На прощанье я скажу Троппер Джонатан

Глава 41

Дениз сидит на веранде, сражается с комарами и наблюдает, как Рич удит рыбу с лодки. Он там весь вечер и явно не слишком торопится домой. Она уже его почти не видит — солнце давно зашло, и озеро накрыло темным покрывалом, только светит красный огонек на лодке, он покачивается в сотне метров от берега, в бескрайней черноте озера. Неоновые светлячки вспыхивают там и сям, прочерчивая в воздухе резкие хаотичные маршруты, понять которые можно, только самому став насекомым. Световые жуки. Рич называет их световыми жуками, не светлячками. Рич, который своими руками построил причал внизу, который любит ловить, разделывать и готовить рыбу на ужин, и вообще мужчина почти во всех отношениях, в каких Сильвер им не является, называет их световыми жуками. И сидя здесь, в темноте, Дениз обещает себе, что впредь и она будет звать их только так. Световыми жуками. Уж это она точно ему должна.

Она прибивает очередного комара, хотя и понимает, что это бессмысленно. На их стороне темнота и численность, и они свою кровь заполучат. Надо бы пойти в дом, и это она тоже понимает, но не чувствует себя вправе сидеть в светлом тепле его дома без его благословения. Поэтому она сидит на веранде, заглушая боль от укусов болью от своих шлепков, занимаясь самобичеванием и беспощадно ругая себя за секс с Сильвером. Надо признать, что да, она выпила немало кидушного вина, и с приближением ночи Сильвер показался ей более молодым, больше похожим на Сильвера, которого она потеряла столько лет назад, и страшная мысль, что он не может найти ни единой причины, чтобы захотеть жить, показалась ей вдруг невыносимо печальной. Она что, попыталась спасти его? Завлечь его надеждой? Или она так прощалась с ним? Она постоянно возвращается к моменту того первого поцелуя, стараясь разобраться в том, что же ею двигало, но о чем бы она тогда ни думала, теперь этого не понять. Что сильно осложнит объяснение с Ричем, когда он наконец приплывет назад.

Когда она вернулась с озера — ноги совсем промокли и закоченели, туфлям конец, — то вздохнула с облегчением, увидев, что Сильвер с Кейси уехали. Пусть они разберутся. Это будет непросто. Она столько лет воевала с дочерью, она знает, что в таком состоянии Кейси не выбирает слов. Но, судя по всему, Сильверу в большинстве случаев все сходит с рук просто потому, что он Сильвер. Ее бесит несправедливость того, как он угодил в любимчики за то лишь, что был безответственным и дрянным отцом, но если сейчас за счет этой его особенности она сможет вырулить из передряги, то занесет это в колонку «плюсов» и двинется дальше. Сейчас ей больше всего нужно подлатать свой собственный корабль, спасти себя от чудовищной ошибки.

Запели сверчки. Она вслушивается в их тихий гипнотический стрекот и лениво гадает: их десять или тысяча? Это одна из тех загадок, которые она никогда не утруждалась разгадать. Рич наверняка знает. Она мысленно делает пометку, что надо бы спросить его в следующий раз, когда они будут здесь, как будто наличие плана может как-то повлиять на то, что этот самый следующий раз действительно случится.

Она слышит скрежет металла о дерево и понимает, что Рич швартует лодку Темнота исказила перспективу, и она не поняла, что красный огонек постепенно приближался. Она спускается по деревянной лестнице — живот свело от страха — и осторожно сходит по песчаному склону к причалу. Из темноты выплывает Рич. Он шагает по мосткам со связкой из пяти-шести приличного размера форелей. Он замечает ее и на секунду замирает, потом снова двигается навстречу. Доски ходят ходуном от каждого его шага. Они долго смотрят друг на друга. Под мягким ветром шелестит листва, и голоса ночных птиц наводняют окрестные леса. Она оглядывает темную гряду деревьев вокруг озера. Мы могли бы жить здесь, думает Дениз. Из этого бы мог получиться наш дом.

— Я забыла, как тут покойно ночью, — говорит она.

Она думает: а вдруг он улыбается? Трудно сказать, когда тени пляшут на его лице. Рич поднимает свой улов; шесть пятнистых форелей, отливающих серебром в тусклом свете фонарей с далекой веранды.

— Гольцы, — говорит он.

Светлячки — это световые жуки. Озерная форель — гольцы. Он может звать их как угодно, в его устах все звучит верно.

— Рич.

Он качает головой, не давая ей продолжить.

— Я разделываю, — сообщает он. — А ты готовишь.

И он идет дальше, к дому, а Дениз, следуя за ним, чувствует, как ее сердце начинает наконец сбавлять лихорадочный темп. Она чувствует, что темный занавес, опустившийся на ее будущее, как ночь — на это озеро, наконец поднимается. Рич понимает. Частичка его ненавидит ее за это, и когда-нибудь, в один прекрасный день, во время бурной ссоры он вытащит эту историю как козырь, приберегаемый для такого случая, и это приведет ее в молчаливое бешенство. Но этот будущий срыв — небольшая цена за его сегодняшнее прощение. И они справятся, как, теперь она знает, сумеют справиться и сейчас. Потому что Рич понимает, может, даже лучше, чем она сама, что ее минутное помутнение было завершением, а не началом.

А теперь впереди только их собственная жизнь, и эта мысль наполняет ее таким умиротворением, которого ей недоставало все время с момента их помолвки. Ей хочется сказать ему об этом, ей кажется, это бы его успокоило, но он ясно дал понять, что не желает говорить об этом. Значит, она должна сдерживать, может, даже всегда, это ощущение эйфории, несомненности любви к нему, теплой волной омывающей ее. Ей придется чувствовать это одной. От этой мысли ей грустно, но, идя вслед за ним к дому, озаренному теплым светом, льющимся из кухни, она думает, что расплата за прощение бывает и посерьезнее.

Глава 42

На обратном пути Кейси упорно молчит, даже не глядя в его сторону Он пытается переждать, но потом терпение лопается.

— Может, скажешь что-нибудь?

— А что я должна сказать?

— Не знаю. Просто думаю, что надо об этом поговорить.

— Про какую серию?

— Что?

— Про какую из серий ты хочешь поговорить? Про ту, в которой ты предал меня и рассказал маме про Джереми? Или про ту, когда ты предал почти всех и каждого, переспав с мамой?

— Другого выбора не имеется?

— Шутить в данный момент будет большой ошибкой, Сильвер. И я говорю это, отлично зная твою богатейшую историю больших ошибок.

— Прости. Скажи, что мне сделать, и я сделаю.

— Я бы хотела, чтобы ты не трахал мою мать.

— Ты не облегчаешь разговор.

— Да пошел ты, Сильвер. Я только и делала, что облегчала тебе все. А ты в ответ превратил мою жизнь в дерьмо. Все наши жизни превратил в дерьмо. Вот чем ты занимаешься.

— Там придорожное кафе. Давай заедем и купим мороженого.

— Пошел ты вместе со своим мороженым.

— Ты слишком часто посылаешь.

— И каждый раз это заслуженно.

Знаешь, то, что случилось между твоей матерью и мной, вообще-то не повод тебе злиться.

— Нет?

— Ну, если подумать, это вообще-то не твое дело. Это просто ошибка, которую по взаимному согласию совершили двое взрослых в легком подпитии. И мы будем разгребать последствия этой ошибки, если таковые имеются, точно так же, как ты — последствия, ну, ты понимаешь… своих.

— Тебе лучше сейчас помолчать.

— Я бы и рад, да не могу.

— Просто держи все при себе.

— Целый день пытался. Это просто льется из меня. Как будто резьбу сорвало.

— Сорвало, это точно.

— Думаю, ты должна простить меня.

— Я всю свою жизнь этим и занимаюсь.

— И я тебе очень благодарен.

— Ты такой придурок!

— Да, знаю. Только скажи, как я могу это загладить?

— Ты можешь держаться подальше.

— Что?

— От всех нас. От мамы, Рича и меня. Мы — семья, и это единственная семья, которая у меня есть. А теперь из-за тебя она может разрушиться. Одну я уже потеряла, не хочу проходить через это снова. Не сейчас. И вообще никогда.

— Кейси…

— Я это говорю не из желания обидеть. Просто хочу, чтобы ты понял.

— Пожалуйста.

— Ты понял?

— Понял.

Глава 43

В лифте он в изнеможении приваливается к стене и сползает по ней на пол, не в силах удержаться на ногах. Он совершенно вымотан и физически ощущает, как остатки энергии тонкой струйкой медленно вытекают из него, как кровь в фильме ужасов. Двери открываются на его этаже, он видит линялые обои в коридоре. Ему не доводилось видеть их с этого ракурса. Прямо на уровне глаз паутина сколов и потертостей, оставленных краями и колесами несчетных чемоданов и мебели разочарованных, непокорных, озлобленных и потерянных мужчин, которые без конца въезжали и выезжали из «Версаля». Все правильно, думает он, от них должны сохраняться какие-то следы. Раны и пятна, шрамы всех разрушенных жизней и семей, всех травм и потерь, которые еще ждут впереди.

Двери захлопываются, и лифт стоит на месте. Очень странное ощущение — быть в неподвижном лифте. Как будто время остановилось. Может, когда двери снова откроются, он выйдет в совершенно другой мир, такой, где Кейси не говорила всего того, что сказала в машине по дороге домой, того, что теперь будто процарапано в обшарпанном коридоре его мозга.

Кто-нибудь скоро нажмет кнопку вызова, и лифт поедет либо вверх, либо вниз, и жизнь, или как там, черт дери, назвать то, чем он здесь занимается, покатится снова. Но сейчас есть только пронзительный покой этой недвижной коробки и тихий прерывистый звук его частого дыхания. Лифт был бы странноватым местом для смерти. Хотя плюс в том, что его бы быстро нашли, и трупный запах не успел бы разлиться по квартире. Он бы стал чем-то вроде легенды «Версаля» — бывшая рок-звезда найдена мертвой в лифте. Пышным цветом расцветут разного рода домыслы, почему он был обнаружен босой, с мокрыми кедами в руке. А потом, довольно скоро шумиха уляжется, и он превратится всего лишь в очередную запись в обширном и неизменно пополняющемся сборнике трагических преданий этого места.

Он все-таки собирается с силами и добредает по коридору до своей комнаты, где падает на кровать и где, лишь изредка выходя отлить, он проводит двое суток в полусознательном состоянии и полнейшем молчании.

Глава 44

Эшли Росс празднует бат-мицву в загородном клубе «Стоунли» в компании трехсот ближайших друзей своих родителей. Это вечеринка в тропическом стиле, посему в атриуме трое чернокожих людей в дредах и платьях играют на стальных барабанах, вокруг искусственные пальмы, а на стенах — телеэкраны, на которых голубые волны накатывают на белоснежные пляжи.

Всем гостям поверх пиджаков и платьев надели коралловые ожерелья, а в баре мешают «Багама маму» и прочие коктейли с ромом. Сильвер столько раз выступал на подобных мероприятиях, что узнает и темнокожих барабанщиков, и барменов, и женщин, сидящих в углу и вплетающих в волосы девочкам ленты с бусинами. Его не перестает поражать, на что люди готовы потратить заработанные в поте лица деньги. Однако «Багама мама» работает, и шведский стол тоже на уровне, так что в общем и целом грех жаловаться.

Он не хотел идти, о чем без обиняков и заявил Рубену, когда тот объявился у него дома, вытряхнул из кровати и отправил в душ.

— Давай, — сказал он, стоя над кроватью. — Ты мне обещал.

— Нет, я тебе поддакивал.

— Без разницы, — заметил отец, выдергивая из-под него подушку. — Господи, эти вещи нужно сжечь. Ты вообще когда-нибудь что-нибудь относишь в стирку?

— Мне нехорошо, — сказал Сильвер, сворачиваясь клубком.

— Мое сердце истекает от сострадания розовым борщом, — ответил Рубен. Это было его любимое выражение, он его часто вворачивал в своих проповедях.

— Мне надо поспать.

— Отоспишься на том свете.

— Шуточки про смерть. Отлично, пап.

— С кем поведешься…

— Уйди.

— Давай же, будет весело. Пообщаешься с людьми немного.

— Я никого там не знаю.

Рубен присел на край кровати завязать шнурок.

— Ты знаешь Кейси.

Сильвер открыл глаза и уставился на отца.

— Будет Кейси?

— Она вроде подрабатывала няней у этой девочки, — он пожал плечами. — Мир тесен.

Сразу оживившись, Сильвер садится.

— Она знает, что я приду?

— Нет. Мы можем устроить ей сюрприз.

Сильвер на мгновение задумался.

— Пожалуй, мне надо принять душ.

Рубен тепло улыбнулся.

— Думаю, это мудрая мысль, да.

Они наткнулись на Кейси почти сразу. Она быстро глянула на него, потом, злобно закатив глаза, на дедушку и, бросив «Это не шутка?», развернулась и ушла прочь. А теперь Сильвер засек ее на танц-поле. Кейси двигается в такт с младшими девочками и до абсурдного сексуальными танцорами, разогревающими публику и рвущими танцпол под «Cotton-eye Joe». Она широко улыбается, с явным кайфом двигаясь по площадке, пристукивая каблуками и кружась, и старательно не смотрит в сторону Сильвера. А он просто рад, что она улыбается и танцует, хотя есть некоторая ирония в природе ее веселья.

Он нежданно нагрянул с отцом и матерью, так что за столом для него нет места. Но Рубен почти все время занят разговорами со своими прихожанами, и Сильвер присаживается на его стул, рядом с Элейн, которая отодвинула свой к стене и теперь маленькими глоточками потягивает разноцветный напиток. Она улыбается сыну, придвигает стул поближе, чтобы опереться на него.

— Что у тебя с носом? — спрашивает она.

— Рич мне врезал.

Она строго смотрит на него.

— Ну что же, кто-то должен был это сделать, — и отводит взгляд, меняет тему. — Перебор, да? — говорит она, озирая зал. — Что же они тогда на ее шестнадцатилетие устроят?

Он смотрит на мать, отмечая, как морщины вокруг глаз теперь веером спускаются к некогда пухленьким щекам. Губы стали тоньше, чем ему помнилось, как будто истерлись от многолетнего поджимания, а волосы, потрясенно сознает он, совсем седые, и он недоумевает, что же произошло.

— Что такое? — спрашивает она, замечая его взгляд.

— Ты постарела.

На долю секунды она торопеет от его прямоты, и рука непроизвольно касается лица.

— А как иначе с таким-то сыном.

— Прости, мам. За все, за все.

Она берет его за руку. От стакана у нее холодные и влажные пальцы.

— Хочешь загладить все это? Проживи долго, чтобы заботиться обо мне, когда я совсем состарюсь.

Сильвер кивает и откидывается на спинку стула.

— Ты же не хочешь, чтобы мне пришлось идти на твои похороны? — говорит она. — Потому что я тебе сразу скажу, если ты это допустишь, я не приду смотреть, как тебя закапывают в землю. Я отправлюсь на маникюр. Список того, чего я не сделаю ради тебя, очень короток, но это будет в нем под первым номером.

Он склоняется головой к ее голове.

— Я понимаю.

— Прекрасно, — говорит она. — Потому что я вот тебя совершенно не понимаю.

Несколько минут они сидят молча, наблюдая за танцующей Кейси.

— Ты посмотри на нее, — произносит Элейн. — Без царя в голове.

— С ней все будет в порядке.

— Нет! — рявкает Элейн, отпрянув от него… — Не будет!

Сильвер ошарашен столь внезапной вспышкой гнева.

— Не стоит напоминать, что ты был никудышным отцом, — говорит Элейн.

— Но ты не можешь удержаться, — устало отвечает он.

— Потому что ты до сих пор не понял! Твоей дочери восемнадцать лет, и она беременна.

— Она же не шлюха. Она просто совершила ошибку.

Элейн качает головой.

— Не знаю, о чем она думала, но точно знаю, что это твоя вина.

— Моя? Я-то при чем?

— Вот именно. Ты-то при чем?

— Господи, мам.

Лицо Элейн наливается кровью, подбородок в тихой ярости дрожит.

— Ты предоставил ей все возможные причины списать тебя со счетов. Но каким-то чудом этого не произошло. Она все еще любит тебя и верит тебе. С чего, по-твоему, она пришла именно к тебе?

— Потому что ей было страшно рассказать Дениз. Она решила, что я буду более благосклонен.

Он отмечает, что музыка умолкла и главный в группе объявил следующее отделение. Он так привык к ритму этих мероприятий, что регистрирует происходящее, сам того не сознавая.

— Ты — идиот, — вставая, говорит Элейн и нечаянно расплескивает свой напиток. Две пожилые пары, сидящие напротив, театрально изображают, что совершенно не замечают мини-драмы, разыгравшейся прямо перед ними, за столиком номер шестнадцать. — Она пришла к тебе, потому что она в ужасе и ей нужен ее папочка. Чтобы все стало хорошо.

Верность этих слов срезает его наповал. Кейси нужен ее папочка. Он был идиотом уже столько лет, что иногда забывает, какой же он на самом деле идиот.

— Я стараюсь.

— Как? Убивая себя? Ты что, шутишь? А что, по-твоему, тогда с ней будет?

— Она умная девочка. Она отлично и без меня справлялась.

Элейн качает головой, отходит от стола.

— Ты можешь повторять себе это до посинения. Но это не прибавит правды твоим словам.

Она с болью смотрит на него, разворачивается и стремительно уходит. Сильвер кивает тем парам напротив, как бы извиняясь.

В центре танцпола диджей обращается к гостям:

— Леди и джентльмены, специально для вас семья Росс рада представить мистера Дейва Зелински, прорицателя!

Зал встречает аплодисментами высокого, худого, совершенно лысого мужчину в дорогом смокинге. Он выходит вперед и берет микрофон:

— Большое спасибо, леди и джентльмены. Как насчет небольшой овации нашей хозяйке, Эшли?

Снова аплодисменты. Сильвер понимает, что больше не может находиться в этой жаркой, громкой, слепящей зале, полной чужих ему людей. Он поднимается и начинает продвигаться к выходу.

— А сейчас мы немного развлечемся, — сообщает Зелински, направляясь к столикам. — Мне нужен доброволец. Давайте, не стесняйтесь, здесь же бесплатный бар, кто-то наверняка принял для храбрости.

Реприза опытного профессионала. Парень в этом деле явно не первый год. Сильвер гадает, как всегда, когда сталкивается с артистами, играющими на том же поле в развлекательном бизнесе, что и он сам, какой трагический поворот в жизни заставил этого парня трудиться на ниве празднований бар-и бат-мицв.

Но если с его историей и не все ясно, то ад одиночества и ненависти к себе, ожидающий Сильвера дома, от и до предсказуем.

Он все еще под впечатлением от гневной тирады матери и потому до последнего не сознает, в какой неподходящий момент оказывается у танцпола. Но теперь уже поздно.

— Прекрасно! — восклицает Зелински, подскакивая к нему. Берет Сильвера под руку и увлекает в центр площадки. — Вот и наша первая жертва!

— Нет, — говорит Сильвер. — Я шел…

Зелински поворачивается к нему.

— Как вас зовут, сэр?

— Сильвер.

— Давайте поприветствуем Сильвера аплодисментами! — призывает Зелински.

Толпа аплодирует. Сильвер видит отца, стоящего среди пожилых мужчин. Он резко оборачивается к сцене, в его глазах сквозит беспокойство. Он видит Кейси, стоящую сзади, встревоженную и униженную передрягой, в которую он умудрился угодить.

— Итак, Сильвер. Прежде чем я проникну в ваши мысли, мне нужно чуть лучше узнать вас. Кем вы работаете?

— Я музыкант.

— Хороший?

— Нормальный.

— Да, я тоже. Поэтому выступаю на бат-мицвах. Все дело в мастерстве, верно?

Публика одобрительно хихикает.

— Хотите ли вы что-нибудь сказать Эшли? Мы все внимательно слушаем.

— Мои поздравления, Эшли.

— А откуда вы знаете виновницу торжества?

— Я ее не знаю.

— Так вы что, заявились без приглашения?

— Да. Выходит, что так.

Тут Зелинскому явно становится неловко. Он не понимает, как это обыграть. Он вопросительно смотрит на Сильвера, тот пожимает плечами. В зале повисает тишина. Сильвер вдруг видит, что Зелинский покрылся потом, который струйками стекает с лысой макушки к вискам. Он чувствует, что и него взмокла спина. Взгляд падает на Кейси, которая подалась вперед и отчаянно мотает головой в сторону выхода.

— Привет, Кейси, — говорит он и машет рукой.

Он не сообразил, что Зелински все еще держит перед ним микрофон, и его голос разносится по всему залу Кейси вся сжимается — три сотни взглядов устремляются на сцену в поисках ее. Она вспыхивает и машет в ответ, выдавливая натужную, но, думается Сильверу, все же очаровательную улыбку. Не сводя глаз с Кейси, Сильвер забирает микрофон у Зелински.

— Мне так жаль, детка, — произносит он.

Широко раскрыв глаза, Кейси выразительно качает головой. Не сейчас! Пожалуйста!

Но это как наблюдать за самим собой с потолка, с аляповатой люстры, висящей в центре зала, и ничего не остается, как вместе со всеми наблюдать за происходящим.

— Я не хочу быть здесь, — говорит он. — Я не знаю, почему я здесь. Под здесь я не имею в виду именно этот праздник, хотя, если уж честно, зачем я на нем, я тоже не знаю. Не знаю всех этих людей и, судя по этой нелепой вечеринке, уверен, что большая их часть не вызвала бы у меня симпатии. Но я не об этом.

Он смутно сознает, что тишина в зале наливается тяжестью, ее уже ничто не нарушает. Ни звука.

Ни звяканья вилки о тарелку, ни шепота, ни сдержанного кашля. Из вежливой тишины она превратилась в жадное внимание. Кейси перестала кивать на дверь. Теперь она просто глядит на него, трудно сказать, с ужасом или интересом — свет видеокамеры слепит ему здоровый глаз. Но сейчас он владеет ее вниманием и не знает, когда представится другой случай.

— Не знаю, как я превратился в такого человека, в этот никчемный, жалкий космический шлак. Я много раз прокручивал это в голове, пытаясь определить момент или событие, с которого все пошло не так, но не могу. Это как будто как-то вечером я лег спать, а проснулся в полном онемении.

Она чуть сдвинулась и теперь стоит в проходе между столиками, и он уже может разглядеть ее лицо. Настолько, чтобы увидеть, что она плачет.

— Я так долго ничего не чувствовал, Кейси. Я забыл, что значит — чувствовать что-то. Но в тот день, проснувшись в больнице, я вдруг стал чувствовать опять. И не перестаю до сих пор. Я всегда знал, как сильно люблю тебя, горжусь тобой, но теперь я могу это снова чувствовать, и это грандиозно. Это наполняет меня, и поэтому я не хочу делать эту операцию. Я лучше умру прямо здесь, на этом самом месте, чувствуя все это, чем проживу еще лет тридцать или сорок так, как прожил последние десять.

Кейси плачет уже в открытую. За ней, у входа в зал, он видит человека, наверное, это и есть мистер Росс. Он раздраженно выговаривает что-то охранникам, и те начинают прокладывать себе дорогу между столиков к танцполу Сильвер поворачивается к Зелински, все еще стоящему рядом. Вид у того, будто его сейчас стошнит.

А потом откуда-то сзади в зал врывается мощный басовый рифф. Короткими тремоло вступает соло-гитара, а следом и ударные, и группа начинает играть тот самый аккордовый пассаж. Музыка возвращает его в далекое теплое весеннее утро. Он растянулся на диване, новорожденная малышка лежит у него на груди. Он целует ее лысую головку, вдыхает грудничковый запах и мурлыкает ей на ухо; свободная мелодия постепенно вырисовывается в то, что станет потом его песней.

Сильвер оборачивается назад. На сцене Дэнни Баптист весело ухмыляется ему, остальные музыканты разбирают свои инструменты. Сильвер улыбается в ответ, благодарный за то, что прервана эта гнетущая тишина. Дэнни склоняется к микрофону:

— Леди и джентльмены, это Дрю Сильвер, я — Дэнни Баптист, и мы все — группа «Поникшие маргаритки»!

Публика разражается удивленными и недружными аплодисментами. Вступление к «Покойся в распаде» достигает паузы, служившей сигналом Макгриди, но Макгриди здесь нет. Баптист смотрит на Сильвера и ободряюще кивает. Сильвер смотрит на Кейси, подносит к губам микрофон, делает глубокий вдох и закрывает глаза. А потом поет.

У него нет силы и мощи Макгриди, его голос звучит гнусавее обычного из-за отека после удара Рича, но он вполне точно следует мелодии, а поскольку на записи альбома Сильвер был на бэк-вокале, голос звучит здесь на своем месте.

До гитарного соло он так и поет с закрытыми глазами, а когда наконец открывает, обнаруживает, что со всех сторон окружен танцующими и хлопающими людьми. Он ищет взглядом Кейси, она по-прежнему стоит между опустевших теперь столиков, улыбаясь ему сквозь слезы и чуть заметно покачиваясь в такт музыке. Потом гитарная партия заканчивается, он продолжает петь, и толпа собирается вокруг него и хлопает в такт. Это особенный момент для всех них, такие нельзя спланировать или срежиссировать; он, Кейси, эти люди — они все связаны нужной песней в нужное время. Каждой своей клеточкой он помнит это ощущение. Ко второму припеву он уже самозабвенно кружится, растворяясь в музыке — такого с ним не было уже много-много лет.

Скоро, скоро я упокоюсь с миром, но пока распадаюсь на части.

И сотня голосов подпевает ему, наполняя ликованием, и он слышит, как вступает голос Дэнни и сливается с его собственным, совсем как в старые времена. И Кейси, у которой по лицу черными струйками стекает тушь, тоже подпевает, как прежде, когда была маленькой и он включал ей песню в машине; и весь зал движется в одном ритме. Было бы славно думать, что музыка снова пришла к нему, чтобы вернуть к жизни, и теперь все изменится. Но он знает, что песня закончится, и холодная беспесенная реальность снова вступит в свои права. Но сейчас, когда звон в ушах достигает наивысшей точки, он чувствует, что в нем столько любви, что непонятно, как с ней быть, и остается лишь закрыть глаза и позволить ей накрыть его с головой, покуда будет звучать музыка.

Глава 45

— Это было нечто, пап.

— Спасибо.

— Что такое?

— Ничего. Просто… ты назвала меня папой.

— А как мне тебя называть?

— Папой годится.

— Ну и хорошо.

— Просто ты не всегда так зовешь.

— Да? Хм. Никогда не замечала.

— Ну, мне очень нравится.

— Не могу поверить, ты всех уделал на этой бат-мицве!

— Ну, послушай…

— Что явился без приглашения!