадцать-двенадцать месяцев. Поэтому, если беременность не наступает в течение года, врачи ставят диагноз «бесплодие».

Ничего радостного в этом диагнозе супруги обычно не находят. Даже если они и не собирались иметь детей в первый же год совместной жизни, им все-таки бывает неприятно узнать, что вместо осознанного решения перенести беременность «на попозже» они имеют дело с какой-то патологией.

Диагноз этот хорош только тем, что в нем еще нет окончательности. Ну да, беременность не наступает, хотя пара и не предохраняется. Но это вовсе не значит, что она не может наступить вообще. Возможно, дело лишь в том, что в состояние организмов обоих партнеров надо внести некоторые коррективы. Возможно также, что эти коррективы окажутся совсем небольшими.

Но чтобы понять, что же именно надо делать, для начала следует просто посетить врача и пройти обследование, состоящее из нескольких этапов. При этом мужчина будет «задействован» меньше: кроме обычных анализов крови и микрофлоры ему предложат сделать спермограмму, то есть, как нетрудно догадаться, исследование спермы. А вот обследование женщины, которая хочет понять, почему она бесплодна, окажется, к сожалению, более утомительным.

Каким же?

Не думать о медицине

А о чем же еще думать, как не о медицине, когда приходишь к врачу, проходишь осмотр, сдаешь анализы? Сомнительный какой-то совет!

Может быть, для кого-то и сомнительный, а для меня несомненный. Более того – спасительный. Да, я совершенно убеждена в том, что о медицинской стороне вопроса не надо думать ни в каком случае, даже если дело касается не возможности иметь ребенка, а, например, состояния почек. Не знаю, может быть, у кого-то улучшается настроение, когда он погружается в дебри медицинских терминов и диагнозов, но мне всегда становилось легче, то есть просто физически легче, как только я вообще переставала о них думать. Вот не думала, и все! А думала о том, для чего мне, собственно, и надо было вылечить те же самые почки: о том, как буду вместе со всеми купаться в речке, которая протекает рядом с дачей, и ничего у меня при этом не будет болеть. Если для этого надо пройти такие-то и такие-то процедуры и принять такие-то и такие-то таблетки – приму. Но о медицинской стороне вопроса пусть все-таки думает врач. А я уж как-нибудь о приятной речной прохладе…

По-моему, эта ненаучная методика тем более верна, если речь идет о беременности. Как ни говори, а этот процесс заметно отличается от лечения почек. Жизнь и судьба с ним связаны, так стоит ли подменять жизнь и судьбу медицинскими терминами?

В начале обследования женщине назначат исследование гормонов. Для этого придется несколько раз в течение месяца сдать натощак кровь из вены. Помните ведь, какая изящная гормональная игра идет в женском организме, когда в нем предполагается беременность? Естественно, врачам необходимо знать, все ли гормоны, необходимые для этой игры, у женщины имеются.

И, наконец, ей предстоит, пожалуй, самая неприятная процедура: исследование состояния матки и проходимости маточных труб. Его делают после того, как возьмут на анализ мазок и убедятся в отсутствии воспалительного процесса. Если же таковой процесс обнаружится, сначала вылечат его, а уж потом займутся всеми остальными исследованиями.

Первое исследование маточных труб делается с помощью УЗИ. Оно, как нетрудно догадаться, совершенно безболезненно и обычно бывает весьма информативно, то есть позволяет увидеть многие нарушения в женской репродуктивной системе: врожденные патологии матки и яичников, миому, эндометриоз, наличие и размеры фолликула и яйцеклетки. Но, например, спайки в трубах с его помощью не выявляются. Поэтому врач и назначает рентгеновское исследование маточных труб и, во многих случаях, лапароскопию. Вот эти-то процедуры обычно и вызывают у женщин настоящий ужас, из-за которого многие склонны вообще отказаться от лечения бесплодия.

Приятного во всем этом, что и говорить, мало. Хотя в приличных клиниках рентген труб проводится под легким наркозом, но при наличии в трубах спаек неприятные ощущения все-таки могут возникнуть. А лапароскопия – это и вовсе эндохирургическая операция: в брюшную полость с помощью тонкой иглы вводят зонд с оптическим приспособлением. Через этот зонд осматривают яичники, трубы и матку, а в случае необходимости проводят хирургическое лечение: рассекают спайки в трубах, снимают капсулы с яичников, даже удаляют миому матки.

Раньше считалось, что, не попробовав сделать трубы проходимыми с помощью лапароскопии, вообще нельзя приступать к следующей стадии лечения бесплодия – к искусственному оплодотворению. Но сейчас ситуация изменилась: у врача есть право обойтись без лапароскопии, если он уверен, что она не принесет результата.

И вот тут-то необходимо сделать важное отступление. Хотя, правда, считать его отступлением все-таки неправильно… Потому что оно связано с такой важнейшей вещью, как выбор врача.

Быть умнее, чем кошка

Как нетрудно догадаться, выбор врача – это вообще важнейшее условие любого лечения; бесплодие в этом смысле не исключение. Ведь, несмотря на то что обследования и процедуры вроде бы известны и расписаны поэтапно, каждый понимает, как много значат опыт и интуиция врача, который все эти процедуры проводит. В случае с бесплодием эти качества – опыт и интуиция – могут оказаться особенно актуальными.

Дело в том, что все необходимые обследования и исследования (как женщины, так и мужчины) длятся около трех месяцев. После того как будет назначено и проведено лечение, некоторые из этих исследований придется повторить. Поэтому в течение примерно четырех-шести месяцев грамотный врач обычно бывает в состоянии понять, в чем состоит причина бесплодия. Или – понять, что он этого понять не в состоянии… И вот тогда-то он должен принять решение: что лучше и правильнее, продолжать лечение последовательно, процедура за процедурой, или, «перескочив» через некоторые этапы, сразу предложить искусственное оплодотворение?

Решимость, конечно, потребуется не только от врача, но и от пациентов. Точнее, от пациентки: честно говоря, мне не приходилось слышать ни об одном случае, когда мужчина, даже самый продвинутый, незакомплексованный и обладающий ангельским терпением, захотел бы лично решить, надо его жене делать рассечение спаек или не надо. Обычно женщина решает это сама вместе с врачом.

Итак, о враче. Как его выбирают?

Да, собственно, никаких особенных рекомендаций здесь не существует. Врача для лечения бесплодия выбирают ровно так же, как и для всякого другого лечения. Есть всего лишь два способа: положиться на судьбу, обратившись к первому попавшемуся – по месту жительства, по информации из Интернета, – или выбрать врача по рекомендации знакомых; ничего нового человечество еще не придумало.

И хотя второй способ вроде бы выглядит надежнее, на самом деле оба имеют равное количество плюсов и минусов. Помните ведь, что медицина – это не вполне наука, потому что одно и то же действие имеет в ней разные последствия? Кто даст гарантию, что то, что помогло вашим знакомым, поможет и вам? Очень может быть, что не поможет. Врач может и не найти для вас правильный способ лечения, несмотря на самые лучшие рекомендации, которые дают этому врачу ваши друзья.

К сожалению, вообще все «медали» лечения от бесплодия имеют по две стороны. Вроде бы надо обращаться в клинику, которая работает как можно больше лет, но очень может статься, что с годами в стиле работы этой клиники появился не только опыт, но и то, что попросту принято называть пофигизмом. Значит, лучше обращаться в клинику новую, недавно открытую, положившись на желание ее врачей и руководства приобрести отличную репутацию? Но ведь одного лишь молодого энтузиазма может оказаться мало, и выяснится, что именно в вашем случае предпочтительнее был бы не энтузиазм, а опыт…

Честное слово, я поостереглась бы дать здесь однозначный совет. Иногда мне кажется, что решение вообще может быть только таким, какое «озвучил» профессор, к которому пришла на консультацию моя сорокалетняя подруга Наташа. Профессор долго изучал ее дрожащий от ужаса организм на УЗИ, долго вчитывался в результаты других ее анализов, долго диктовал медсестре свои рекомендации по лечению, а потом вдруг сказал:

– А вообще, если есть у тебя бабское счастье – родишь. Нету – не родишь. Ну, оно у тебя, по-моему, есть, – добавил он, вглядевшись уже не в листочки с медицинскими записями, а в Наташины изумленные глаза.

Такая вот диагностика.

Но кое-какие объективные факторы при выборе клиники, в которой люди намерены лечиться от бесплодия, они все-таки учитывают.

Во-первых, сразу решают для себя, как далеко намерены зайти в своем лечении. Если всего лишь хотят, чтобы врач выписал какую-нибудь таблеточку – авось поможет, а не поможет, значит, не судьба, – это одно. Если же готовы на все этапы лечения, вплоть до пробирки, то есть до искусственного оплодотворения, – это уже другое. Мне кажется, лучше выбирать того врача и, соответственно, ту клинику, в которой могут провести необходимое лечение в полном объеме: от первого обследования до пробирки. Но вместе с тем я понимаю, что подобным советом могут в нашей стране воспользоваться лишь жители столицы и нескольких больших городов, в которых имеются соответствующие медицинские центры, занимающиеся репродукцией человека. А центров таких, к сожалению, не так уж много. Поэтому люди, которые не имеют возможности посещать их после работы или в обеденный перерыв, разбивают свое лечение на несколько этапов: сначала – поближе к дому – все, что можно сделать до «пробирки», потом – сама «пробирка».

Но, собственно, это не влияет на то, какие требования они предъявляют к клинике, в которую обращаются на любом из этапов, если, конечно, это не обычная женская консультация по месту жительства. (В которой, кстати, тоже вполне могут работать хорошие врачи; уж как повезет.)

Итак, во-вторых, эти люди не стесняются внимательно изучить лицензию лечебного учреждения. В ней должны быть перечислены все виды деятельности, на которые эта клиника имеет право.

В-третьих, они не стесняются также попросить, чтобы им показали статистику результатов лечения; она ведется в каждой клинике и отнюдь не является секретной.

Ну, и в-четвертых – а может быть, и во-первых, – они обращают внимание на то, как их в этой клинике встречают. Бывают, возможно, какие-то особые врачи-гении, которые мечут гневные молнии на своих пациентов и при этом блестяще их вылечивают. Но для меня совершенно однозначно: если врач мне хамит и не скрывает своего ко мне равнодушия, лечиться к нему я добровольно не пойду.

То же самое заявила Катя, когда вернулась после консультации с одним из самых известных парижских гинекологов.

– Может быть, он и светило, – сердито сказала она, – но общаться с ним невозможно. Если бы он мне собирался аппендикс вырезать, мне, может, и все равно было бы под наркозом, орет он на меня или нет. Но мне-то совсем другое предстоит! Я не могу лечиться от бесплодия у врача, который меня откровенно презирает и который мне поэтому антипатичен. Пусть он гений, пусть кто угодно – я буду искать другого доктора.

Такая позиция только со стороны может показаться дамским капризом. У тех же людей, которые по собственному опыту знают, что представляет собой лечение от бесплодия, отношение к этому совсем другое. Дело в том, что в этой сфере медицины, может быть, как ни в одной другой, чрезвычайно важно доверие к врачу. Ведь реакция каждого человека на лечение от бесплодия действительно очень индивидуальна. А где человеческая индивидуальность, там и непредсказуемость результата. Даже «пробирка» не является гарантией беременности; это надо понимать с самого начала. И если у пациента нет психологического контакта с врачом, который ведет его по очень зыбкому пути – просто вынужден вести по таковому, потому что столбовой дороги не существует, – то вероятность положительного результата становится просто мизерной.

Впрочем, умные люди не расслабляются и в обратном направлении. Понятно, что в дорогой частной клинике пациентов встречают как ближайших друзей и даже родственников. Но понятно также: это вовсе не означает, что лечение окажется успешным. То есть четвертое условие является необходимым, но, к сожалению, недостаточным…

Наверняка можно сказать только одно: к выбору врача надо отнестись серьезно. Потому что потом, когда он уже выбран, придется в точности придерживаться его рекомендаций, не вставляя свои пять копеек в каждое его решение. Ей-богу, нет ничего хуже любознательной дамы, которая перед визитом в клинику прочитала популярную энциклопедию и на этом основании учит доктора, какое лечение ей следует назначить! Примерно так ведут себя старушки, которые, надо или не надо, обожают носить к ветеринарам своих кошек. Они всегда точно знают, от чего и как лечить их любимиц. Кошки – прекрасные люди, это безусловно, но они в отличие от просто людей не могут замолвить за себя словечко и добиться, чтобы врачу дали возможность спокойно их лечить. А женщина может! Вот она и должна сказать себе это словечко: «Я полагаюсь на профессионализм врача больше, чем на собственные поверхностные знания».

Мне, например, идеальной пациенткой кажется Вера. Иногда даже не верится, что ей всего двадцать два: не по годам здравый у нее ум. Вера пошла обследоваться, а потом и лечиться от бесплодия к тому врачу, которого ей вот именно порекомендовали знакомые. Точнее, даже не ей, а ее свекрови Марине.

– Относится Марина Игоревна ко мне хорошо, а внуков, по-моему, даже больше хочет, чем я детей, – объяснила Вера. – Почему не пойти, к кому она говорит? Я и пошла. И ведь смотри, как мне повезло!

Повезло Вере весьма оригинальным образом.

– У тебя прекрасное бесплодие, – сказал ей врач после рентгеновского исследования. – Просто отличное!

– Что значит отличное? – поразилась Вера.

– А значит это, что однозначное: у тебя спайки в трубах. Причем такие, рассекать которые бесполезно. Уж не знаю, откуда они в твоем возрасте взялись – скорее всего, был скрытый воспалительный процесс. Но возиться теперь с этими спайками нет никакого смысла. Только измучишься и время зря потеряешь, если еще внематочную потом не получишь. Поверь мне, в твоем случае надо делать пробирку, пока молодая и здоровая.

– И я ему поверила, – сказала Вера.

Капризный фактор

Как ни странно звучит определение «отличное бесплодие», но оно является вполне точным. Потому что есть такие факторы бесплодия, которые определяются гораздо труднее, чем спайки в трубах, и не позволяют дать однозначную рекомендацию о том, надо ли делать искусственное оплодотворение или лучше все-таки попробовать полечиться иначе.

Один из таких факторов называется цервикальным. Звучит весьма научно, но суть его была известна простым, не имеющим отношения к науке людям давным-давно.

Подруга Наташа рассказывала мне историю своего дяди Петра, который прожил с женой десять лет, а детей не нажил. Было это в шестидесятые годы прошлого века, и в деревне, где жили супруги, данное обстоятельство считалось не только печальным, но и постыдным. Ни о каком искусственном оплодотворении никто тогда слыхом не слыхивал, поэтому жена Петра лечилась просто-таки истово (или неистово – русский язык ведь замечателен среди прочего тем, что «истово» и «неистово» означает в нем одно и то же), хотя наверняка сказать, что «виновата» именно она, а не ее муж, врачи не могли. Лечение сопровождалось сплетнями соседок: «Людка-то смолоду гулящая была, вот и догулялась – родить не может!»

В общем, когда Петр решил развестись с женой, это вызвало всеобщее одобрение. Сразу после развода он уехал куда-то на Север, а через полгода прислал родителям письмо, в котором сообщил о новой женитьбе. Когда еще через год у него родился сын, это было встречено в деревне как само собой разумеющееся событие: «Молодец, что Людку бросил! Пожалуйста тебе, и ребеночка заимел».

А вот другое известие из жизни бывших супругов привело односельчан в настоящую оторопь. Дело в том, что бесплодная Людмила вышла замуж вскоре после рождения сына у Петра. Это бы ладно, мало ли как жизнь поворачивается, но уже через три месяца после нешумной свадьбы стало понятно, что замуж она выходила «по залету»! И девочка у нее родилась просто красавица, копия нового мужа, кстати, бывшего одноклассника, то есть ровесника Петра и Людмилы.

Ни про какой цервикальный фактор никто из односельчан, разумеется, не знал, поэтому объяснение нашлось простое: «Видно, Бог не хотел, чтоб у них общие детки-то были».

Чего Бог хотел и чего не хотел, об этом людям, мне кажется, лучше бы не рассуждать. Но то, что в злосчастном цервикальном факторе, из-за которого именно у этой здоровой женщины не получается зачать ребенка именно от этого мужчины, тоже вполне здорового, есть что-то мистически-таинственное, – безусловно. Размышления об этом могут завести в такие глубины, в которые страшновато и заглядывать. Может, судьба таким образом не дает появиться на свет будущему преступнику? Или намекает мужчине и женщине на то, что в других браках у них могут родиться какие-нибудь особо одаренные дети? Или просто говорит им на языке их собственной природы: «Лучше бы вам поискать других спутников жизни, вы свою судьбу еще не нашли»?

В человеческой природе ведь вообще немало мистики, которая рядится в физиологические одежки. Недавно, к примеру, было установлено, что на внутренней поверхности губ имеются специальные рецепторы, которые во время поцелуя производят анализ слюны влюбленных – или не влюбленных, а просто так, от нечего делать целующихся граждан. Проведя этот ловкий экспресс-анализ, рецепторы сообщают головному мозгу: «Ну-ка, скомандуй своему носителю влюбиться! Это его половинка и есть». Или требуют эти придирчивые рецепторы ровно обратного: «Посылай его подальше: тебе он не подходит!»

Чем не физиологическая причина такой возвышенной вещи, как любовная интуиция?

Так что и с цервикальным фактором наверняка связано что-нибудь мистическое.

Впрочем, может быть, дело с ним все же обстоит просто: надо вовремя обратиться к врачу и откорректировать ситуацию. Все-таки многозначительное кивание на высшие силы в медицинских вопросах зачастую выглядит идиотизмом. Были ведь времена, когда и аппендицит считался однозначно смертельной болезнью. И что теперь, не вызывать «Скорую», чтобы не идти против судьбы?