Коварство, или Тайна дома с мезонином Колочкова Вера
При воспоминании о Лене губы сами собой растянулись в добрую улыбку: хорошего мужика она все-таки дочери в отцы «приспособила» – так уж получилось тогда, четверть века назад. Могла бы и в мужья так же запросто «приспособить», да сама с собою не справилась, не сумела из себя выжить-вытравить любовь к своему бывшему мужу. К юридическому, как сегодня дочка его, эта самая Ольга, выразилась. Ее, выходит, родная племянница. Так и прожила с нею, со своей невытравленной любовью, как с белой невидимой тенью рука об руку все эти долгие годы… И Леню намучила порядочно…
Леня Андреев был ее одноклассником. И лучшим другом. И любил ее очень. Самой настоящей и пылкой юношеской любовью, которая на жизненную поверку всегда оказывается сильнее всех Любовей последующих и о которой вспоминается потом со щемящей тоской в сердце. Все школьное детство-юность Леня всегда был рядом – возникал будто из-под земли Сивкой-Буркой, не надо было и сказочных заклинаний произносить. А еще рядом была подружка сердечная Полинка, по обязательному закону школьного треугольника безнадежно в Леню влюбленная и тихо-безотрадно от этой любви страдающая. Девочка она была скромная и худенькая, безликая почти, никакими особенными достоинствами не примечательная. Серенькая такая мышка, тишайшая молчунья-троечница. Так они втроем и дружили, если дружбой можно было назвать постоянное средоточие всей их троицы в Тинином доме, в суете-помощи по хозяйству да няньканью с маленькой Мисюсь. Леня, Тина помнит, и дров наколет, и воды принесет, пока они с Полинкой с пеленками да детскими кашами-обедами управляются. А потом и на уроки ей время выделит, потому что школу Тине, пока Мисюсь была совсем еще крохой, посещать приходилось лишь от случая к случаю, а предметы сдавать чуть ли не экстерном. Благо учителя ей это, войдя в положение, милостиво разрешали, скрепя сердце и наплевав на страхи перед всякими от государственного образования строгими проверками. А что – в те времена вольности-безобразия такие вообще были под строгим запретом, и как Тина с отцом смогли обойтись без вездесущего носа чиновников от опеки и всякого-разного рода попечительства, так и осталось для них загадкой… Потом, правда, полегче стало, когда Мисюсь в годовалом уже возрасте удалось в ясли пристроить. Тина и в школу стала ходить каждый день, и времени на уроки побольше образовалось. Но привычка к дружбе-помощи у всех троих так и осталась. По-прежнему Леня с Полинкой пропадали у Тины в доме. Правда, время появилось у Тины также и для того, чтоб заметить, какими грустными, подернутыми поволокой глазами ее тишайшая подружка-троечница смотрит иногда на Леню… Но разговоров никаких «про чувства» среди них не заводилось. Дружили, и все. Это уж потом, в девятом только классе, Леня ей в любви по-настоящему признался. Смешно так! Стоял перед ней и обрывал лепестки с принесенного ей же букета розовых мохнатых астр. Потом, она помнит, посмотрели они себе под ноги и расхохотались дружно – все вокруг них было устелено розовым этим покрывалом…
Полинке она тогда про Ленины открывшиеся чувства ничего не сказала. Да и зачем? Чего ей зря сердце бередить, и без того оно безответной этой многолетней любовью напрочь израненное. Да и в глазах такая мука да серость безысходная плещется, что и глядеть в них больно. Такой вот у них тогда грустный треугольник получился. Тина и рада была подружке чем помочь, да как тут поможешь? Чужими чувствами ведь не распорядишься, не заставишь Леню по доброте душевной подружку полюбить, чтоб зажглись ее грустные глаза радостью… Правда, один раз и впрямь глаза у Полинки зажглись, сверкнули ярким счастливым блеском некоей надежды. Нет, Тину Полинка очень любила, конечно же. Но глаза все равно зажглись, когда объявила ей Тина о скором своем отъезде в тот самый город, старательно выбранный для ее университетского образования заботливой Александрой Федоровной. И не зря, видно, зажглись. Потому что Тина после учебы да в течение ее случившегося замужества домой так и не вернулась, и со временем достался Полинке вожделенный Леня в самые настоящие законные мужья. Юридические. И фактические тоже. После окончания медицинского института в областном их городе Леня вернулся в родное Белоречье – сначала чтоб интернатуру закончить, как и полагается, а потом и насовсем остался. Вообще, конечно, оставаться он поначалу не собирался, все хотел туда поехать, куда Тину пошлют после университетского распределения. Об этом ей и в письмах писал. Несмотря на то даже, что ответы на письма уж год как перестал получать… А потом Полинка принесла ему грустную весть: не жди, мол. Вышла Тина замуж, в Белоречье никогда не вернется. А в доказательство даже письмо представила, в котором таким милым, таким дорогим его сердцу Тининым почерком было написано, чтоб она, Полинка, эту весть как-нибудь мягко да не обидно Лене преподнесла. Пожалела, значит… Ну что ж, и Леня дал ответ этой Тининой жалости вполне достойный – взял да и женился на Полинке с ходу. Все честь по чести – и со сватовством, и с шумной свадьбой. А чего в самом деле – не пропадать же Полинкиной любви зазря… Вскоре и сына молодая жена ему родила. Может, и прожили бы всю жизнь, как все люди живут, под одной общей крышей, если б Тина снова в Белоречье не объявилась. Как холодный снег на бедную Полинкину голову. Как угроза всем ее юридическим да фактическим статусам.
Как испугалась тогда бедная Полинка этого неожиданного явления, только она одна и знает. А как тут не испугаешься – Леню-то сразу будто подменили… Вроде тут был, и нету. И сразу, казалось Полинке, побег он замыслил из этих своих юридических да фактических статусов. Да чего там замыслил – уж точно бы его совершил! Вот только, слава богу, они ему этого не позволили. Ни Тина, ни Полинка. Не приняла его к себе Тина, потому и побег Ленин из семьи не состоялся. Не приняла вопреки тому даже обстоятельству, что родилась через два года у Тины от Лени дочка и что на признании законного своего отцовства он настоял силой – это уж надо было его упрямый характер знать. И отцом для Анютки стал замечательным – любящим, заботливым, понимающим. И общался-воспитывал, как хорошим отцам и полагается, не от случая к случаю, а ежедневно да кропотливо-ненавязчиво, вызывая на первых порах страшное недовольство таким обидным положением дел законной своей жены. Но постепенно и Полинке пришлось с этим честно-порядочным его отцовством смириться, и все они как-то за прошедшие годы попривыкли к нему… Но Тина всегда знала, всегда чувствовала – любит ее Леня по-прежнему. Как раньше. С той же самой юношеской пылкостью. Потому что как в глубь себя эту любовь ни запрятывай, она все равно изнутри светится и управляет невольно всей твоей жизнью, сотворяя из нее внутреннее тихое счастье, несмотря на внешние всякие горькие обстоятельства. И если уж по этому безответному принципу судить, то всяк, получается, из их прежней и дружной троицы счастлив был по-своему: Тина – своей несостоявшейся университетской любовью, Леня – своей несостоявшейся белореченской, а бедная Полинка – тем обстоятельством, что не отняли у нее мужа навсегда-навеки…
Постояв немного у самой кромки воды, она медленно повернула назад, пошла тем же путем обратно к дому, оставляя на белом прохладном песке маленькие и аккуратные, будто детские, следы. Поднимаясь уже по лесенке к дому, увидела голубой свет ночника в окне Анютиной светелки. Не спит дочь. Читает, наверное. Вот же заразила она ее с детства этой потребностью! Нет чтоб другому чему научить, более к реалиям жизни приспособленному… Сейчас такие вот читающие девушки и невостребованы, получается. Она и сама уже сколько раз наблюдала за тем, какие недовольные взгляды бросает в Анютину сторону ее муж, прагматичный и деловой молодой адвокат, когда видит жену уткнувшейся в книжку…
Глава 4
Анюта и в самом деле не спала. Все не выходил из головы последний разговор с Олегом, оставивший после себя непонятное чувство – то ли обиды, то ли досады. И вроде ничего он такого обидного да досадного не сказал, пока ехали они на машине сюда, в Белоречье, из города…
– Слушай, Аньк, а мать твоя на пенсию пойдет или работать будет? Ты с ней на эту тему не говорила?
– Нет… А что?
– Да так… Ты спроси на всякий случай…
– Зачем? Не понимаю…
– Как зачем? Если она работать больше не собирается, пусть поможет дочери! У тебя же сейчас такой возраст – самое время за что-то уцепиться!
– За что уцепиться? – снова непонимающе моргнула длинными ресницами Анюта. – И при чем здесь мама?
– При том! При том, что с Сонечкой сидеть запросто может! А ты бы на работу пошла…
– Олег, да ты что?! Она же кроха еще совсем! Грудная…
– И что? Сейчас вообще грудью уже никто своих детей не кормит! Вчерашний день… Мир вперед бежит со страшной скоростью, а ты, как боттичеллиевская красотка, глупо так на все это умиляешься… Отстанешь от жизни, Анька! Потом спохватишься, да поздно будет!
– Олег, ты что… Нет, я не понимаю… От какой такой жизни я отстану?
– От обыкновенной, какой! Надо же кем-то становиться, надо же как-то начинать самоутверждаться! Надо же деньги зарабатывать, в конце концов!
– Деньги? Нам что, не хватает денег? У нас же все есть, Олег…
– Да я не в этом смысле, Ань! Конечно, нам хватает. Я в том смысле, что вперед надо двигаться, понимаешь? Не в деньгах, как таковых, дело, а в стремлении их получить! Это как спорт такой – кто чуть опоздал, тот уже в аутсайдерах… А ты в этих самых аутсайдерах запросто можешь оказаться! Ты давай поговори с мамой. Может, она и впрямь Сонечку к себе возьмет? А я бы тебе хорошее место подыскал… У тебя же специальность классная – дизайнер! Да на этом поле сейчас такие дублоны в землю зарыты…
– Нет, Олег. Не буду я с ней говорить. Она-то что, она, конечно, согласится и слова против не скажет. Просто мне ребенок мой дороже, чем самая большая куча отрытых из земли дублонов… Сонечке любовь сейчас материнская да отцовская нужна, а не дублоны твои. Нет, нет и нет…
– Ну и дура…
– Что?!
– Ой, да прости, Анька. Я же как лучше хотел. Вот убей меня, а не понимаю я этих ваших «любовь-нелюбовь»… Нормальный здоровый ребенок – чего его около груди-то держать? Меня вон родители с пяти месяцев в ясли отдали – и ничего! Вырос, слава богу, не дураком. И мать моя теперь мной гордится…
Анюткина свекровь, это было правдой, сыном своим ужасно гордилась. И все время поощряла его на еще большие подвиги во имя этой материнской «гордости», приводя в пример чужие головокружительные карьеры. Так сильно поощряла, что Анютке порой очень хотелось остановить ее, объяснить, чтоб пожалела она сына, наконец. Объяснить про тонкую эту и ранимо-дрожащую связочку под названием «мать-дитя», которую потяни этой потребностью в «гордости» посильнее, и она тут же и оборвется, и заставит сразу страдать обоих. Потому что нельзя, чтоб тобою только гордились. Надо еще и любить уметь. А не заставлять своего ребенка «гордостью» за него выслуживать изо всех сил эту любовь. Так он и сломаться может в одночасье…
Ничего такого Анюта ни разу, конечно же, ей не сказала. Сама она любила мужа за так, ни на какие карьерные подвиги его не поощряя и тем самым навлекая на себя крайнее свекровино недовольство. Но особо по этому поводу не грустила, потому что где ж вы такое видели вообще, чтоб свекровь своей невесткой довольна была…
– …Так что ты подумай хорошо, Анька, я дело говорю! Не собираешься же ты с Сонечкой до трех лет сидеть? Чего с ней сидеть-то? Тем более такой момент – мать на пенсию вышла. Мне-то что в принципе… Я просто о тебе забочусь. Ты ведь не чужая мне, жена все-таки. Мама моя тоже на пенсии, конечно, но сама понимаешь – нянька из нее никакая. Не умеет она этого. Она и со мной никогда не сюсюкала в детстве. Я ее и не видел почти – все на работе пропадала…
Она не нашлась даже, что ему и ответить. Со стороны получалось, что прав Олег. Вроде трогательную заботу о ней проявляет. А только не склеивалось у нее внутри что-то, не принимала душа такой заботы, отторгала ее начисто. Прав он был и в вопросе насчет «вовремя зацепиться» – скоро учебные заведения, расчухав возросшую потребность нового времени в услугах всевозможных дизайнеров-декораторов, и впрямь наштампуют их целую армию. Всяких. И способных, и не очень. Вообще, профессию свою, в пятилетних институтских трудах с удовольствием освоенную, Анюта без ума любила, и студенткой была одержимой, старательной и не совсем уж и бесталанной – прочили ей и преподаватели, и сокурсники большое и светлое будущее на этом художественно-трудовом поприще. Даже и сейчас – больше во сне, конечно, – придумывались-рисовались, рождались в смутных ее мыслях неопределенные детали какие-то, цвета, интересные сочетания… Или вдруг само собой навеет что то ли из прочитанной книжки, то ли из воздуха, то ли ветром принесет… Очень, очень хотелось навеянному этому душу до остаточка навстречу распахнуть, уйти в праздничное состояние всей своей человеческо-творческой сутью… Да только не могла она. Чувствовала – нельзя пока. Потому что суть ее сейчас принадлежала Сонечке и нельзя было от нее оторвать на другое ни кусочка. Раз уж назвалась матерью – отдайся этому сполна, пока дитя любви твоей целиком требует. Не разменивайся, не лишай его того, что природой ему, и только ему пока положено, несмотря ни на какие навеянные искушения… Да и вообще, не получалось у нее как-то связать в одно целое творческие свои ветры и приносимые от их будущей потенциальной реализации «дублоны». Глупо, конечно, но не получалось. И объяснить этого Олегу она не могла. Оскорбляли каким-то образом Олеговы думы о дублонах ее творческие ветры. И вся его каждодневная суета на трудной дороге к вожделенному обогащению их оскорбляла, и ничего она с этим не могла поделать… Хотя, может, насчет потенциального ее женского аутсайдерства Олег и прав был. Прав, потому что время вынесло впереди себя флагом именно такую вот женщину – ни в чем не сомневающуюся сильную добытчицу, монстра в стильных нарядах, почитающую себя громким званием «леди» потому только, что сумела холодно вытравить из себя и Наташу Ростову, и тургеневскую Асю, и чеховских героинь, так сложно-изысканно внутренне устроенных… Прав, конечно. Только правда его трусливой какой-то получается. Потому что совсем не обязательно для женщины быть флагом. Многие флагом этим быть вовсе не хотят. Как говорится, красиво жить не запретишь, но и не заставишь. Хорошее выражение. Целостное. И семья у них тоже хорошая. Тоже целостная. А только само собой получилось как-то, что растащили они это выражение по двум частям. Первая его часть осталась у Олега, а вторая, выходит, у нее. Обидно, черт…
Хотя, если уж честно признаться, был и другой еще человеческий фактор, заставивший Анюту после разговора этого серьезно о самой себе задуматься. «Фактору» этому исполнилось уже три с небольшим месяца, и он изредка давал о себе знать то подступившей неожиданно к горлу тошнотой, то головокружением, а то и острым желанием впиться зубами в соленый огурчик, прыщавый и хрусткий, такой именно, какой водится только в погребе этого большого дома, где прошло ее счастливое детство, и нигде более… Из разговора же с мужем выходило, что «фактору» этому он вроде как совсем и не обрадуется, поскольку застрянет Анюта теперь уж надолго в категории несчастнейших аутсайдеров, ничего решительно в жизни не добьется да только время свое зазря потеряет. Потому и пребывала она в полной растерянности, которая заключалась вовсе не в сомнениях по поводу рожать или не рожать. Этот вопрос она для себя решила, конечно же, в пользу ребенка. Растерянность ее была другого совсем рода – не принимала она странного и непонятного, вдруг таким резким мужским прагматизмом открывшегося отношения ко всему этому горячо любимого мужа Олега. Одно дело – на словах обо всем этом, ничем не обязываясь, пикироваться, а другое дело – перед фактом ставить. Вернее – перед «фактором»…
Познакомились они давно, на стихийно-студенческой вечеринке, которые образовываются как-то вдруг, ниоткуда, ни с того ни с сего, рождаются из запаха жарящейся на кухне задрипанного общежития картошки или из бутылки принесенного кем-то вина, одной на десятерых, и постепенно перерастают в необузданное веселье с танцами в коридоре, с мгновенными вспышками молодых желаний за наспех закрытыми дверьми комнат и всякими другими глупостями, совершать которые так приятно бывает в молодости. И они с Олегом оказались из тех, которым веселье это человеческое не чуждо, и их не обошла стороной эта вспышка-любовь, которая не знает никаких правильных да ханжеских условностей и своевольно берет свое, природное, молодое-хмельное-горячее…
С той памятной вечеринки они уже и не расставались. Потихоньку потребность молодых организмов друг в друге перешла в совместное модно-гражданское сожительство на съемной квартире, а потом, когда дипломы были получены и чувства, как им казалось, были уже проверены вдоль и поперек трехлетним бок о бок проживанием, уже и свадьбу настоящую сыграли. Мама Олегова, Тина да Леня поднатужились-поднапряглись, купили им квартиру в городе – маленькую, правда, и на окраине, но все ж таки свой собственный угол… Анюта помнит, как Олег, обходя свои новые неказистые владения, все повторял и повторял с довольной улыбкой:
– Как классно, Анька! У нас хата своя… Убогая, правда, ну да это ничего! Мы с тобой еще развернемся, мы отсюда быстро выскочим, вот увидишь! У нас с тобой классная квартира будет, элитная, в самом престижном районе… А в Белоречье, у мамы твоей, дачу себе обустроим. Далековато от города, правда, ну ничего. Зато места красивые. Ваш дом снесем, коттедж там зафигачим…
А потом родилась у них Сонечка. Олег был рад, страшно рад! Много работал, домой приходил усталый, рассказывал ей долгими вечерами про свою не очень денежную пока адвокатскую клиентуру да все вздыхал – вот бы свою фирму открыть…
– Представляешь, Анька? Откроем контору под названием «Юридические и дизайнерские услуги»! А что? Звучит необычно… Какую-нибудь еще фишку придумаем, чтоб клиента богатого заманить… Вон однокашники мои – все круто вперед рванули! Вернее, те, у которых стартовый капитал есть. А я сижу и на дядю работаю! Дела выигрываю, а процент хреноватый. Такое зло иногда берет – аж мозги от досады чешутся…
– Не знаю, Олежка… – пожимала она удивленно плечами. – Мне кажется, нам хватает…
– Ну да, хватает! Конечно же, хватает! На плебейские потребности – оно конечно! А только я не хочу вот так вот всю жизнь прожить. Мне много надо, Анька! Чтоб машина была дорогая, а не задрипанная «девятка», чтоб квартира в двух уровнях, чтоб дача огромная… И я знаю, знаю, что у нас все это непременно будет! Иначе в жизни никакого смысла нет.
– Так уж и нет?
– Конечно, нет! А ты что, по-другому думаешь?
– Да ни о чем таком я пока не думаю! – легкомысленно отвечала ему Анюта. – Ни о чем, кроме кормления, купания да на свежем воздухе гуляния!
– Молодец, Анька. Хорошей матерью оказалась. Это радует, конечно. Но материнство, оно ж дивидендов не приносит. Всякая женщина – она уже по природе мать. Это ж само собой разумеется. А вот ты еще и самоопределиться при этом попробуй да карьеру себе сотворить! Вот это будет да! Это, конечно, не всякая сможет. Конечно, оно всегда легче – за материнством своим спрятаться… Но это удел женщин слабых, я считаю. Ведь так, Анька?
– Да, конечно, так, Олежка! Кто ж против того, чтоб в жизни самоопределиться? Никто и не против! Всему свое время есть. И для материнства, и для самоопределения… А только сваливать все в одну кучу никак нельзя.
– Ты так серьезно считаешь?
– Ну да…
– Что ж, твое дело. Хочешь вязнуть в кормлениях да купаниях – вязни, конечно. Только способностей твоих жалко. Все ж говорят, что ты у меня талантливая…
В общем, жизнью своей Анюта, по большому счету, была очень довольна, несмотря на прилетающие время от времени и старающиеся затянуть ее в свой омут творческие позывы. Особо старательно от себя она их и не отгоняла, конечно, складывала потихоньку в самый потаенный уголок подсознания, чтобы достать потом в нужный момент. Но момент этот, выходит, еще оттянуть придется на неизвестное время…
Только вот как теперь Олегу об этом сказать после вчерашнего дорожного разговора? Завтра он уже приедет за ней, и надо сказать… Фу, как нехорошо! Чего это она будто заранее прощения просит? Да за что?! Она же решила, что оставит этого ребенка! И не решила даже, а так сразу почувствовала. Но ребенок-то этот общий, и надо, чтоб Олег о его существовании знал…
Можно было бы с мамой, конечно, на этот счет посоветоваться, и она уж наметила было совещание это на сегодняшний вечер, да не получилось ничего. Нельзя сейчас к маме за советами лезть. Не до того ей. Такие вести не каждый день к человеку приходят – взяли и обрушили ей на голову эти неизвестные родственнички новость о смерти человека, которого мать любила всю жизнь, и смылись, собой довольные…
Вздохнув, Анюта поднялась с постели, выглянула в ночное открытое окно. Взгляд задержался на одинокой, бредущей вдоль белого речного берега женской худенькой фигурке, и сердце тут же дрогнуло от дочерней любви и жалости – вот всегда ей почему-то хочется мать защитить, будто она ребенок малый да кем-то обиженный. Почему – и сама не понимала. Мать сроду ни в какой такой защите не нуждалась, была человеком своеобычным, со своим собственным взглядом на жизнь и на свое в ней законное место. Никогда она несчастной мать не видела, и откуда оно только взялось, это чувство…
Постояв немного над вкусно-сладко сопящей Сонечкой, Анюта накинула на себя Митину рубашку и вышла во двор навстречу матери. Та уже входила через маленькую заднюю калитку, стараясь не скрипеть петлями, обернулась к дочери, вздрогнула:
– Ой, Анют! Ты что не спишь? Напугала как…
– А ты что одна ночами гуляешь?
– Да так, пройтись захотелось. Рекой подышать. Да и не спится…
– Тебя эти родственнички расстроили очень, да? Свалились как снег на голову…
– Да нормальные ребята, Анют! И на Мисюсь так похожи… Особенно дочка. Она такой же красивой была. Хотя почему была? И сейчас, наверное, тоже красивая. А Никита очень на Антона похож. По крайней мере, внешне. Только взгляд у него другой. Равнодушный какой-то. Будто ничего ему в этой жизни уже неинтересно. Странно, правда? Молодой вроде парень…
– Мам, а что ты решила? И впрямь, что ли, поедешь от наследства отказываться?
– Поеду, Анют. Раз просят, поеду.
Они замолчали, стоя рядом плечом к плечу и вглядываясь в привычный обеим с детства пейзаж – река тихо и торжественно несла мерцающую ночную воду среди белых своих берегов. Медленно так несла, ни на что будто не отвлекаясь. Анюте подумалось вдруг, что пейзаж этот давно уже стал для них неким сложившимся человеческим образом, присутствовало в нем что-то завораживающе-живое, когда на него ни смотри, хоть днем, хоть ночью. Веяло от него скрытым достоинством природы, вечности, мудрости, простой правдой жизни. Будто призывала их река к такому же достоинству, к такой же вот простой правде…
– Мам, а может, ну их, этих родственничков? Не ездила бы ты никуда. Сами со своим наследством разберутся. Обязана ты им чем? По-моему, это они тебе все обязаны…
– Чем это? – тихо откликнулась Тина.
– Ну как чем? Сестре ты мужа уступила? Уступила. Я так понимаю, ты сама тогда добровольно в сторону отошла. Хоть и любила его очень. А брату своему сына воспитала. Это вообще подвиг, между прочим! Митька же тебя за родную мать считает, как ни крути. Дядя Алеша-то, братец твой драгоценный, как отдал тебе его по молодости, так и успокоился – пристроил-таки дитя в хорошие руки. И не помог даже ничем. Так и живет теперь, как ветер, перебирается от одной бабы к другой…
– Нет, Анютка, насчет Алеши ты не права. Он пытался Митю сам растить. Он же не виноват, что с мачехами ребенку не везло. Да я и сама рада была, что Митенька с нами остался!
– Да ладно, мам. Знаю я тебя – всегда всему оправдание найдешь. А на деле-то получается – обманывают же тебя! Пользуются твоей добротой… И в школе дети тебя обманывают… Ты что, не видишь этого? Не чувствуешь?
– Ну почему же не чувствую, дочь. И вижу, и чувствую.
– А почему никогда не сопротивляешься? Надо же бороться как-то за свое достоинство! Нельзя же все время в обманутых ходить!
– А чего за него бороться? Мое достоинство всегда при мне. Я-то ведь никого не обманываю. Никому не лгу, никем не манипулирую корысти своей ради… Мне так жить лучше, понимаешь? Пусть за свое достоинство тот беспокоится, кто все это радостно проделывает и себя при этом умным да ловким считает. Если человек счастлив от своих же пакостей, ему стоит только посочувствовать…
– Ну так ты хотя бы вырази это ему сочувствие! Вслух! Обломай ему кайф! Знаю, мол, что вы меня сейчас обманываете, и выражаю вам по этому поводу свои глубочайшие и искренние соболезнования…
– Нет, дочка. Зачем? У каждого свои в жизни радости! По мне – лучше быть мудрым да молчаливым обманутым, чем радостно хамящим обманщиком.
– А что, мудрым и необманутым нельзя быть?
– Нет. Для того чтоб быть необманутым, все время воевать надо. А на войне мудрость запросто растерять можно. Израсходуешь на эту войну все свои человеческие эмоции да силы, которые в тебе природой для души заложены, истончишь ее совсем, душу-то… А жить потом как? Нет уж, не хочу я воевать. Саму себя для себя же оставить хочу. В целости и сохранности. Чтоб счастливой быть. А какой уж меня там другие считают – обманутой или нет, – их дело…
– А ты, значит, счастлива, мам?
– А как же! Очень даже счастлива!
– Ну, не знаю… Все равно мне за тебя обидно! Чего ж ты у меня вечная бессребреница какая. Вот и сейчас готова отказаться от своего. Тебя сестра предала, обманула, выходит, а ты…
– Да бог с тобой, дочь! Какая же я бессребреница? У меня ты есть, у меня Митенька есть, у меня вот этот берег есть, да я сама у себя есть, в конце концов! Главное в жизни, доченька, – саму себя не потерять. В этом и есть счастье.
– Мам, а какая она, твоя сестра? Расскажи… Ты же мне никогда про нее ничего не рассказывала!
– Потом, Анют, потом. Не могу я пока. Ты иди спать, дочь. А я еще здесь посижу, на крылечке. Рассвет встречу…
Глава 5
Какая, какая… Лучше все-таки не думать про это, не вспоминать. Как старалась не вспоминать все эти годы. Все вычеркивала, вымарывала из памяти десять лет той цветущей, наполненно-яркой замужней своей жизни. Трудно это, конечно, было. Попробуй-ка вычеркни их! Хотя теперь чего уж. Теперь, пожалуй, и можно себе позволить вернуться туда, помянуть таким образом ушедшего в иной мир Антона…
«…Здравствуйте, уважаемые мои юноши и девушки. Поздравляю вас с поступлением в наш университет. Позвольте представиться – меня зовут Антон Павлович Званцев, я буду читать вам лекции по русской литературе…»
Тина уже потом поняла, вспоминая ту, первую Антонову лекцию, что влюбилась в него сразу – и глазами влюбилась, и головой, да чего там говорить – всем своим юным и начитанно-восторженным организмом влюбилась в его музыкой звучащее чеховское – Антон Палыч – имя, в его спокойный, доброжелательный голос, пронизанный будто осязаемыми мягкими нотками юмора, в его улыбку, даже в модные квадратные очки в толстой роговой оправе влюбилась. Все в Антоне Павловиче Званцеве для нее сошлось воедино: и образ любимого писателя, и образ настоящего мужчины. Вот же он, чеховский герой! Настоящий! А еще он тот самый, из разряда принцев на белом коне, образ которого каждая, в общем, юная барышня интерпретирует для себя по-своему, в соответствии с собственными требованиями к этой самой «принцевости». Тут уж, извините, кому как. Кому для нее нужна мужская неземная красота, для кого наличие толстого кошелька объективная необходимость, а кому, как Тине, важно, чтоб принц на любимого писателя Чехова похож был…
Так и сидела на его лекциях до самого третьего курса, сердцем замирая и ловя каждое слово, так и робела перед ним на экзаменах и зачетах, обливаясь краской смущения. И на все спецкурсы его ходила. Особенно по творчеству Чехова. А однажды даже осмелилась и подошла к нему после лекции, пробормотала, глядя на носки своих стареньких затертых туфель:
– Антон Павлович, извините, но у меня тут курсовая по Чехову… И несколько вопросов есть. Я бы хотела… Но вы заняты, наверное… Если только можно…
– А почему нельзя? – доброжелательно склонился он к ней всем корпусом, пытаясь заглянуть в глаза. – Давайте найдем время. Постараюсь ответить на все ваши вопросы. Подходите-ка вы ко мне завтра! Вечером можете? Только у нас заседание кафедры кончается поздно, в девятом часу. Это ничего?
– Ничего, ничего! Я приду! Спасибо! – пятясь и быстро кивая, пролепетала Тина. Потом развернулась и торопливо пошла по коридору, унося подальше от Антона Палыча вспыхнувшие кумачом смущения щеки да заблестевшие счастьем-любовью глаза.
– Тинка, ты чего это? – догнала ее одногруппница Варя Синицкая, быстроглазая и любопытная пройдоха. – Ты чего, Званцева охмуряешь, да? Ну ты даешь, девушка…
– Никого я не охмуряю! Бог с тобой, Варька!
– Да я же видела! Стоит вся из себя такая скромница-отличница, глазки долу… Чего, в городе захотелось остаться, да? И правильно. Да ты не стесняйся, Тинка! Это ж понятно все! А он, знаешь, ничего такой… Не сильно и старый, в общем. Сорок лет всего! А главное – не женат!
– Правда? Правда не женат? А ты откуда знаешь?
– Да мне лаборантка с их кафедры рассказывала – у него жена лет пять назад как умерла. Он один живет. А три года назад, говорят, еще и отца похоронил. Он у него профессором каким-то известным был… Лаборантка говорила, что их тетки ученые с кафедры одно время за ним настоящую охоту устроили, да только все без толку. Ни на кого он так и не позарился. Вроде как, кроме Наташи Ростовой да какой-нибудь там Нины Заречной, больше и полюбить-то никого не в состоянии… Да только, я думаю, ерунда все это, злобствуют просто. Мужик как мужик! Так что давай, Тинка, дерзай! И рожицу свою перед ним так низко не опускай – она у тебя очень даже симпатичная! Особенно глазюки – так зеленью и светятся, загляденье одно… Я б тебе еще присоветовала юбку покороче надеть, да случай не тот. Хотя, кто его знает… Да и не сумеешь ты так, пожалуй. Так что умищем, умищем бери! Интеллектом его поражай! Искренней заинтересованностью в вопросе, в любви, так сказать, к искусству, как к таковому… Ты сейчас по какому поводу к нему подвалила-то?
– Да по курсовой своей. Вопросы задать хотела…
– О! Самое то, Тинка! Валяй, дави его вопросами! Только побольше искренней заинтересованности выкладывай, поняла? Может, и получится что…
Уж чего-чего, а этой самой искренней заинтересованности в Тине было с избытком. А вот другое, на что так открыто намекала Варя Синицкая, отсутствовало напрочь. Более того – она и думать даже ни о чем таком никогда бы не осмелилась, не то что коварные какие планы строить, используя эту действительно чистую, действительно искреннюю заинтересованность в вопросе. Не расскажешь же этой Варе, в самом деле, о своем с детства трогательном и святом отношении к музыке чеховских текстов! Точно ведь засмеет и не поверит… Ну кого, скажите, еще так за самую душу трогают эти чеховские маленькие рассказы о людях, претендующих на знание настоящей правды? Рассказы, предостерегающие от душевного человеческого вырождения, от мещанского тупого самодовольства… Никого и не трогают… Нет, все здесь их читают, конечно, и на спецкурсах изучают, и разбирают героев по косточкам. А только не то все это – не то! Музыки пронзительных чеховских текстов все равно по-настоящему не слышит никто. Обидно. А так бы хотелось, чтоб все слышали! Она и Антону Павловичу Званцеву следующим вечером попыталась эту свою мысль-мечту как-то преподнести, чем и вызвала его очень удивленный, очень заинтересованный взгляд в свою сторону. А еще, как ей показалось, взгляд этот был мягкий и слегка насмешливый. Такой, такой именно, как с портрета любимого писателя! Настоящий, чеховский! Она таки не ошиблась… Оттого и смутилась страшно, и покраснела, и замолчала сразу растерянно.
– Простите, а как вас зовут, я забыл? – тихо спросил Антон Палыч, продолжая ее удивленно рассматривать.
– Вообще меня зовут Валентина. Но все называют просто Тиной.
– Что ж, хорошее у вас имя. Тина. Этаким звоночком звучит. А вы откуда сами будете, Тина? Ведь вы не из нашего города? По говору слышно, что не местная…
– Нет. Я из Белоречья. Это далеко отсюда.
– Хм… Ну что ж, очень приятно с вами познакомиться, уважаемая Тина из Белоречья! А что, Чеховым давно увлекаетесь?
– Давно. С шести лет, как читать начала.
– А кто вас учил?
– Чему учил?
– Ну, Чехова слышать… Тексты его любить…
– Ой, что вы! Никто не учил! А разве можно этому научить, Антон Палыч?
– Нельзя. Вы правы. Нельзя этому научить. Вот и получается, что на вопросы свои вы сами себе и ответили. Никого и ничему нельзя научить силой, наверное. Да и зачем? Вот вы, например, любите чеховские тексты, так и любите себе на здоровье! Это уж кому что природой дано. И никому нельзя своей природы, своего понимания мира навязать. Наверное, и Чехов в свое время это тоже понял, вам не кажется? Посмотрите, как герои его слабы, растерянны, интеллигентны…
– Ну почему же – слабы? Я с вами тут не согласна!
– Да потому, Тина, что и в самом деле никто не знает настоящей правды о человеке! И Чехов не знал. Человек и тогда, и сейчас – существо очень несовершенное. А это значит, что и любая истина несовершенна. Тем более каждый ее понимает по-своему. Одной на всех взятой истины в природе не существует. И Чехов это как раз таки больше всех понимал. Оттого и шутил-грустил…
Тина с ним, однако, совсем не согласилась, бросившись защищать свою точку зрения с девчачьей юной горячностью, забыв про смущение и растерянность. Так и затянулся их то ли философский, то ли литературный спор до самого позднего вечера. Потому и пришлось Антону Павловичу, как человеку глубоко порядочному, идти провожать молодую даму по темным улицам до самых дверей студенческого общежития, хотя дама из скромности сопротивлялась такому вниманию, как могла. Тем более и общежитие ее располагалось всего лишь на соседней улице…
– Какое имя у вас все-таки замечательное – Тина… – вдруг проговорил он, прощаясь на крыльце общежития и глядя уже будто по-новому ей в лицо. – А звучит и впрямь как зеленый колокольчик! Тин-тин, тин-тин… И сами вы как колокольчик…
– Антон Павлович, а вы знаете, я ведь люблю вас… Еще с первого курса люблю… – вдруг тихо проговорила Тина, сама от себя такой крайней смелости не ожидая. И даже лица не опустила. И даже в глаза ему прямо взглянула. Почему-то она его больше не боялась. Не было больше испуганного перед этим мужчиной благоговения. Другое что-то взамен пришло – большое, теплое и нежное, молчать о котором становилось просто невмоготу, вот оно и вырвалось на свободу этим самым «люблю». И разрешения не спросило…
– Что ж, спасибо вам за признание, Тина. Большое спасибо. Я очень тронут, конечно… – неловко пожав плечами, произнес Антон Павлович. И замолчал.
А что он мог ответить ей, интересно? Хорошо, хоть хилая лампочка над крыльцом общежития вовремя замигала и погасла напрочь, и не увидела Тина его растерянного лица, на котором перемешались все эмоции этого странного вечера: и невесть откуда взявшийся интерес к этой смешной девчонке-студентке, и неловкость от ее стремительного признания, и без следов радостно-тщеславного мужского волнения тут не обошлось. Не каждый же день юные студентки в любви к доценту Антону Павловичу Званцеву признаются, в самом деле!
Тина, однако, его молчания выдержать долго не смогла. Повернулась решительно и скрылась за большими тяжелыми дверьми студенческого общежития. Проплакала потом в подушку всю ночь. То ли от счастья, то ли от досады на свою эту неизвестно откуда взявшуюся смелость…
На следующий день Антон Павлович подошел к ней сам. Поджидал около университета, окликнул робко, когда она в студенческой стайке девчонок-однокашниц шла мимо. Сердито отмахнувшись от Вари Синицкой, понимающе ей ухмыльнувшейся, она подбежала к нему, изо всех сил пряча за легкой и вежливой улыбкой смущение.
– Да, Антон Павлович! Я вас слушаю…
– Тина, я вас приглашаю в гости. На чашку чаю. Соглашайтесь, Тина! Чай у меня и правда замечательный – недавно друг из Англии привез. Только не подумайте ничего плохого, ради бога…
– Да я согласна, Антон Палыч! Что вы! Спасибо за приглашение. Я с удовольствием выпью вместе с вами настоящего английского чая, – дрожащим от не пожелавшего никуда прятаться смущения голосом проговорила Тина. – Тем более я его никогда и не пробовала.
– Правда? Вы на меня не сердитесь?
– Да за что, Антон Палыч?!
– Ну что ж, и замечательно… Тогда прошу!
Он галантно открыл перед ней дверцу белого «Москвича». Тина робко уселась на пухлую подушку переднего сиденья и быстро подогнула ноги, пытаясь спрятать подальше от его глаз неказистые свои туфли. Беда была с этими туфлями. Размер-то у нее детский совсем, пойди найди их где-нибудь! Платья-юбки еще пошить можно, а вот с туфлями настоящая катастрофа. Пока бежишь в них по тротуару, среди народа, еще туда-сюда, но вот чтоб в гости заявиться… Да еще к Антону Павловичу Званцеву! Он же такой изысканный, в черном костюме с галстуком, в черной шляпе… И улыбается так хорошо, когда машину ведет… Вообще, в машине легковой, если честно, она очутилась впервые в своей жизни – роскошью по тем временам она была невиданной. В те времена к людям науки государство очень даже хорошо относилось. Зарплатами так уж явно не унижало. И квартиры бесплатно давало. А бывало, и особняки целые…
Дом-особняк, в который привез Тину на чашку чаю Антон Павлович, поразил ее в самое сердце. И не размерами даже, а красотой своей достойно-старинной, колоннами белыми, красивым настоящим мезонином наверху. В этом городе вообще, она заметила, было много таких вот старых особнячков. Целые улицы из них были, как и вот эта, вся насквозь заросшая кленами. А в доме был большой гулкий зал, и старинная печь с голубыми изразцами, и огромная библиотека с дореволюционными еще изданиями, уютно расположившаяся наверху, в мезонине. У Тины голова закружилась от восторга, когда она осторожно вытянула с полки шершавый томик чеховского собрания сочинений и стала листать его желтые твердые страницы. Даже сердце странно и тревожно внутри дрогнуло. А может, оно и не от томика чеховского дрогнуло. А оттого, что позвал ее Антон Палыч вниз чай пить.
Чай хваленый английский ей совсем не понравился. Черный и терпкий очень. Непривычно. А когда пригляделась ко всему повнимательнее, не понравилось еще и пыльное кругом запустение – так и захотелось попросить у хозяина ведро с тряпкой да пройтись по этой красоте женскими руками… Антон Павлович, будто поймав на лету ее мысль, заговорил грустно:
– Да, Тина, да… Так и живу, представьте себе, пять лет уже. Один совсем. Дом огромный, а я один… А раньше тут много народу было! Папины все сестры с нами жили, и дети их – кузины мои драгоценные, и мамины родители… Шумно у нас было, весело! Потом всех судьба по разным местам разбросала. Одна моя сестра теперь даже в Америке живет, за диссидентство ее туда выставили…
– Как это? – округлила на него священным ужасом переполненные глаза Тина.
– Ну, не прямо так, как Синявского с Даниэлем, конечно. Просто намекнули, что препятствовать, мол, не станем, если что… Как-то очень уж быстро этот дом опустел, знаете ли. Теперь вот живу один, как сыч. И жена моя пять лет назад умерла. Вон ее портрет висит…
Тина проследила настороженно за его рукой и тут же встретилась взглядом с изображенной на большом портрете красивой женщиной, казалось, улыбнувшейся ей лукаво и понимающе даже. Черные ее волосы лежали вокруг головы непокорным нимбом, и шея была гордо вытянута, и лицо казалось бы даже немного высокомерным, если б не глаза и губы. Глаза и губы женщины улыбались с портрета особенно по-свойски, особенно по-доброму. Одобряли ее глаза все, что происходило сейчас в этой комнате. И Тину тоже одобряли. И даже подсказывали, что здесь будет происходить дальше и чтоб Тина не боялась ничего…
– Красивая какая… – вполголоса уважительно произнесла Тина. – А как ее звали, Антон Палыч?
– Александрой ее звали. Сашенькой. Она балериной была, талантливой очень. Я любил ее безумно! Да ее все любили, чего там… Есть такие женщины, Тина, которых не любить просто нельзя. От них обаяние будто мощным потоком исходит, и противостоять ему практически невозможно. Да и не хочется…
– Да… Оно даже и от портрета исходит, ее обаяние… – почему-то внутренне вся скукожившись, тихо проговорила Тина. Потом снова подняла глаза на портрет и снова вдруг почувствовала, как ободряюще улыбнулась ей Александра – ну чего ты, мол, испугалась так, дурочка…
– Вы знаете, Тина, когда она умерла, я думал, что никогда уже ни с одной женщиной судьбу свою не свяжу. Так и прожил бобылем целых пять лет. А вот вчера, когда вы мне в любви своей так неожиданно весело признались, вдруг повернулось внутри что-то. Как дверь какая-то открылась. Понял вдруг: нехорошо это, что один я живу. Александра бы этого не одобрила, понимаете? И всю ночь не спал. Все думал, думал…
Он вдруг замолчал. Протянув руку, медленно снял очки и долго смотрел на Тину улыбаясь. И она молчала, глядя прямо ему в глаза. Казалось ей, что сердце остановилось у нее в груди, а потом вдруг снова забухало торопливо и радостно, будто в ожидании огромного счастья, готового свалиться ей на голову. Оно и свалилось вскорости…
– Вы вот что, Тина… Я вам… Как же это говорится-то… Ну, в общем, предложение хочу сделать. Выходите-ка за меня замуж, Тина! Я не знаю, может, и нехорошо это для вас… Я ведь старше вдвое, получается…
– Ой… – только и выдохнула Тина, испуганно распахнув на пол-лица глазищи, и пропела торопливо-радостно: – Ой, да я согласна, Антон Павлович! Что вы! Конечно же, согласна! Я же так люблю вас! Если б вы только знали, как люблю…
Потом, сама испугавшись этой радостной своей торопливости, неловко прикусила губу и покраснела стыдливо – чего это она так? Неправильно, наверное. Надо же как-то по-другому было ответить, наверное? Надо же было сказать что-то такое, случаю подобающее: подумаю, мол, над вашим предложением… Однако Антон Павлович тут же сомнения ее и развеял, искренне обрадовавшись навстречу ее торопливому согласию.
– Правда? – расплылся он в счастливой улыбке и даже будто вздохнул облегченно. Потом осторожно, как величайшую драгоценность, взял ее маленькую ладонь в свои руки, поднес к губам тыльной стороной, проговорил тихо: – Спасибо тебе, милая девочка! Спасибо, что ты мне поверила. Спасибо, что полюбила. И я тебя очень люблю – как-то враз на меня это чувство вчера свалилось. Я и не думал, что так бывает… Спасибо тебе, зеленый колокольчик Тин-Тин…
С того самого памятного чаепития он стал называть ее новым этим именем – Тин-Тин. И выходило это у него так расчудесно, так ласково, что Тина и в самом деле постоянно слышала звенящий где-то поблизости колокольчик своего так неожиданно быстро обретенного счастья – тин-тин… тин-тин…
А через месяц они скромно расписались. Свадьбу большую решили не делать, да и зазывать на нее особо им было некого. Ну, пришли на девичник ее однокашницы, попищали-поохали от восторгов, порадовались, а некоторые, может, и позавидовали искренне тому, как Тинка из не известного никому Белоречья «быстренько с замужеством этим провернулась». Особенно искренне радовалась Варя Синицкая, объявившая себя на вечеринке чуть ли не застрельщицей всего этого дела. Если б не она вроде как, то Тинка и не додумалась бы никогда, как правильно этого Званцева охмурить… Потом пришли преподаватели с кафедры Антона Павловича, посидели, поздравили, выбор коллеги во всяческих ипостасях вполне одобрили. Такие все веселые оказались в домашней обстановке! И пели, и плясали… Тина и домой письмо написала – своих хотела тоже в гости позвать. Отец на Тинино приглашение долго не отвечал. Потом, позже уже, пришло письмо, нацарапанное под его диктовку неровным детским Мисюськиным почерком, что приехать они к ней на свадьбу никак не смогли, потому как Алешка, «поганец такой, малец мальцом еще, а тоже, поди ж ты, затеял жениться». Вот если б Тиночка подождала немного, он бы и ее свадьбу немного погодя осилил… А так нет – на две свадьбы денег не хватит, как ни крути. Еще писал отец о том, что невестка Света, будущая Алешкина жена, девка хоть и болезненная с виду, на самом деле ничего оказалась, проворная, из семьи непьющей да работящей. Будет потом кому хозяйство передать да за Мисюськой присмотреть. Шибко уж своенравной девчонка растет, совсем без матери избаловалась… А ты, мол, Тиночка, писал отец, «об нас не беспокойся, живи в городском своем замужестве счастливо да учись дальше себе в удовольствие»… Тина всплакнула над письмом немного, от виноватости своей неизжитой перед отцом всплакнула. Вот ведь как все в жизни повернулось – на нее тут такое счастье свалилось, а он там один на один с жизнью барахтается…
Зажили молодые Званцевы после свадьбы хорошо – Антон Павлович, все это отметили, сразу помолодел будто. Всю сложившуюся за пять долгих лет холостяцкую неприкаянность враз сбросил, на крыльях летал вокруг юной своей жены, блестел глазами. Даже ремонт дома немного погодя затеял – проснулась вдруг в нем деловая настоящая хватка, о наличии которой он и сам раньше не подозревал.
Все бегал, доставал-выбивал стройматериалы всякие, друзей подключал, знакомых… Года три тот ремонт продолжался, не меньше. Тина успела уж и диплом получить, и в аспирантуру поступить. А в Белоречье за это время только один раз и съездила, чтоб своих подарками заграничными порадовать. Повел ее как-то Антон Павлович в «Березку», приодеть решил на валютные чеки, полученные после публикации нескольких статей в научных заграничных журналах. Давно они у него без дела лежали, чеки эти, вот для дела и пригодились – так хотелось жене угодить! В те времена это вообще считалось высшим жизненным показателем успешности – взять и отовариться в «Березке»! Тина и отоварилась. Всякого тряпочного добра для своих набрала, для Мисюсь в основном. А про себя и забыла… Очень уж хотелось ей младшей сестренке угодить. А может, чувство вины уж совсем к тому времени прогрызло в душе у Тины дырочку – как ни крути, а оставила она девчонку на попечение двум мужикам, старому да малому. Сама тут в любви да радости живет, а сестренка-сиротинушка там не обута толком, не одета, не долюблена…
Мисюсь на ее подарки прореагировала очень уж бурно – Тина и не ожидала такой радостно-счастливой реакции. Подпрыгивала, верещала над разложенными по стульям нарядами, напяливала на себя все подряд… А отец, наоборот, от Тины глаз отвести не мог. Такой она показалась ему ладной да умной, что чуть на «вы» к родной дочке в одночасье не обратился – только и успел язык прикусить вовремя. От хозяйства отец отошел – старые болезни совсем замучили. Выползал, кряхтя, утром во двор, щурился слезящимися подслеповатыми глазами на солнышко, выкуривал пару «беломорин» да снова уходил домой. Алешка с молодой женой вовсю вели хозяйство сами – и огород у них был ухожен, и банька новая срублена, и крыша новой оцинковкой сверкала… Все было в доме справно, только вот с Мисюськой их мир никак не брал. Не признавала их девчонка за старших, и все тут. Не слушалась никого. И училась из рук вон плохо. Школу совсем забросила и даже из десятого класса подумывала уже уйти. Решила восьмилеткой обойтись. Тина кое-как ее уговорила на дальнейшее образование. Да и то, она подозревала, согласилась своенравная ее попрыгунья-сестренка на этот героический подвиг в надежде на то только, что Тина ее потом к себе заберет. Тина и готова была, в общем. Не хотелось только среди года Мисюсь с учебного процесса срывать. Пока бы с другой школой определились, времени много потеряли…
В общем, шли-бежали счастливые яркие годы, нанизывались драгоценными жемчужинами на ниточку Тининой жизни один за другим. Мечтали они с Антоном и о ребенке, конечно. И даже под детскую комнатку во время ремонта отвели, раскрасили ее от потолка до пола в веселые цвета да картинки всякие. И Тина все ждала, к себе прислушивалась – очень уж Антон ребенка хотел. Так и не дождавшись от молодой жены радостного известия, он повел ее к знакомому врачу-профессору, известному в то время в определенных кругах светилу медицинской детородной науки. Тина и рада была – наконец-то ей хоть подскажут что хорошее, а то все никак долгожданная беременность в ней не образуется…
Ничего тот профессор хорошего ей не подсказал, конечно. Наоборот, огорошил так, что зеленый яркий свет в Тининых глазах померк сразу, выплеснулся в одночасье женским неизбывным горем наружу.
– Что ж тут поделаешь, деточка… И так тоже бывает. Медицина тут, понимаете ли, бессильна… Природа так распорядилась…
– А что у меня, доктор? Что-то я не понимаю…
– Ну, у вас не такой уж и редкий случай. Называется «детская матка». У вас, Тиночка, детородный орган перестал развиваться примерно в десятилетнем возрасте. Вы, наверное, переболели чем-то серьезным в детстве, да?
– Нет, ничем не болела…
– Ну, может, тяжести какие поднимали? А что, бывает. Дети балуются иногда…
– Нет, доктор, я не баловалась. А поднимать и правда поднимала. Сестренку младшую. Мама когда в родах умерла, мне десять лет как раз и было… А сестренка тяжеленькая, плотненькая такая была…
– Ну что ж, Тиночка, мне искренне вас жаль. Не корите себя и не плачьте. Что же делать, раз судьба так вот распорядилась? Надо смириться, надо жить дальше, Тиночка. Надо принять. Тем более Антон вас так любит… Многие пары всю жизнь счастливо живут и без детей… Я знаю сколько угодно таких случаев…
Антон тоже Тину потом утешал как мог. И себя ругал тоже как мог, последними словами. Захотелось ему наследника срочно, видите ли. Мало ему счастья в лице этой девочки провидение послало! Расстроил милую свою женушку, зеленый колокольчик Тин-Тин…
Сама Тина переживала свалившуюся на нее бездетность очень остро. Как будто горе какое поселилось в ней неизбывное. Не было – и пришло вдруг… Ей даже в голосе мужа, старательно ее успокаивающего, слышались все время нотки недоумения, будто и сам он в происходящее с ней не поверил. А порой даже казаться стало, что она и физически ощущает некую ущербность свою, как видимый глазу недуг или увечье. И сердце никак, ну никак не хотело принимать в себя это горе. Сопротивлялось, и все тут. Как это такое может быть – детей у нее не будет? Нет, не принимают этого известия ни душа, ни сердце. Хотя врач-светило сказал: прими… Что ж делать, в те времена медицинским светилам только и оставалось, что руками разводить да слова всякие сердобольно-правильные говорить в таких случаях. Не было у светил тогда ни опыта мирового в этом тонком деле, ни знаний. Это сейчас способов всяких родить ребенка имеется великое множество – только пожелай. А тогда – нет. Кроме общеизвестного – никаких особых вариантов. Хоть голову о стенку от горя разбей…
Однако вскоре Тинино горе отошло на второй план, отодвинула его туда прилетевшая из Белоречья срочная телеграмма – отец умер. Тина полетела на похороны одна, Антон в тот день как на грех в больницу с пневмонией слег. С замиранием сердца открыла калитку, вошла во двор родного дома и не успела даже опомниться, как с крыльца на шею ей бросилась заплаканная Мисюсь в черном платочке, обхватила ее крепко за плечи сильными руками. Тина и не узнала бы ее вот так, сразу, встреть где-нибудь на улице, – сформировалась как-то вдруг, за короткий после их последней встречи период из неказистой прыгучей девчонки лебедь белая, стопроцентная красавица блондинка с тонкой розовой, не по-деревенски прозрачной кожей, стройными крепкими ножками да гибкой талией. Такое бывает иногда с сельскими девчонками. Какой-то то ли ветер особый подует, то ли организм вдруг спохватится, и нате вам – готовая красавица вылупилась. А глаза, глаза какие у юной Мисюсь образовались! Тоже, как и у Тины, зеленые, да только не наивными круглыми блюдцами распахнутые миру, а по-лисьи хитро к вискам будто специально подтянутые. Не девка, а красота неописуемая. И откуда только что взялось…
За время, проведенное в грустных похоронных хлопотах, Мисюсь от Тины ни на шаг не отошла. Все лепилась-ластилась к ней – то за плечи обнимет, то за руку схватит, а то просто носом в плечо уткнется и сидит рядом, замерев. Тина не возражала, конечно же, потому что и сама скучала по сестренке сильно, да и горе общее их сразу сблизило.
Отца они похоронили достойно, с почестями. Все, считай, Белоречье в той похоронной процессии оказалось. Любили его люди, уважали за мастеровитость да спокойный складный характер. Да и впрямь – безотказный был во всех делах мужик. Все умел. И печку сложить, и технику починить, и другую какую работу сделать. И детей, считай, один поднял. Только вот с младшей дочкой, все говорили с сочувствием, не очень у него заладилось. Совсем девчонка непонятная характером получилась – ни в кого пошла. Что ей надо – сама не поймет. Ни на работу какую, ни на учебу толку нет. С трудом только десятилетку и одолела.
– Тин, возьми меня с собой, а? – проговорила жалобно Мисюсь, когда разошлись с поминок последние гости. – Ну что я тут буду с ними делать, Тин? Видишь, как они меня не любят? Я не хочу с ними жить! Светка ведь беременная, знаешь… Она вреднючая такая, мы с ней не ладим никак! А родит, так вообще меня из дома выгонит! Куда я пойду, Тин? Лишняя я тут…
– Света беременная? Что, правда? – откликнулась Тина, изо всех сил пытаясь завуалировать положенной для такой новости радостью скрытую от посторонних глаз боль. – А не видно совсем…
– Да у нее срок маленький! Они с Алешкой еще никому не говорят, сглазить боятся. Ей ведь врачи не разрешают рожать, у нее сердце больное. А Алешка ее уговорил… Я сама третьего дня случайно услышала, как они у себя в комнате шептались. Ну, Тин… И правда, возьми меня с собой! Я же им тут мешать только буду, сама понимаешь! Он и так над Светкой трясется, прямо и сказать ей ничего нельзя! А потом, как родит, вообще меня загоняет! А школу я почти закончила, через неделю выпускной…
– Конечно, Мисюсь. Конечно же, поедем со мной. Чего ты меня уговариваешь-то? Я и сама так решила, когда сюда еще ехала. Я думаю, и муж мой против не будет…
Антон встречал их на вокзале. С цветами. Похудевший после болезни, в строгом костюме, в черном галстуке, с широчайшей улыбкой на бледном благородном лице. Бросился к Тине с объятиями-поцелуями, нежно потряс тоненькую Мисюськину ручку в знак знакомства. Повел к оставленному на привокзальной площади «Москвичу», распахнул перед дамами дверцы… Глядя на сестру, робко-неловко забирающуюся на заднее сиденье, Тина вспомнила и себя, молодую студенточку, такую же на первых порах неуклюжую в отношении всех этих городских прелестей, и улыбнулась грустно. Ничего-ничего, Мисюська очень сметливая девочка, она побыстрее, чем сестра, здесь пообтешется, всему научится…
– Ой, Тинка! Ты только посмотри – дом с мезонином! Это что, ваш? И я тоже буду здесь жить? – восторженно проговорила Мисюсь, когда выскочила из машины около дома.
– А как бы ты хотела, юная моя родственница? Все именно так и быть должно! – весело откликнулся Антон. – Ты Чехова читала, надеюсь? Вспомнила? Раз есть где-то дом с мезонином, значит, и жить в нем должна именно Мисюсь…
Глава 6
Тина поежилась от налетевшего предрассветного ветра, принесшего с собой запахи вкусной росной сырости, тихо поднялась с крыльца. Рассвет уже и впрямь занимался вовсю, и новый июльский день обещал быть жарким-солнечным, и птицы громко пели свою утреннюю звонкую песню. Только праздник природный начинался сегодня без нее, проходил-обтекал мимо, как обтекает большая быстрая река маленькие свои острова. Что ж, пусть. Конечно же, на сегодня праздник души отменяется. Раз впустила в себя горькие эти думы-воспоминания, что ж… И уснуть уже наверняка не удастся. Наверное, и Оля с Никитой, дети Мисюсь, тоже не спят, мчатся на машине своей сквозь такой же вот рассвет…
А Оля и впрямь очень на Мисюсь похожа. Такая же красавица. И разрез глаз тот же, и лицо нежно-овальное, и манера гордо вскидывать голову… Только строгая очень. И холодная. Но если распустит волосы, улыбнется, глазами сверкнет, подпрыгнет по-девчачьи – настоящая будет Мисюсь! Такая, какой Тина ее и запомнила…
Мисюсь в доме с мезонином освоилась очень быстро. Для себя она облюбовала ту самую веселенькую комнатку, отведенную Тиной с Антоном под детскую. А потом сама собой и в роль дитяти играючи впрыгнула. Причем дитяти любимого, балованного да капризного, устанавливающего в доме собственные порядки. Как-то так получилось, что вся их жизнь сразу завертелась вокруг нее, будто была так внезапно появившаяся в их доме Тинина младшая сестренка воплощением того радостного ожидания прибавления в семействе, в котором жили Тина с Антоном последние годы. Сразу они озаботились было поступлением ее в университет или в другой какой хороший институт, да Мисюсь вдруг закапризничала. Не хотелось ей учиться. Так и заявила им: не хочу, и все…
– Но как же, Мисюсь? Как же ты не хочешь учиться? Может, ты на экзаменах провалиться боишься? – удивленно расспрашивал ее Антон, пытаясь дать объяснения странным, как ему казалось, капризам юной свояченицы.
– Ну вот еще! Ничего такого я не боюсь! Ведь вы бы все равно за меня похлопотали, правда, Антон Палыч? Замолвили бы словечко? Чего мне бояться-то? Просто я сама, сама не хочу!
– А чего ты тогда хочешь, Мисюсь? – огорченно спрашивала Тина, испытывая перед мужем даже некоторую неловкость за заявление сестры.
– Я замуж хочу! Так же, как ты, Тина! Чтоб был дом красивый, чтоб машина, чтоб на море ездить… А учиться я не хочу, нет! Я хочу, чтоб сразу все было!
– Мисюсь! Господи, да что ты такое несешь, ей-богу! – с ужасом махала на нее руками Тина. – Ты что, считаешь, я за Антона Палыча только ради всего этого замуж вышла?
– Ну и ради этого тоже, наверное! А что, разве не так? А зачем тогда надо было из Белоречья тащиться сюда на пять лет? Чтоб потом снова вернуться туда какой-нибудь училкой? Глупо же!
– Мисюсь, уймись! Замолчи сейчас же! Господи, что она несет, Антон…
Тина в ужасе хваталась за голову и замолкала, и не могла подобрать подходящих для случая слов, будто они вмиг разбегались испуганно из ее головы, не выдержав напора этой ничем не прикрытой то ли непосредственности, то ли наглого такого простодушия. Антон же хохотал от души, как раз и забавляясь этой искренней, как ему казалось, детскостью, и, обняв Тину за плечи, по-рыцарски кланялся и благодарил Мисюсь нарочито шутливо:
– Спасибо, спасибо тебе, юная праведница, что раскрыла мне глаза на мою коварную женушку! Так вот, значит, зачем она мне в любви признавалась, искусительница этакая! А я думал, она тоже писателя Чехова любит, как и я… А тут вон в чем дело, оказывается!
– А что, Тинка сама вам призналась в любви? Первая? – раскрывала удивленно на Антона Палыча глаза Мисюсь. – Вот это да…
– Ага. В любви. И ко мне, и к тезке моему, писателю Чехову. Так что возьми на вооружение, Мисюсь, если тоже таким способом замуж решишь выйти! Только вот какого бы тебе писателя любимого для этого дела подобрать поромантичнее… Тебе самой-то кто больше нравится, Мисюсь? Гоголь? Пушкин?
– Ой, да не люблю я этих ваших писателей, Антон Палыч! Ни Гоголя, ни Пушкина! Чего вы на них так зациклились-то, ей-богу, на писателях этих? Я вот, например, вообще читать не люблю. Тоже мне занятие… Как будто больше делать в жизни нечего…
– Ну нет, милая Мисюсь, тут ты просто категорически не права! – шутливо продолжал Антон Палыч, исподтишка подмигивая Тине. – Так ты никогда себе приличного мужа и не найдешь! Они ведь сейчас, потенциальные приличные-то, гранит науки в разных институтах грызут! И грызут его не одни, а в окружении таких же, как ты, красивых, но, в отличие от тебя, очень начитанных девушек. Так что шансы твои, милая Мисюсь, очень уж минимальны, получается…
– И ничего не минимальны! – весело возражала ему Мисюсь, с трудом выговаривая трудное слово. – Я вообще, между прочим, за молодого замуж не хочу!
– Это почему же?
– Да потому! Пока он из своей, как вы говорите, потенциальности в мало-мальскую какую приличность выберется, я уж состариться десять раз успею! Нет уж, не хочу. Я хочу жить прямо сейчас, чтоб у меня сейчас все было, а не потом когда-нибудь… А вот вы, Антон Палыч, вместо того чтоб шутки всякие надо мной разводить, взяли бы да и познакомили меня с профессором каким…
– Ого! А тебе, значит, меньше профессора в мужья и не надо? Эк тебя понесло-то сразу! Не больше и не меньше – сразу чтоб профессора?
– Ну да… А чего мелочиться-то? Ну так познакомите или нет?
Антон опять захохотал, откинувшись на спинку дивана. Тина, взглянув сначала на сестру, потом на веселящегося от души мужа, вдруг произнесла сердито:
– Ну все, друзья, хватит! Что это за разговоры вообще? Не нравятся они мне! И ты тоже хорош, Антон… Девчонка несет чушь несусветную, а ты смеешься, будто поощряешь…
– И ничего не чушь! – обиженно протянула Мисюсь. – Я все это абсолютно серьезно говорю…
– Господи, Мисюсь, ну вот скажи: откуда, откуда в тебе это?
– От верблюда! – весело огрызнулась Мисюсь.
– Да ладно, Тин-Тин, отстань от нее… – беспечно махнул рукой Антон, поднимаясь с дивана и потягиваясь. – Повзрослеет, поумнеет… Пойдем лучше спать, колокольчик…
– А я и так уже умная! – так же весело огрызнулась Мисюсь в Антонову спину. – И взрослая! И сама знаю, чего хочу!
– …А не поумнеет, так обратно в Белоречье ее отправим! Раз не хочет учиться, то что ж… – будто не слыша ее, продолжал разговаривать с Тиной Антон. Потом, обернувшись к Мисюсь и незаметно подмигнув Тине, уточнил деловито: – Хочешь обратно в Белоречье, Мисюсь?
– Нет! Нет, я не хочу обратно! Я это… Я лучше в техникум какой-нибудь поступлю! А? Можно? А еще лучше – в училище… В педагогическое, или на модельера еще можно… Только на следующий уже год, ладно? Я же устала после школы! И потом, надо же подготовиться…
– Ну, что будем делать, Тиночка? – уже не смеясь спросил Антон, обращаясь к жене. – Пусть и правда отдохнет, что ли? Не станем мучить ребенка науками?
– Ну хорошо… Пусть… Но только на следующий год – обязательно учиться! Слышишь, Мисюсь? Чтоб без глупостей!
– Ага! На будущий год – просто обязательно! – весело подтвердила Мисюсь. – Слово даю…
На том и порешили. К тому же унылые троечки в школьном аттестате Мисюсь такое решение проблемы сами собой подсказывали – все равно этим летом ей никуда не поступить, по всем предметам репетиторов нанимать придется… Так Мисюсь и осталась в доме дневной хозяйкой, пока Тина с Антоном пропадали в своем университете. Спала до обеда, еду готовила, по городу гуляла… А в конце августа они взяли ее с собой в отпуск, в хороший крымский санаторий, – девчонка аж обмерла от счастья, когда в приятную курортную жизнь окунулась, и поначалу принимала все ее прелести с восторженным смешным благоговением. А потом как-то незаметно благоговение это перелилось в спокойное и горделивое достоинство, и Тина только диву давалась – откуда что взялось… Слишком уж быстро сестренка научилась не распахивать красивые свои глаза навстречу необычным курортным изыскам, слишком уж быстро появилось на ее лице выражение благодушно-капризной лени избалованной хорошей жизнью приличной воспитанной барышни…
В сентябре вернулись домой. Жизнь снова потекла по прежнему своему руслу – вечером Мисюсь встречала их дома красиво накрытым столом, веселым беспричинным смехом да сверкающими от довольства новой своей жизнью глазами.
Антон попытался было снова проявить педагогическую инициативу да заинтересовать-таки свояченицу своей раритетной библиотекой, вкус к хорошему чтению привить, но не тут-то было. Не хотела Мисюсь книжек читать, и все тут. Так со смехом ему как-то и объявила:
– Ой, да ну вас, Антон Палыч, не приставайте вы ко мне со своими Гоголями да Чеховыми! Не люблю! Да и не понимаю я…
– Чего ты не понимаешь, Мисюсь? О чем они пишут?
– Да нет! Не понимаю, как это можно в городе жить и все свое время на какие-то там книжки тратить! У вас же тут столько всего интересного! У вас здесь жизнь настоящая, а вы – книжки… Книжки можно и в Белоречье читать! А здесь жить, жить надо! Наслаждаться жизнью, а не бумажную пыль глотать… Нет, не буду я читать, отстаньте! Вы бы лучше и впрямь меня с кем-нибудь познакомили, а? А то я торчу все время дома одна… Обидно же! И скучно…
– Ну, скоро, я думаю, тебе скучать некогда будет. Скоро на подготовительные курсы тебя определим… А про идею эту с профессорским замужеством забудь, я тебя умоляю! Иначе и в самом деле в Белоречье обратно отправим, поняла?
Читать бесплатно другие книги:
