На прощанье я скажу Троппер Джонатан
— Я бы хотел повидать детей, — говорит Оливер. — Перед операцией.
Сильвер с Джеком обмениваются взглядами. Оливер никогда еще не заговаривал с ними о детях.
— А где они? — спрашивает Сильвер.
— Все дочки живут на Западе. А сын в Джерси. Джек кивает и поднимается с шезлонга.
— Окей, я поведу.
Оливер смотрит на него.
— Что, прямо сейчас?
Джек смотрит на них сверху вниз, натягивая рубашку.
— Вот именно, прямо сейчас. Из вас двоих кто-то может откинуться в любую минуту. Мне с вами даже в люди выйти теперь неспокойно. Это какая-то партия невезучих, — он устремляется к дому. — Встречаемся в холле через тридцать минут.
Оливер с Сильвером провожают его взглядом.
— На самом деле, — говорит Оливер, — он ведь все это всерьез, от первого до последнего слова.
Сильвер смеется, и Оливер тоже. В бассейне Грустный Тодд делает переворот на 180 градусов и плывет в обратную сторону, в точности, как этот мир.
Сын Оливера, Тоби, живет в Лонг-Бранч, на побережье Джерси. На дорогу уйдет часа два с половиной. День идеальный для поездки в кабриолете Джека — на небе ни облачка, а недавний дождь сбил удушливую влажность, пропитавшую воздух, — и несмотря на невеселую цель их путешествия, все они невольно воспринимают ее как дорожное приключение. Кейси тоже едет за компанию, сидит сзади с Сильвером, подставив лицо солнцу, глаза закрыты, в ушах — наушники с музыкой. Сильвер сидит, упершись коленками в сиденье Джека, наслаждаясь тем, как ветер, волнами налетающий поверх лобового стекла, мягко бьет его в лицо.
Когда они добираются до Лонг-Бранча, ветреного и пыльного, Оливер не может найти дом. Покуда он пытается сориентироваться, они какое-то время кружат вверх-вниз по тихим улочкам, застроенным большими, вальяжными на вид домами. Джек предлагает забить адрес в навигатор, но Оливер утверждает, что и сам сможет его найти, и не желает прибегать к вспомогательным средствам, как будто это станет слишком явным доказательством десятилетнего разрыва. Но в конце концов он сдается и списывает адрес с телефона, на лице застыло разочарование.
Два поворота направо, и они оказываются у большого комфортабельного дома с Г-образной пристройкой и берегом моря метрах в четырехстах от сада. Это абсолютно идиллический дом, почти искусственный в своем непринужденном совершенстве. Оливер присвистывает.
— Отреставрированный георгианский особняк, пять спален, три с половиной ванные комнаты, только после ремонта, вид на океан. Вот это я понимаю, серьезная недвижимость.
— Кем работает твой сын? — спрашивает Сильвер.
— Пишет детские книги.
— И, видимо, делает это весьма неплохо.
Оливер неотрывно глядит на дом из окна машины, все глубже сползая с кресла.
— По-моему, мне сейчас станет плохо.
— Тебе уже плохо, — сообщает Джек. — Поэтому-то мы здесь.
— И тем не менее, — говорит Оливер.
Потом открывает дверь и его рвет прямо на тротуар.
— Ой, ну в самом деле, Оливер! — говорит Джек, отводя взгляд.
Кейси наклоняется вперед и легонько поглаживает Оливера по спине, жест, кажущийся Сильверу тем более широким, что она едва с Оливером знакома, и он чувствует, как ком подступает ему к горлу.
— Зря мы сюда приехали, — говорит Оливер, забираясь обратно и вытирая рот поднятой с пола салфеткой. — Думаю, надо сваливать.
Кейси смотрит на Сильвера, взглядом умоляя его вмешаться.
— Ты что, шутишь? — недоумевает Джек.
— Простите, — говорит Оливер, все еще слегка зеленого цвета. — Это было ошибкой.
— Чушь собачья! — громко выпаливает Сильвер.
Джек и Оливер дружно оборачиваются, не привыкшие к такой уверенной голосовой подаче с его стороны.
— Это не ошибка. Ошибки уже давным — Давно сделаны. Мы все их совершили. И с тех пор беспрестанно за них расплачиваемся. Я не знаю, что произошло у тебя с сыном. Но что бы это ни было, это уж точно не хуже, чем то, как я поступил с Кейси…
— Я спал с его невестой.
Это заставляет Сильвера умолкнуть. Это заставляет их всех умолкнуть, даже тех, кто и так не проронил ни слова.
— Черт, Оливер, — говорит Джек. — Сильвер тут нам наяривал отличную напутственную речь, и надо ж было тебе взять и все испортить.
— Мне жаль.
— Я остаюсь при своем, — продолжает Сильвер. — Ты не можешь позволить своим ошибкам определять твою жизнь. Ты уже слишком долго за них расплачиваешься. Ни один ребенок не должен остаться без отца. И если твой сын пожелает и дальше стоять на своем, это будет уже его трагедией. Но твоя задача как отца позволить ему сделать этот выбор. Ты не можешь сделать его за него.
Оливер долго смотрит на Сильвера, потом переводит взгляд на дом.
— Он, наверное, просто скажет, чтобы я убирался прочь.
— Если и так, ты отправишься домой, зная, что хотя бы попытался.
Оливер тяжело кивает и снова открывает дверцу машины.
— Удачи, — говорит Кейси.
Они все неотрывно наблюдают за тем, как Оливер идет длинной извилистой дорожкой к дому.
— У него уже шесть недель рак, и он нам ничего не сказал. Это как вообще? — говорит Джек, качая головой. — Что, черт подери, с ним не так?
— То же, что и со всеми вами, — говорит Кейси, глядя, как Оливер звонит во входную дверь.
— И что же это? — спрашивает Джек, поворачиваясь к ней, но Кейси умолкает, не склонная объяснять, что же она имела в виду.
Дверь открывает высокая стройная женщина в спортивном костюме. Подле нее стоит маленький мальчик. При виде него Оливер на мгновение цепенеет. Женщина что-то говорит ему, но Оливер не может оторвать глаз от своего внука. Он что-то говорит мальчику. Тот отвечает, и Оливер печально кивает.
Женщина бросает быстрый взгляд в сторону машины, где сидят Джек, Сильвер и Кейси. Все трое улыбаются и смущенно машут ей. Она машет в ответ — это хороший знак? — и исчезает за порогом, оставив Оливера наедине с внуком. Через секунду к ним присоединяется коренастый мужчина в футболке и шортах цвета хаки. Это Тоби. Семейное сходство слишком очевидно, вплоть до одинакового рисунка плеши на голове. Отец и сын с минуту стоят, внимательно рассматривая друг друга. Как и жена, Тоби бросает взгляд на машину, и все трое снова машут. Но Тоби не машет в ответ. И тут Джек вжимает в пол педаль газа, и машина с визгом срывается с места. Сильвера и Кейси отбрасывает на спинку сиденья.
— Джек! — орет Сильвер. — Что за чертовщина?!
Джек отвечает, перекрикивая рев мотора и унося их прочь от дома:
— Его сын будет настоящим мерзавцем, если вышвырнет его, зная, что старика некому подвезти.
Сильвер должен признать, что он прав — определенный резон в этом есть.
Джек доезжает до пляжа и даже находит в багажнике пару одеял. Сильвер покупает в палатке бутерброды и газировку, и, глядя на прибой, они уписывают ланч. По случаю выходного народу много. Люди почуяли приближение осени, хотя до нее еще пару недель. Он смотрит, как Кейси собирает волосы в хвост и подставляет лицо ветру, и испытывает привычную теперь боль. Это же было так просто, думает он, делать такие вещи: брать ее с собой в поездки, на море, в кино. Куда угодно. Не то что бы он беспрерывно занят гастролями по миру. Он был здесь, но до него было не достучаться.
Он ложится на спину и закрывает глаза, пытаясь унять нахлынувшее вдруг отвращение к самому себе.
— Только не умирай, — говорит Джек.
— Постараюсь.
Чуть позже Сильвер и Кейси шагают босиком вдоль моря, и солнце светит им в спину. Кейси бросает куски хлеба чайкам, которые хватают его прямо на лету, делая крутые виражи и резко уходя в сторону.
— Я опять спала с Джереми, — говорит она.
Она ждет его реакции, но на него не глядит, смотрит куда-то вдаль. Странно, что она сообщает ему это, впрочем, нынче у них вообще все странно, и шум прибоя будто приглушает резкие повороты их разговора, делая все чуть безопаснее, чем обычно.
— Это произошло тогда, на вечеринке, перед тем как появились вы с мамой. Я пришла рассказать ему о ребенке, но кончилось тем, что переспала с ним.
— Почему? — говорит он.
По тому, как она обдумывает ответ, он понимает, что задал правильный вопрос.
— Наверное, мне просто захотелось почувствовать себя обычным подростком, понимаешь? Хотелось почувствовать, каково это было бы, не окажись я беременной, если бы я могла еще какое-то время покуролесить, закрутить легкий роман, первый секс и так далее.
— Я понимаю.
— Да, потому что, если уж говорить про легкий роман, то с этим я сильно напортачила.
— У тебя полно других впереди.
— Полно? Ты что, меня за шлюху держишь, что ли?
— Ты понимаешь, о чем я.
Она улыбается.
— Как думаешь, сын Оливера простит его?
— Не знаю. Не все такие всепрощающие, как ты.
— Это верно.
— Спасибо, — говорит Сильвер, — что ты не ставишь на мне крест.
— О, да я уже ставила, — говорит она, беря его за руку. — Просто не довожу дело до конца.
Он улыбается, и они продолжают лениво брести вдоль берега, как люди, у которых нет никаких особых дел и определенных целей.
Когда они приезжают забрать Оливера, он сидит на крыльце рядом с Тоби и с внуком на коленях. Еще один мальчик постарше сидит с другого бока.
— Выглядит многообещающе, — говорит Джек.
Они наблюдают за тем, как Оливер поднимается, неохотно спустив с колен внука. Он поворачивается к Тоби, и они натянуто обмениваются парой слов и рукопожатием. Оливер протягивает руку и нерешительно касается плеча сына. Это такое неловкое, почти робкое движение, что у Сильвера внутри все сжимается от жалости. Он многое знает о разбитой любви, что порождает потребность в таком вот контакте.
Оливер садится на корточки, чтобы обнять внуков. Младший отодвигается и целует его в щеку. Даже в машине им слышно, как нежным, тоненьким голоском он произносит:
— До свидания, дедушка.
Оливер садится в машину, и Джек трогается.
— Ну, — говорит Джек, — как все прошло?
— Он меня не прогнал, — отвечает Оливер.
— Потихоньку-помаленьку…
Оливер кивает и отворачивается к окну, за которым окраины сменились торговыми центрами и светофорами, а затем и многокилометровой автострадой Гарден-Стейт-парквей. Все притихли, отдавшись шумному потоку ветра в кабриолете, который мчит по хайвею под управлением Джека, и только то и дело подрагивающие плечи Оливера выдают, что он тихо плачет, притулившись у окна автомобиля.
Когда они отъезжают с придорожной стоянки чуть к северу от Ньюарка, Джек спрашивает, приедет ли сын на операцию Оливера.
— Он про это не знает, — отвечает тот.
Джек недоверчиво глядит на Оливера.
— Ты что, не рассказал об операции? Даже не упомянул об операции?
— Как-то к слову не пришлось.
— А как насчет рака? Тоже не пришлось?
— Не хотелось манипулировать.
Джек так врезает по тормозам, что они дружно съезжают со своих сидений. После чего он поворачивается к ним лицом, не обращая ни малейшего внимания на то, что машина стоит прямо посреди дороги.
— Я хочу официально заявить, что вы оба обращаетесь со своими болезнями с совершенно головокружительной степенью невменяемости. Один не удосуживается сделать операцию, которая спасет ему жизнь, другой держит в тайне от друзей и родственников свой рак. Ну просто сил нет, Господи Иисусе!
Сзади сигналит машина, потом злобно объезжает их. Джек приподнимается и громко кроет матом водителя.
— Успокойся, — говорит Сильвер.
— Пошел ты, Сильвер! — раздраженно бросает Джек. — Пошел ты со своей разорванной аортой и своими дурацкими проникновенными монологами, от которых всем становится неловко.
— Джек… — призывает Оливер, когда еще один автомобиль, сигналя, объезжает их.
— И ты туда же, Оливер, — все больше распаляется Джек. — Пошел ты со своими гребаными секретами про рак и своими старческими избитыми разговорами. Тебе пятьдесят шесть, черт возьми! Спустись на землю! — Он переводит взгляд с одного на другого, снова садится на место и хмуро глядит вдаль. — У меня есть бывшая жена, которая не прочь, чтобы я умер, и восьмилетний внебрачный сынишка, которого вырастили в полной убежденности, что я антихрист, — мрачно говорит он. — У меня нет семьи. Вы моя чертова семья. И уж поверьте, я сознаю всю плачевность этого факта, но другого не дано. И меня достала ваша легкомысленность на тему смерти. Смерть — самое нелегкомысленное, что вообще существует. И если вы двое бросите меня тут одного только потому, что вам было в лом позаботиться о себе, как всем нормальным людям, я уж поставлю себе за правило каждую чертову неделю навещать ваши треклятые могилы только ради того, чтобы поссать на них.
Для пущей убедительности он сам себе кивает, снова заводит машину, и они продолжают путь.
— Простите, — произносит он, словно отвечая запоздалым мыслям.
— Не надо извиняться, — говорит Оливер.
— Хорошая была речь, — соглашается Сильвер.
— Да? А я было подумал, что слегка перегнул с «поссать на могилы».
— Не, — говорит Сильвер. — Нормально.
— Точно?
— Ага. Ты молодец.
— Я это больше образно, — оправдывается Джек, и что-то в том, как он это произносит, вызывает у Кейси приступ хохота до слез, который длится с полмили, если не больше.
Глава 49
Сегодня как-то все сложно.
Во-первых, Сильвер стал видеть звезды. Не прямо-таки звезды, но какое-то мерцание, словно воздух прошит блестками, и все вокруг, начиная с его места за барной стойкой, между Оливером и Джеком, мерцает и переливается. Во-вторых, он приканчивает уже третью порцию бурбона.
Он никогда не был любителем пива, всегда считал его вялой выпивкой. Он верен бурбону исключительно в чистом виде, и методом проб и, большей частью, ошибок приучился запивать его водой после третьего стакана. Но после трех приличных порций неизменно случается этот прилив тепла, и пространство едва ощутимо смещается, будто кто-то легонько убавил силу тяготения.
Такие дела.
А еще на скорую руку собранной сцене сидит Лили, бренчит на гитаре и поет задушевную акустическую версию «We Belong» Пэт Бенатар, которую он находит красивой и в то же время довольно случайной. Он здесь по ее приглашению; последнее, что она ему сказала, когда он неуклюже пятился к выходу из книжного: «Завтра вечером я пою в „Дайс“. Народ не то чтобы ломится. Вам стоит заглянуть».
Он уловил и был тронут наигранностью этого якобы случайного приглашения, брошенного вскользь, как бы между прочим, и в результате вот он здесь, обнадеженный и ровно потому же злой на самого себя. Надежда никогда не была его союзником.
Сегодня все непросто еще и потому, что Миранда, мать внебрачного сына Джека Эмилио, работает за барной стойкой, и она, очевидно, не слишком рада видеть тут Джека. Из всех баров во всех городах мира, думает Сильвер.[13] Джек тоже не облегчает ситуацию, беззастенчиво пялясь на жену поверх пивной кружки.
А Оливер явился один, но не столько ради крайне необходимой моральной поддержки, а потому, что сегодня он впервые за десять лет встретился с сыном и впервые увидел своих внуков, так что теперь ему нужно унять выпивкой боль, надежду и страх одним махом.
А Дениз в субботу выходит замуж, и этот день огненными буквами каленым железом выжжен у него в мозгу Он не знает, станет ли ее замужество лучшим или худшим, что случилось с ним в жизни, спасет ли его или окажется тем, что доведет до ручки.
Так что да, все очень сложно.
Время искажается. Оно замедляется и ускоряется без всякой логики или причины. Лили допевает Пэт Бенатар и переходит к Крисси Хайнс, но вот она уже заканчивает и эту песню, а Сильвер не помнит, чтобы прослушал ее от и до. Теперь она играет «She Talks to Angels» группы Black Crows — без нее почему-то не обходится ни один плейлист баров по всей стране, — и он слышит каждую ноту, и аккорды являются ему в виде цветных пятен, реющих вокруг, вспыхивающих и меняющих оттенки в мерцающем воздухе.
— Она разговаривает с ангелами. Они зовут ее по имени, — поет Лили.
Волосы у нее сегодня распущены. Раньше он их такими не видел. Она слегка накрашена, на ней платье и сапоги до колена. Он покорен и молит Бога, себя, любого, кто может помочь, чтобы сегодня всплыли хоть простейшие навыки светского общения, а в затерянных недрах его персоны обнаружился хоть отдаленный намек на обаяние. Он не уверен, что когда-то был обаятельным, но надеется, что хоть разок и самую малость, но был.
Голос Лили, высокий и нежный, преодолевая звон в его ушах, мягко приземляется в голове. Воздух мерцает, придавая происходящему ощущение сказочной призрачности. Оливер опрокидывает очередной стакан, а Джек еле слышно проклинает Миранду.
— Хочешь что-то сказать? — обращается к нему Миранда с явной угрозой. Она невысокого роста, смуглая, хрупкая, с копной густых темных волос. За барной стойкой она передвигается с плавной грацией, изящно отбиваясь от вялотекущих ухаживаний со стороны постоянных клиентов. Непринужденный смех и глубокий вырез майки без рукавов, на груди которой ярко-розовыми буквами выведено название бара, приносят хорошие чаевые. Легко понять, на что клюнул Джек.
— Нет, ничего, — отвечает Джек, швыряя на стойку щедрые чаевые. — Еще пиво, пожалуйста.
— Какие-то проблемы с этим парнем? — спрашивает кто-то из глубины бара.
Они хором оборачиваются и видят парня под тридцать, волосы зализаны гелем, как в 50-х, плечи и бицепсы шарами выкатываются из-под футболки в обтяжку.
— Она — мать моего ребенка, — сообщает Джек.
Сильвер неотрывно смотрит на Лили. Просто смешно, какие любовь и нежность переполняют его. Он думает, не очередной ли это приступ, но вспоминает, что было кое-что в ней с самого первого раза, как он ее увидел, примерно с год назад, в том книжном. Он не первый день живет на свете и знает, что мужчины, ну или, по крайней мере, такие мужчины, как он, могут вот так влюбиться. Он что-то в ней видит, угадывает по ее кривой усмешке, по тому, как она открывает глаза между куплетами взглянуть в дальний конец бара, по мягкой неуверенности ее голоса, по песням, которые она выбирает. Он знает ее, не зная ее.
— Заткнись, мать твою, — говорит Джек, хотя Сильвер вполне уверен, что никто не произнес ни слова.
— Расслабься, — слышит он свой голос.
— Питер и Макс, — говорит Оливер, называя внуков по именам. — Макс выглядит в точности, как Тоби в его возрасте.
Все уже говорят в один голос.
— Я просто хочу поговорить с тобой, — Джек.
— Нет, правда, — точная копия, — Оливер.
— Отвали, Джек, я не шучу, — Миранда.
— Тоби выглядит старше, чем я думал. Как считаешь, он постарел? — Оливер.
— Раньше ты была не прочь позабавиться, — Джек.
— Полегче, старина, — Сильвер.
— Заткнись.
— Двое мальчишек. Такие славные ребята.
— Пошла ты.
— Как скажешь.
Сильвер уже не в силах уследить за всеми нитями разговоров. Он никогда не был силен по части выпивки и испытывал что-то вроде смутного восхищения перед настоящими пьяницами. Он так не умел. Когда после третьей тебя ведет, дальнейшие возлияния не сулят ничего путного. Уж с чем-чем, а с полной самоотдачей у алкоголиков проблем нет. И в этом отношении он явно недотягивает.
Лили начинает играть что-то, что он с ходу никак не признает. Легкая протяжная басовая партия вплетается в ее бренчание. И только когда она запевает, он узнает «Покойся в распаде». Он никогда не думал о подобной интерпретации и совершенно поражен простотой и изяществом, которые она привнесла в его дурацкую поп-песню. Может, они были в ней изначально и ждали момента, когда их наконец проявят, или это она наделила песню новыми свойствами? Ему кажется, что это несказанно важный вопрос с далеко идущими выводами, но он слишком сбит с толку, пьян, взвинчен, потерян, влюблен, испуган и устал, чтобы найти ответ прямо сейчас.
Лили допевает и встает под бурные аплодисменты. Это была последняя песня в программе. Он думает, что это может означать, если вообще что-то значит. Он ждет, пока она спустится со сцены со своей гитарой. Она как будто не удивлена тому, что он тут, и он решает считать это хорошим знаком.
— Это было замечательно, — говорит он.
Она улыбается, на мгновение опуская взгляд себе под ноги.
— Я так и думала, что вам может понравиться.
— Так вы знаете, кто я.
Почему-то эта мысль приводит его замешательство.
Она смотрит на него так, будто он наверняка шутит, но, видя, что нет, снова улыбается.
— Вы скромны, — говорит она. — Никак не ожидала.
— Да нет.
— Так бы скромный человек и ответил.
Он смотрит на нее и думает, что она красива, и не только внешне. Чувствуется, что она многое пережила, но не надломлена, а если и надломлена, то относится к этому с юмором. Время покажет. Но в ней есть некая врожденная доброта, которую он видит почти как свет, излучаемый ею.
И до чего же она хороша собой.
— Вы, наверное, очень добрый человек, — говорит он.
Она удивленно смеется.
— Вы не очень сильны по части флирта.
— Нет, не силен.
Она встречает его взгляд и не отводит глаза, он тоже, это непросто, и напряжение нарастает. Воздух между ними мерцает и переливается, как в сказке. Любопытно, она тоже это видит? Что-то происходит здесь и сейчас. Есть такие слова, которые из незнакомцев превратят их в нечто большее, и он бы все отдал, чтобы узнать, что же это за слова. А потом они вдруг приходят к нему, и он улыбается, зная, что он их произнесет, и она их услышит, и Вселенная изменится всерьез и навсегда.
И в этот момент Джек нежданно налетает на обладателя мускулистой головы, и завязывается потасовка.
Ни у кого нет охоты выносить очередную идиотскую драку в баре, и она довольно быстро сходит на нет. На стороне парня, которому врезал Джек, молодость и габариты, но у Джека есть Сильвер, который вмешивается, пытаясь их разнять, но быстро теряет равновесие и в легком тумане опадает на барную стойку. Слышны крики, матерная очередь Джека, а потом вдруг среди всего этого хаоса он видит лицо Лили, склоненное над ним. В уголках рта пляшет усмешка.
— Быстро, однако, — говорит она.
— Настоящие герои время не тянут.
Ее улыбка прекрасна. Сильвер смотрит на нее, да так, что она с недоумением спрашивает: «Что такое?»
— Я хочу тебя поцеловать.
Она усмехается.
— Момент как будто не слишком подходящий.
Сильвер смутно слышит, как где-то позади раздаются матерные проклятия Джека, которого охрана выволакивает из бара.
— Тогда позже, — говорит он. — Когда ты расскажешь свою историю.
— Значит, еще и история? Это явно какой-то особенный поцелуй, раз вокруг него столько разговоров?
— Он может стать последним.
— А что, ты умираешь?
— Может быть. Пока не ясно.
Она смотрит на него, по-настоящему смотрит, пытаясь понять про него что-то такое, чего он сам про себя не понимает, и он совершенно сражен ее безыскусной прямотой.
— Ну что же, — говорит Лили. — Думаю, тебе пора вернуться в строй.
Она протягивает ему руку, помогая подняться. Зал перед глазами качает во все стороны, но потом наконец все встает на места. Он смотрит на Лили. Она была совсем одна. Он распознает это, как оно под силу только такому же одинокому человеку — есть в ее лице едва уловимая резкость, которая появляется, если слишком часто ешь и смотришь кино одна, слишком много часов проводишь в молчаливом погружении в себя, слишком много часов тратишь на сожаления о прошлом, которого не изменить. Она готова быть любимой, думает он.
— Ты мне нравишься, — говорит он.
— Бог в помощь, — с усмешкой отвечает она.
— Даже не представляешь насколько.
Он притягивает ее к себе так, как это сделал бы кто-то очень уверенный в себе, и целует. Ее губы встречают его, словно сдаются и наступают одновременно, и его переполняет блаженное желание, какого он не испытывал уже долгие годы. Поцелуй заканчивается, и зал снова качает во все стороны, прежде чем все встает на места.
И потом он целует ее снова.
Когда-то он полюбил девушку — не по какой-то конкретной причине, а по целому множеству разных маленьких причин. И разве не это называется любовью? Не миллион едва уловимых моментов, что сходятся воедино в нужное время в нужном месте? Как зачатие. Или Вселенная. Он полюбил ее еще до того, как они познакомились, и это вовсе не так романтично, как может показаться, потому что для некоторых любить на расстоянии вполне естественно. А потом они встретились, и когда она улыбнулась в мерцающем воздухе, он ощутил это в своем животе. Он повел ее к себе домой — они не говорили об этом, просто направились туда без лишних слов — и секс был сексом, волнующим, сокровенным, неловким. Для таких вещей нужно время. Но потом, покончив с ним как с необходимой формальностью, они лежали в кровати и тихо разговаривали, признаваясь во всех грехах, какие только взбредали им в голову, и отпуская их друг другу, как бывает только между незнакомцами. А потом было утро, и она одевалась, и когда он целовал ее на прощание, подумал с удивлением, что они по сути так и остались незнакомцами. За всю жизнь он так и не смог понять, как сойти с этой точки и продвинуться куда-то дальше. Вся тема построения отношений с нуля казалась каким-то необъятным многотрудным предприятием, от одной мысли о котором опускались руки. И все же…
Несмотря на всю странность случившегося, на то, как мучительно давался даже пустячный разговор при безжалостном свете дня, несмотря на поспешность, с которой она собиралась, и на его желание остаться наедине со своими страхами, несмотря на все это, он чувствовал что-то, чего не испытывал много-много лет — той теплой энергии, разливающейся в его груди и наполняющей все его существо. Он мог любить ее всю жизнь, мог больше никогда не увидеть — и то, и другое было в равной степени вероятно, — но эта энергия была неопровержимым долгожданным доказательством того, что его израненное, надтреснутое сердце еще не совсем окаменело.
Глава 50
Грустный Тодд возвращается домой.
Они все сидят в холле, Сильвер, Джек и Оливер, а Тодд бегает туда-сюда, присматривая за двумя грузчиками, которые перетаскивают его пожитки в маленький фургон. Еще несколько постояльцев спустились понаблюдать за процессом. Все — со схожей помесью цинизма и благоговения.
Примирение. Несбыточная мечта.
— Значит, она приняла его обратно, — говорит Джек.
— Такое случается, — признает Оливер.
— Ей не нужен муж, ей нужно подкрепление. Ты ж видел этих детей, да?
— Может, она скучает по нему? — говорит Сильвер.
Джек глядит на Сильвера, вкидывая брови.
— Ты просто не можешь трезво смотреть на вещи, потому что тебя трахнули этой ночью.
Сильвер улыбается. Тут не поспоришь. Стоит ему закрыть глаза, он видит улыбку Лили, он все еще слышит ее запах и ощущает вкус.
— А тебе крепко досталось.
Джек щеголяет жуткой раной под глазом и перевязанными пальцами на руке.
Читать бесплатно другие книги:
