Берлинский дневник. Европа накануне Второй мировой войны глазами американского корреспондента Ширер Уильям

Сегодня еще одна странная история. Французское посольство сообщает (и я ему верю), что несколько дней назад Понсе нанес визит Гитлеру и попросил представить условия франко-германского сближения. Фюрер попросил у него несколько дней на то, чтобы обдумать предложение. Послу показалось это вполне разумным, но его удивило, что Гитлер настаивал на том, чтобы ни слова об этом визите не дошло до общественности. Теперь он уже не удивляется. Если бы мир узнал, что Франция, фактически еще не ратифицировавшая договор с Россией, проявляет желание вести с немцами переговоры, то это помешало бы Гитлеру оправдываться, что, мол, Франция сама виновата в том, что он нарушил Локарнский договор.

Мемориальные торжества в Опере проходили сегодня днем на фоне Вагнера (влияние музыки Вагнера на нацизм, на Гитлера никогда не понимали за границей). Залитая огнями сцена была заполнена солдатами в стальных касках с военными знаменами в руках, за ними – неувядаемый громадный серебряно-черный железный крест. Нижний ярус и балконы пестрели униформами старой имперской армии и остроконечными шлемами. Гитлер гордо восседал в имперской ложе в окружении германских военных руководителей, как бывших, так и нынешних. Среди них были: фельдмаршал фон Макензен – в гусарской форме дивизии «Мертвая голова», Геринг – в ослепительной ало-голубой форме генерала ВВС, генерал фон Зеект – создатель рейхсвера, генерал фон Фрич – его нынешний руководитель, адмирал фон Рёдер – шеф быстрорастущего военно-морского флота и генерал фон Краусц – в форме старой австро-венгерской армии и с огромными бакенбардами а-ля Франц Иосиф. Отсутствовал один лишь Людендорф, который отверг примирение со своим бывшим капралом и не принял предложения стать фельдмаршалом. Не было и кронпринца.

Генерал фон Бломберг зачитал обращение – странную смесь блефа, демонстративного вызова и прославления милитаризма. «Мы не хотим наступательных действий, – сказал он, – но не боимся оборонительной войны». Хотя если не в Париже и в Лондоне, то здесь всем известно, что он боится и что вчера был в ужасе оттого, что, возможно, ее придется вести. Бломберг, видимо по приказу Гитлера, изо всех сил старался самым недостойным для военного человека способом заглушить слухи о несогласии генералов рейхсвера с оккупацией Рейнской области и их слабой симпатии к нацизму. Я даже заметил, как поморщился Фрич, когда его шеф разоблачал «распространяемые во внешнем мире сплетни об отношениях между партией и армией». Генерал особо подчеркнул: «Мы, армейские, – национал-социалисты. Ныне партия и армия ближе друг к другу». Далее он объяснил почему. «Национал-социалистская революция вместо уничтожения старой армии, как это делали всегда другие революции, воссоздала ее. Национал-социалистское государство предоставляет в наше распоряжение всю свою экономическую мощь, свой народ, всех юношей». А затем взгляд в будущее: «На наших плечах лежит огромная ответственность. И она становится все тяжелее, потому что перед нами могут встать новые задачи».

Пока Бломберг говорил, Геббельс усердно работал осветительной лампой и кинокамерой, направляя их сначала на сцену, затем на ложу, в которой сидел вождь. После «торжественной службы» – обычный военный парад, но с меня было достаточно, я проголодался и направился в отличный винный погребок Хабеля на Линден, там позавтракал и выпил «Дайдесгеймера».

Позднее. Вечером у Дош-Флеро оказался интересный материал из Рейнской области, где он наблюдал германскую оккупацию. Он сообщает, что католические священники встречали германские войска на мостах через Рейн и благословляли их. В Кёльнском кафедральном соборе кардинал Шульте возносил хвалу Гитлеру за «возвращение нашей армии». Быстро же забылось, как нацисты преследуют церковь. Дош говорит, что сегодня ночью рейнское вино льется рекой.

А французы взывают к Женеве! Я позвонил в наш лондонский офис, чтобы узнать, что собираются делать англичане. Они посмеялись и зачитали мне несколько выдержек из воскресных газет. «Sunday Observer» Гарвина и «Sunday Dispatch» Ротермера в восторге от такого шага Гитлера. Британцы заняты сейчас сдерживанием французов! Здесь в министерстве иностранных дел, которое работает всю ночь, чтобы наблюдать реакцию Лондона и Парижа, приподнятое настроение. Ничего удивительного!

Карлсруэ, 13 марта

Сегодня вечером здесь, в пределах досягаемости артиллерией, стоящей на линии Мажино, Гитлер произнес свою первую «предвыборную» речь. Весь день курсировали специальные поезда из близлежащих городов, подвозя правоверных и тех, кому приказали прибыть. Митинг собрали под громадным шатром, и атмосфера была настолько удушающая, что я вернулся в отель, где под хороший обед и бутылку вина, с большинством других корреспондентов прослушал речь по радио. В ней не было ничего нового, хотя он красиво говорил про свое желание дружить с Францией. Конечно, жители берегов Рейна не хотят еще одной войны с Францией, но этот повторный захват германскими войсками привил им нацистскую заразу. Они так же истеричны, как и все остальные немцы. Позднее отправился в винный погребок с таксистом, который возил меня весь день, и у него было немного шнапса. Он оказался коммунистом, резко настроенным против фашистов, и предсказывал их скорый крах. Для меня было облегчением встретить здесь хоть одного немца, выступающего против фашистского режима. Он говорит, что здесь таких много, но, говоря по правде, я сомневаюсь.

29 марта

Для так называемых выборов выдался прекрасный для ранней весны день, и, по данным Геббельса, девяносто пять процентов населения Германии одобрили повторную оккупацию Рейнской области. Несколько корреспондентов, побывавших сегодня на избирательных пунктах, сообщили о нарушениях. Но я не сомневаюсь, что значительное большинство людей приветствовали переворот на Рейне, независимо от того, наци они или нет. Правда и то, что немногие отважились проголосовать против Гитлера из страха быть разоблаченными. Вечером узнал, что в Нёйкёльне и Веддинге, бывших цитаделях коммунистов в Берлине, голоса «против» составили до 20 процентов и что тамошние жители собираются в ближайшие несколько дней опротестовать результаты.

Вчера над нашим офисом величаво проплыл новый цеппелин, который получит название «Гинденбург». На днях я прошелся к Фридрихсхафен, чтобы осмотреть поле и это чудо германского инженерного гения на нем. Вчера цеппелин проводил предвыборную агитацию, разбрасывая листовки, призывающие простой народ голосовать «за». Д-р Гуго Экенер, который готовит цеппелин к первому полету в Бразилию, энергично возражал против его запуска в эти выходные, обосновывая это тем, что испытания еще не закончены, но д-р Геббельс настаивал. Экенер, не сторонник режима, отказался сам поднимать аэростат, но разрешил сделать это капитану Леману. Другой доктор, говорят, взревел от бешенства и постановил все-таки заставить Экенера.

Берлин, апрель (без даты)

Сегодня забавный ланч у Додда. Почетным гостем был Экенер, который вскоре отбывает в Америку, чтобы попросить лично у Рузвельта необходимый для новых баллонов гелий (на родине его, кажется, не очень-то поддерживают). Он рассказывал про Геббельса, к которому не испытывает ничего, кроме презрения, один анекдот за другим. Кто-то спросил его о голосовании на «Гинденбурге», проходившем в воздухе. «Геббельс установил новый рекорд, – выпалил он в ответ. – На «Гинденбурге» находилось сорок человек. Насчитали сорок два бюллетеня «за». Геббельс запретил прессе упоминать имя Экенера.

Берлин, 2 мая

Сегодня итальянцы вошли в Аддис-Абебу. Негус[10] сбежал. Муссолини одержал победу – главным образом, с помощью горчичного газа. Именно так он победил эфиопов. Он также одержал победу над Лигой Наций – путем обмана. Именно так он избежал санкций за поставку нефти, которые могли бы его остановить. Мы поймали по радио его приветствия с балкона палаццо Венеция в Риме. Куча вздора о трехсотлетней истории, римской цивилизации и победе над варварством. Чьим варварством?

Рагуза (латинское название Дубровника), Югославия, 18 июня

Славно проводим отпуск в Далмации. Здесь есть всё: море, солнце, горы, цветы, хорошее вино, хорошая еда, симпатичные люди. С нами отдыхают Никербокеры, которые приехали из Аддис-Абебы. Агнес должна родить через несколько месяцев. У Ника полно фантастических историй о том, как ссорились и дрались корреспонденты в Аддис-Абебе, как умер и был похоронен там несчастный Билл Барбур из чикагской «Tribune», как бомбили Дессе, какие кошмарные публичные дома в Джибути, где полно прокаженных, и тому подобные. Днем мы бездельничали, купались, болтали и читали, вечером спускались в старый порт, чтобы выпить, поесть и потанцевать. Я дочитал «Волшебную гору» Томаса Манна, потрясающий роман, и сборник чеховских пьес, которые очень люблю, как и короткие его рассказы.

Рагуза, 20 июня

Сегодня жуткая паника. Пока мы с Ником и Агнес завтракали на террасе отеля, который расположен на берегу примерно в полумиле от города, Тэсс отправилась в город сделать несколько фотографий. Вдруг появилась пара армейских бомбардировщиков и начала выделывать акробатические номера над Рагузой. Странное занятие, поскольку они были слишком тяжелыми для выполнения фигур высшего пилотажа. Потом один из них пошел в глубокое пике прямо над центром города. Агнес отвела взгляд. Самолет не смог полностью выйти из пике и, похоже, развалился в воздухе на части прямо над крышами домов. После этого произошел взрыв и возникло пламя. Я подумал о Тэсс. Пламя поднималось как раз рядом с кафедральным собором. Именно там она собиралась снимать. На мне были только шорты, рубашка и пляжные сандалии. Должно быть, я рванулся автоматически. Бегом бросился по дороге в город. Что-то подсказывало мне, что она там. Когда я подбежал к маленькой площади перед кафедральным собором, несколько домов были в огне. Полицейские выносили на носилках накрытые простынями тела. Я начал заглядывать под простыни, потом взял себя в руки. С трудом пробивался сквозь людские пробки, забившие улицы. Никаких признаков Тэсс. Стал требовать мэра, губернатора, кого-нибудь, кто мог мне что-нибудь рассказать. В конце концов кто-то толкнул меня локтем: «Отойди, я хочу снять это». Тэсс смотрела на меня, прищурившись, сквозь свою «лейку». Закончив съемку, она рассказала, что была на расстоянии сотни ярдов от того места, где разбился самолет.

Позднее. Такое впечатление, что летчики встретили вчера в ночном городе пару ослепительных девочек и, чтобы продолжить романтическое приключение, попросили их быть в восемь утра на своих балконах, пообещав нечто «увлекательное». Погибло десять человек, включая пилота и летчика-наблюдателя.

Рагуза, 22 июня

На пароходе добрались до небольшого городка, что в пятнадцати милях вверх по побережью, чтобы посмотреть часовню, которую проектировал Местрович и в которую он поместил самые потрясающие скульптурные работы из тех, что я когда-либо видел. Это великолепное произведение искусства, архитектура, рельефы, статуи, сливающиеся в прекрасной гармонии. С тех пор как увидел Эль Греко в Музее Прадо в Мадриде, я не встречал ничего подобного, что так взволновало бы меня.

Берлин, 15 июля

Начал, да поможет мне Бог, писать роман. Место действия – Индия. Я был там дважды, в 1930-м и 1931 годах, во времена движения Ганди за гражданское неповиновение, и не могу выкинуть Индию из головы.

Берлин, 18 июля

Беспорядки в Испании. Правый переворот. Бои в Мадриде, Барселоне и других городах.

Берлин, 23 июля

Сейчас здесь находится чета Линдбергов[11], и нацисты ставят для них под руководством Геринга большой спектакль. Сегодня на завтраке, устроенном для него министром авиации, он сделал нечто вроде предупреждения, сказав, что самолет становится таким страшным орудием разрушения, что если «люди, связанные с авиацией», не осознают свою громадную ответственность и не разработают «новую разумную систему безопасности», то всему миру, и особенно Европе, будет нанесен непоправимый ущерб. Это была очень своевременная маленькая угроза, так как Геринг, несомненно, занимался строительством самых смертоносных военно-воздушных сил в Европе. DNB заставили отметить сегодня, что замечания Линдберга «произвели сильное впечатление», но я сомневаюсь в формулировке. «Вызвали раздражение» – вот более точные слова.

Во второй половине дня компания «Люфтганза» пригласила нескольких корреспондентов на чаепитие в Темпельхоф, устроенное в честь Линдбергов. Их, видимо, не проинформировали о нашем присутствии из боязни, что они откажутся, причиной была их фобия по отношению к прессе. Я впервые увидел его после 1927 года, когда освещал его прилет в Ле-Бурже. Был удивлен, как мало он изменился, хотя он показался мне более уверенным. Позже мы отправились на воздушную прогулку на самом большом немецком самолете «Фельдмаршал фон Гинденбург». Где-то над Ванзее Линдберг взял управление на себя и сделал несколько очень опасных, учитывая размер самолета, виражей и других маневров, которые привели в ужас всех пассажиров. Дело в том, что Линдбергу понравилась машина и все, что показали ему немцы. Он не выразил энтузиазма по поводу встречи с иностранными журналистами, у которых была порочная страстишка освещать визиты в Третий рейх так, как они это видят, и мы не настаивали на интервью.

Берлин, 27 июля

Кажется, испанское правительство одерживает верх. Оно подавило мятеж в Мадриде и Барселоне, в двух самых больших городах Испании. Но дело гораздо серьезнее, чем казалось неделю назад. Фашисты выступают против испанского правительства, и их партийные круги начинают вести переговоры об оказании помощи мятежникам. Трагическая страна! И как раз в тот момент, когда, казалось, есть надежда на республику. А здесь все интересы сосредоточились на Олимпийских играх, которые открываются на следующей неделе. Нацисты из кожи вон лезут, чтобы произвести благоприятное впечатление на иностранных гостей. Они построили потрясающий спортивный комплекс со стадионом на сто тысяч мест, плавательный бассейн на десять тысяч зрителей и так далее. Здесь находится Галлико, и был приятный обед с ним и Элеонорой Холм Джерретт, феноменальной американской пловчихой, очень красивой, которую, кажется, выгоняют из команды за излишнее пристрастие к шампанскому на борту парохода по дороге сюда.

Берлин, 16 августа

Сегодня Олимпийские игры наконец закончились. Я просто помешался на атлетических дорожках и площадках, плавании, гребле и баскетболе, но для нас эти игры головная боль. Гитлер, Геринг и прочие прибыли днем на церемонию закрытия, которая продолжалась дотемна. Нам с Гассом пришлось проявить ловкость, чтобы провести контрабандой супругу Уильяма Рэндолфа Херста, ее подругу и Адольфа Менжу с женой, которые приехали только прошлой ночью, когда все билеты уже были распроданы. Менжу мы в потасовке потеряли, но через несколько минут он появился. Нам пришлось запихнуть их в уже набитую кабину для прессы, но потом удалось уговорить эсэсовских охранников разрешить им сесть на места, зарезервированные для дипломатов. Оттуда они прекрасно могли видеть Гитлера. Потом их, кажется, трясло от всего перенесенного.

Боюсь, что нацисты преуспели в своих пропагандистских трюках. Во-первых, они провели игры с невиданным до той поры размахом, и это впечатлило спортсменов. Во-вторых, они показали весьма приятный фасад для широкого зрителя и особенно для бизнесменов. Года два назад нас с Ральфом Барнесом попросили встретить кого-то из американцев. Они прямо сказали, что были приятно удивлены нацистской «организованностью». Рассказывали, как беседовали с Герингом и что он заявил им, будто мы, американские журналисты, несправедливы к нацистам.

«Он не говорил вам о закрытии нацистами, скажем, церквей?» – спросил я.

«Говорил, – ответил один из них, – и заверил нас, что неправда то, что пишут «ваши парни» о преследовании в Германии религии».

После чего мы с Ральфом чуть не взорвались от возмущения. Но не думаю, что мы их убедили.

Берлин, 25 августа

Теперь пресса совершенно открыто нападает на испанское правительство. И я узнал из независимого источника, что первые немецкие самолеты переданы в распоряжение мятежников. Тот же источник говорит, что итальянцы тоже делают ставку на самолеты. Мне кажется, если бы французы проявили немного здравого смысла, то смогли бы направить туда несколько частей, под видом добровольцев, и немного оружия и подавили бы мятеж в Мадриде. Но кажется, Блюм, хотя он и социалист, проводит политику невмешательства, страшась ответных действий Германии и Италии.

Берлин, 4 сентября

Отправляюсь в Нюрнберг освещать партийный съезд, который начинается на следующей неделе. После олимпийских толп не знаю, как его переживу.

Берлин, сентябрь (без даты)

Завтракал с Томом Вулфом. Марта Додд предложила нам встретиться, так как я часто выражал симпатию к его работе. Мы нашли тихий уголок у Хабеля. Громадный физически, бурлящий энергией, он продемонстрировал аппетит Гаргантюа, заказав второй раз горячее блюдо из мяса и овощей и более чем достаточно (по крайней мере, для меня) бутылок пфальцского вина. Я в него сразу же влюбился, и у нас был долгий хороший разговор – об американской литературе и о том, почему в пору расцвета своих жизненных сил большинство американских писателей (Льюис, Драйзер, Андерсон, например) либо перестали писать, либо пишут что-то более слабое по сравнению с их лучшими книгами. И это в то время, когда европейцы создают свои величайшие романы и пьесы. Я не раз размышлял на эту тему и однажды обсуждал ее с Льюисом в Вене. Вулф в какой-то степени осознает, что политика его не интересует так, как интересует большинство писателей и как должна интересовать (в этом мы с ним согласны) всех в такое время. Он признал этот недостаток, но сказал, что находится в процессе учения. «Я поддерживаю переизбрание Рузвельта», – сказал он. Любопытная вещь: Вулф великолепно переводит на немецкий, и я считаю, что роман «Взгляни на дом свой, Ангел» имел здесь большой успех. Мы расстались, договорившись встретиться в Нью-Йорке. Он очень искренний человек и подает больше надежд (если сможет раскрыться), чем кто-либо из молодых романистов.

Берлин, 9 сентября

Гитлер объявил в Нюрнберге четырехлетний план превращения Германии в страну, самодостаточную в сырьевом отношении. За его выполнение отвечает Геринг. Ясно, что это военный план, но немцы это, конечно, отрицают. На съезде партии основное внимание было сконцентрировано на атаках на большевизм и Советы. Ходят разговоры о разрыве дипломатических отношений.

Лондон, октябрь

Приятная неделя, встречался со старыми друзьями, разорился на два новых костюма на Сейвил-роу и, что самое приятное, пять дней провел в Солкомбе в Девоншире со сквайром Галлико, который приобрел там поместье. У нас была фантастическая рыбалка (первый опыт Тэсс, и она поймала больше меня и Пола), великолепные прогулки вдоль продуваемого ветром клифа и много хороших бесед. Задуманная Полом авантюра пока идет успешно. Он написал и продал три коротких рассказа и получил приличный гонорар за право экранизации одного из них. Забавно: он ужасно боится своего дворецкого, который выглядит так, как будто только что сошел со сцены, и он полностью держит в руках все поместье.

Завтра возвращаемся в Берлин. Запомнились визиты к Ньюэллу Роджерсу, к Штраусам, Дженни Ли, она настоящая шотландка, очень красивая, очень остроумная, и ей обязательно надо вернуться в парламент, откуда ее вынудили уйти в результате последних выборов. Ее муж, Эньюрин Бивен – член парламента от уэльского шахтерского района, сам бывший шахтер, с проницательным умом, немного озорным – отличный парень. Сегодня днем пили чай с Биллом Стоунмэном, который только что сменил здесь Джона Гюнтера на посту корреспондента чикагской «Daily News», и Мэй Лиз (его женой). Билл был ужасно взвинчен, нервный, как старая курица, – настолько, что в минуту раздражения я сказал: «Билл, почему ты не расскажешь в чем дело? Может, тебе легче будет». Тогда он достал из кармана телеграмму и бросил ее мне. Это было сообщение из десяти строк в сегодняшний дневной выпуск его газеты. Я пробежал его глазами. В нем говорилось: «Миссис И.А. Симпсон подала на развод с мистером И.А. Симпсоном в суд присяжных графства Ипсвич. Дело будет слушаться…» Далее в двух словах, когда будет слушаться дело. И все.

Это грандиозная сенсация, и ее стоит разнести до небес. Очевидно, сам король намеревается жениться теперь на этой женщине и сделать ее королевой.

Берлин, 18 ноября

На Вильгельмштрассе сегодня объявили, что Германия (вместе с Италией) признала Франко. Генерал Фаупель, который хорошо поработал на Германию в Южной Америке и Испании, назначен послом Гитлера в Саламанке. Видимо, это решение приурочено к сегодняшнему дню, чтобы компенсировать провалившуюся попытку Франко взять Мадрид в тот момент, когда ему казалось, что город уже в его власти. Мне говорили, что первоначально признание должно было совпасть со вступлением Франко в Мадрид, которого немцы ожидали десять дней назад. Додд рассказал мне, что наше консульство в Гамбурге сообщило об отплытии на этой неделе трех германских кораблей с оружием для Испании. Тем временем в Лондоне продолжается комедия «невмешательства». За последние два года политика Лондона и Парижа меня полностью разочаровала; они будто не видят собственных жизненных интересов. Они не сделали ничего ни 16 марта 1935 года, ни 7 марта этого года и сейчас ничего не предпринимают по отношению к Испании. У меня что, искаженный взгляд на вещи после двух лет, проведенных в этой истеричной нацистской стране? Но разве абсурдно сделать вывод, что Блюма и Болдуина заботят только сугубо личные соображения?

Берлин, 25 ноября

Сегодня нас собрали в министерстве пропаганды для важного сообщения. Нам было интересно, что затеял Гитлер, но оказалось, что просто подписан антикоминтерновский договор между Германией и Японией. Риббентроп, подписавший документ от имени Германии, четверть часа с напыщенным видом разглагольствовал перед нами о значении договора, если таковое вообще имеется. Он сказал, что, помимо всего прочего, документ означает, что Германия и Япония объединились для защиты «западной цивилизации». Это было настолько ново, по крайней мере со стороны Японии, что в конце беседы один британский корреспондент спросил, правильно ли он его понял. Тогда Риббентроп, у которого отсутствует чувство юмора, не моргнув глазом повторил свое глупое заявление. Было ясно, что в это же самое время Германия и Япония подготовили тайное военное соглашение о совместных действиях против России в случае, если одна из этих стран окажется втянутой в войну с Советами.

Берлин, 25 декабря

Замечательный рождественский обед с Ральфом и Эстер Барнес и их детьми, к тому же настоящий американский, вплоть до пирога с изюмом и миндалем. Нам с Ральфом пришлось прервать его посередине, чтобы проверить слухи из Нью-Йорка о сенсационном сообщении, будто в Марокко высадилось большое количество германских войск для оказания помощи Франко. На Вильгельмштрассе никого не было, так как все официальные лица находились на каникулах за городом, поэтому мы не смогли получить ни подтверждения, ни опровержения. Хотя похоже на «утку».

Берлин, 8 апреля 1937 года

Уже апрель, и до сих пор от Гитлера ни одного сюрприза этой весной. Может быть, это год консолидации нацистов, строительства вооруженных сил, обеспечения победы Франко в Испании, укрепления отношений с Италией (поддержка дуче в Испании и Средиземноморье в обмен на свободу действий Германии в Австрии и на Балканах) и год, который даст немного отдыха нервам населения?

Берлин, 14 апреля

За четыреста марок купил у одного бывшего боксера, нуждавшегося в деньгах, парусную шлюпку. В ней есть кабина с двумя сиденьями, и мы с Тэсс можем проводить на ней уик-энды, если только когда-нибудь выдадутся свободные. Хотя мы совершенно не разбираемся в навигации, но с помощью наспех нацарапанных на обратной стороне конверта схем, показывавших, что делать при попутном, или встречном, или боковом ветре (их изобразил один из работающих в нашем офисе немцев), а также при очень большом везении нам удалось пройти десять миль до Ванзее, где Барнесы сняли на лето дом. Были некоторые трудности со швартовкой, потому что ветер дул в сторону берега и я не знал, как быть. Хозяин маленького эллинга завопил, что я могу повредить его причал, но бумажка в пять марок его успокоила.

Берлин, 20 апреля

День рождения Гитлера. Он все больше и больше походит на Цезаря. Сегодня всенародный праздник с отвратительным подхалимажем всех партийных проституток, делегациями с подарками из всех земель рейха и большим военным парадом. Рейхсвер показал немногое из того, что он имеет: тяжелую артиллерию, танки и великолепно обученных людей. Гитлер более двух часов простоял на высоком помосте перед зданием Высшей технической школы счастливый, как ребенок, играющий с оловянными солдатиками, отдавая честь каждому танку и каждому орудию. Военные атташе Франции, Великобритании и России, я слышал, были потрясены. Наш, наверное, тоже.

Берлин, 3 мая

Около полуночи мы с Гордоном Юнгом столкнулись в холле «Адлона» с лордом Лотианом. Вчера он неожиданно приехал сюда на совещание с нацистскими лидерами. Юнг спросил его, зачем он приехал. Тот ответил: «О, меня попросил Геринг». Он, пожалуй, один из самых умных представителей тори, принимаемых Гитлером, Герингом и Риббентропом. Нам хотелось спросить, с каких это пор он подчиняется Герингу, но воздержались.

Берлин, 7 мая

Сегодня около четырех утра Хиллмэн разбудил меня телефонным звонком из Лондона и сообщил, что цеппелин «Гинденбург» разбился у Лакехурста, есть жертвы. Я немедленно позвонил одному из проектировщиков дирижабля на Фридрихсхафен. Он отказался верить моим словам. Я позвонил в Лондон и дал им небольшое сообщение для поздних выпусков. Только мне удалось с большим трудом заснуть, как позвонила Клэр Траск из «Коламбия Бродкастинг Систем» и попросила сделать радиосообщение о реакции на катастрофу в Германии. Разбуженный в такую рань, я был в дурном настроении, сказал ей, что не смогу этого сделать, и предложил двух-трех других корреспондентов. Около десяти она позвонила снова и настаивала, чтобы я взялся за это. В конце концов я согласился, хотя никогда в жизни не выступал по радио.

Все утро думал о том, как сначала меня, а потом Тэсс приглашали в это путешествие на «Гинденбурге» и мы это предложение почти приняли. Им почему-то не удалось продать несколько мест на дирижабль, и примерно за десять дней до отлета представитель «Гинденбурга» по связям с прессой Редерей позвонил мне и предложил бесплатный полет до Нью-Йорка. Я не мог, так как офис держался на мне одном. На следующий день он позвонил и поинтересовался, не полетит ли Тэсс. По каким-то непонятным причинам, – а может, и не столь уж непонятным, во всяком случае, я не могу сказать, что у меня были какие-то предчувствия, – я даже не упомянул об этом Тэсс и на следующий день вежливо отказался от ее имени.

Записывая днем между сообщениями в Нью-Йорк мое радиовыступление, Клэр Траск отдавала его страницу за страницей в министерство авиации на цензуру. Меня удивило, что для радио была нацистская цензура, а для нас, газетных журналистов, нет, но мисс Траск пояснила, что это только в данный момент. Я приехал на студию за пятнадцать минут до назначенного срока, трясущийся, как старая курица. За пять минут до начала передачи прибыла мисс Траск со сценарием. Цензоры вырезали мои упоминания о возможном саботаже, хотя ранее я передал это в своем сообщении по телеграфу. Я так нервничал, когда начал говорить по радио, что мой голос прыгал то вверх, то вниз, а губы и горло пересохли, но после первой страницы испуг постепенно прошел. Боюсь, что диктор из меня никогда не выйдет, но я почувствовал облегчение, что не испытываю страха перед микрофоном, а ведь многие, я знаю, теряют перед ним дар речи.

Берлин, 10 мая

Закончил свой индийский роман, по крайней мере черновик. Большой груз с плеч.

Берлин, 30 мая

Ни разу не видел на Вильгельмштрассе такого негодования, как сегодня. Все чиновники, которых я встречал, кипели от злости. Вчера испанские республиканцы удачно бомбили малый линкор «Дойчланд» у Ибицы, уничтожив, по словам немцев, около двадцати офицеров и матросов и ранив восемьдесят. Один осведомитель рассказывает, что Гитлер в бешенстве орет весь день и хочет объявить войну Испании. Армия и флот пытаются его удержать.

Берлин, 31 мая

Похоже, я сам готов вопить от злости. Сегодня немцы сделали нечто символическое. Они обстреляли со своих военных кораблей испанский город Алмерия в отместку за бомбардировку «Дойчланда». Таким образом, Гитлер взял свой жалкий реванш, и погибло еще несколько испанских женщин и детей. На Вильгельмштрассе объявили также, что Германия прекращает патрулирование у берегов Испании и переговоры о невмешательстве. Около десяти утра доктор Ашман созвал нас в министерстве иностранных дел, чтобы сообщить эти новости. Он сильно лицемерил. Я тоже рвался задать вопросы, но некоторые из них задали Эндерис и Лохнер. Возможно, сегодняшняя акция положит конец фарсу с «невмешательством». Это трюк, с помощью которого Британия и Франция, по каким-то странным причинам, позволяют Гитлеру и Муссолини одерживать верх в Испании.

Берлин, 4 июня

Гельмут Гирш, еврейский юноша двадцати лет, который формально был американским гражданином, хотя никогда не был в Америке, казнен сегодня на рассвете. Посол Додд месяц боролся за то, чтобы спасти ему жизнь, но безрезультатно. Печальный случай, типичная трагедия этих дней. Он был обвинен наводящим на всех ужас «народным судом», судом инквизиции, введенным нацистами пару лет назад, в том, что намеревался убить Юлиуса Штрайхера, ярого антисемита из Нюрнберга. Что это был за суд, можно только догадываться, на нем не было ни американских, ни каких-либо других иностранных представителей. До этого я видел несколько судебных процессов, хотя большинство из них проходит при закрытых дверях, и знаю, что у человека практически нет никаких шансов, когда четыре из пяти судей – парни из нацистской партии (пятый судья обычный), которые делают то, чего от них ждут.

В действительности у нацистов было кое-что на несчастного Гирша. Его, студента Пражского университета, подстрекали на это дело то ли Отто Штрассер, то ли его последователи, то ли мнимые последователи в Праге. Среди «последователей» наверняка был агент гестапо, и Гирш с самого начала был обречен. Насколько я вспоминаю эту историю по разрозненным сведениям, Гирша снабдили чемоданом, наполненным бомбами, и револьвером и отправили в Германию убить кого-то. Наци заявляют, что Штрайхера. Сам Гирш, кажется, так и не признался – кого. Агент гестапо в Праге настучал людям Гиммлера, и Гирша с его чемоданом схватили, как только он вступил на землю Германии. Вполне возможно, как предполагает адвокат Гирша, что молодой человек просто доставлял оружие в Германию для кого-то, кто уже находился здесь и должен был выполнить задание, и что он даже не догадывался о содержимом своего багажа. Мы уже никогда этого не узнаем. Возможно, улики против него были просто сфабрикованы гестапо. Его арестовали, пытали и сегодня утром казнили. Утром я долго говорил с Доддом об этой истории. Он рассказал, что лично обращался к Гитлеру с просьбой смягчить приговор, и зачитал текст своего трогательного письма. Ответ Гитлера был резко отрицательным. Когда Додд попытался встретиться с Гитлером, чтобы получить разрешение самому выступить на суде, то получил категорический отказ.

Днем мне доставили от адвоката Гирша в Праге копию последнего письма этого молодого человека. Он написал его в камере смертников и адресовал сестре, к которой, видно, был сильно привязан. Никогда за всю свою жизнь я не читал более мужественных слов. Ему только что сообщили, что его последняя апелляция отвергнута и никакой надежды больше нет. «Теперь я умру, – пишет он. – Пожалуйста, не бойся. Я не чувствую страха. Я чувствую облегчение после страдания от полной неизвестности». Он описывает в общих чертах свою жизнь и находит в ней смысл, несмотря на все ее ошибки и краткую продолжительность – «меньше двадцати одного года». Признаюсь, я заплакал, еще не закончив чтение. Он был мужественнее и порядочнее своих убийц.

Берлин, 15 июня

Вчера арестовали еще пятерых протестантских пасторов, включая пастора Якоби из большой Гедехтнискирхе. Теперь я едва ли буду в курсе церковной войны, потому что они арестовали и моего осведомителя, молодого пастора. Не хочу подвергать опасности жизнь еще одного человека.

Берлин, 21 июня

Блюм покинул Париж, и это конец Народного фронта. Любопытно, как такой умный человек, как Блюм, мог совершать такие грубые ошибки, как его политика невмешательства в дела Испании, ведь он тоже помог разрушить испанский Народный фронт.

Берлин, 5 июля

Австрийский посланник рассказывает, что новый британский посол сэр Невиль Гендерсон сказал Герингу, с которым он на дружеской ноге, что, по его, Гендерсона, мнению, Гитлер может присоединить Австрию. Меня потрясло, что Гендерсон весьма «про».

Лондон, июль (без даты)

Обедали с Ником у Симпсонов, а затем отправились к нему домой, где к нам присоединились Джей Аллен и Кэрролл Биндер, заведующая внешнеполитическим отделом чикагской «Daily News». Мы болтали почти до двух. Джей сказала, что Биндер хотела поговорить со мной наедине, чтобы предложить работать на «News» (полковник Нокс в Берлине уже интересовался, не хочу ли перейти туда), но она ничего такого не сделала. Джей дала мне также визитную карточку Эда Марроу, который, по ее словам, связан с Си-би-эс, но у меня не будет времени встретиться с ним, так как завтра мы с Ником уезжаем в Солкомб, где Агнес и Тэсс уже устроились у Галлико. Оттуда мы с Тэсс отправимся во Францию, не заезжая в Лондон.

Париж, июль (без даты)

Ван Гог на Парижской выставке действительно стоил того, что мы заплатили за вход. У нас было мало времени посмотреть что-нибудь еще. Встретили Бексона, шефа Юниверсал Сервис в Нью-Йорке. Он заверил меня, что слухи о закрытии Юниверсал не заслуживают внимания и что на самом деле впервые за период своего существования агентство получает прибыль. Итак, успокоенные насчет моей работы, мы отправляемся завтра на Ривьеру – немного позагорать и поплавать. Тэсс задержится там до осени, потому что – у нас будет ребенок!

Берлин, 14 августа

Юниверсал Сервис все-таки обанкротилось. Херст сокращает свои расходы. Я собираюсь остаться здесь в INS, но в качестве второго лица, что мне не нравится.

Берлин, 16 августа

Норман Эббот из лондонской «Times», бесспорно, лучший корреспондент в Берлине, уехал сегодня вечером. Его выслали после аналогичной акции Великобритании, которая выдворила двух нацистских корреспондентов из Лондона. Нацисты воспользовались подходящим случаем, чтобы избавиться от человека, которого они всегда боялись и ненавидели за его всестороннюю осведомленность относительно их страны и их закулисных дел. «Times», которая пошла на поводу пронацистской клики Кливдена, никогда не оказывала Норману особой поддержки и печатала лишь половину того, что он писал, и, разумеется, оставляет в офисе его помощника Джимми Холберна. Мы устроили Норману грандиозные проводы на вокзале Шарлоттенбургер. На платформе собралось около пятидесяти корреспондентов из разных стран, несмотря на намек из официальных нацистских кругов, что наше присутствие там будет рассматриваться как недружественный акт по отношению к Германии! Забавно отметить корреспондентов, которые боялись показываться на виду, среди них два очень известных американских. Платформа была забита гестаповцами, которые записывали наши имена и фотографировали нас. Эббот ужасно нервничал, но его тронула наша искренняя, если не сказать неистовая, демонстрация прощания.

Берлин, август (без даты)

Сегодня вечером слегка расстроился. Я безработный. Около десяти часов вечера я потерял место. Сидел в своем офисе и писал сообщение, когда вошел курьер с телеграммой. Что-то такое было в его лице. Телеграмма была короткая, похожая на телетайпную ленту. Пришла из Нью-Йорка. В ней говорилось – ну, что-то о неспособности INS оставить всех прежних корреспондентов Юниверсал Сервис и об отправке обычного двухнедельного уведомления.

Кажется, я был даже ошеломлен. Думаю, от неожиданности. Кто же это прошлой ночью – по-моему, один английский корреспондент – шутливо заметил, что плохо заводить ребенка в семье, потому что это неизменно совпадает с тем, что тебя выгоняют? Что ж, может, нам и не следовало бы заводить ребенка сейчас? Может, вообще нельзя иметь ребенка, если занимаешься таким делом? Может, права была та девушка-парижанка, сказавшая много лет назад: «Поместить ребенка в этот мир? Pas moi!»

Я закончил писать сообщение (что с ним делать?) и, чтобы подышать воздухом, прогулялся вниз вдоль Шпрее за рейхстагом. Стояла прекрасная, теплая, звездная августовская ночь, и там, где река делает мягкий изгиб перед рейхстагом, я заметил проходивший мимо катер, заполненный шумными отдыхающими, возвращавшийся из поездки в Хавель. Никаких мыслей у меня не возникло, и я вернулся в офис.

На столе заметил телеграмму, которая пришла через десять минут после той, фатальной. Она была из Зальцбурга, очаровательного города с архитектурой в стиле барокко, куда я обычно ездил послушать Моцарта. На ней стояла подпись: «Марроу, Коламбия Бродкастинг». Си-би-эс! Я смутно помнил это имя, но не мог связать его с названием компании. «Не пообедаете ли со мной в «Адлоне» в пятницу вечером?» – говорилось в телеграмме. Я телеграфировал: «С удовольствием».

Берлин, 20 августа

Работа у меня есть. Собираюсь трудиться на «Коламбия Бродкастинг Систем». Но это если…

И что это за если! С ума сойти. Я получаю работу, если с моим голосом все в порядке. В этом-то вся хитрость. Кто бы мог подумать, чтобы возможность получить хорошую интересную работу взрослому человеку без каких-либо претензий стать певцом или артистом так зависела от его голоса? А у меня он ужасный. Я в этом совершенно уверен. Но таково мое положение сегодня ночью.

Был тихий вечер. Я встретился с Эдвардом Р. Марроу, руководителем европейского отделения Си-би-эс, в вестибюле «Адлона» в семь часов. Когда я подошел к нему, меня поразило его красивое лицо. Я подумал: именно таким представляешь его себе, когда слышишь его голос по радио. Он пригласил меня на обед, я подумал, для того чтобы выведать у меня кое-какую информацию для радиопередачи, которую он должен вести из Берлина. Мы зашли в бар, и там в его разговоре я почувствовал что-то такое, что стало настраивать меня на дружеский лад. Что-то в его глазах, что было искренним, не голливудским. Мы сели. Заказали два мартини. Принесли коктейли. Я размышлял, зачем он меня позвал. У нас оказались общие друзья: Ферди Кун, Раймонд Грэм Свинг… Поговорили о них. Стало ясно, что он пришел сюда не из-за радиопередачи.

«Вы должны прийти поплавать со мной на яхте завтра или в воскресенье», – сказал я.

«Отлично. С удовольствием».

Официант забрал пустые стаканы из-под коктейля и положил перед каждым меню.

«Одну минуту, – прервал меня Марроу, – прежде чем сделать заказ, мне надо высказать кое-какие соображения».

Вот как все произошло. Он сказал, что у него есть кое-какие соображения. Он сказал, что подыскивает человека с опытом работы в качестве зарубежного корреспондента для того, чтобы открыть офис Си-би-эс на континенте. Из Лондона он не может охватить всю Европу. Мне стало легче, хотя я ничего и не говорил.

«Вам это интересно?» – спросил он.

«Да, конечно», – ответил я, пытаясь сдерживать свои чувства.

«Сколько вы зарабатывали?»

Я сказал.

«Хорошо. Мы будем платить вам столько же». «Отлично», – сказал я.

«Дело сделано», – произнес он и потянулся за меню. Мы заказали обед. Говорили об Америке, Европе, музыке, которую он только что слушал в Зальцбурге. Выпили кофе. Выпили бренди. Было уже поздно.

«Ах, я забыл сказать про одну маленькую деталь, – вспомнил он. – Голос…»

«Что?»

«Ваш голос».

«Плохой, как видите», – сказал я.

«Может быть, и нет. Но, видите ли, для радиовещания это очень важно. И наши члены правления и многочисленные вице-президенты захотят услышать в первую очередь ваш голос. Мы организуем передачу. Вы проведете беседу, скажем, о приближающемся партийном съезде. Я уверен, все отлично получится».

Берлин, 5 сентября

И мое «судное» радиовыступление выпало на выходной. Перед самым началом я очень нервничал, думая о том, что поставлено на карту, и о том, что все зависит от того, что сделают с моим голосом маленький глупый микрофон, усилитель и эфир между Берлином и Нью-Йорком. Не переставал также думать обо всех этих вице-президентах Си-би-эс, неодобрительно хмыкающих по поводу услышанного. Сначала все шло не так. За пятнадцать минут до выхода в эфир Клэр Траск обнаружила, что оставила сценарий своего вступительного слова в кафе, где мы встречались. Она как сумасшедшая вылетела из студии и вернулась за пять минут до начала. В последнюю минуту микрофон, который был, видимо, установлен для человека не менее восьми футов роста, не хотел опускаться. «Он застрял, майн герр», – сказал немец-инженер. И посоветовал мне задрать голову к потолку. Я попытался, но в таком положении мои голосовые связки оказались настолько зажатыми, что, когда я начинал говорить, получался писк.

«Одна минута до эфира», – прокричал инженер.

«Не могу я с этим микрофоном», – запротестовал я.

В углу за микрофоном я заметил несколько ящиков. У меня появилась идея.

«Поставьте меня на эти ящики, пожалуйста».

И через секунду я оказался верхом на ящиках, с красиво свисающими ногами и губами как раз на уровне микрофона. Все смеялись.

«Тихо», – закричал инженер, показывая нам на красную лампочку. Больше у меня не было времени волноваться.

И теперь я должен ждать вердикта. А пока отправляюсь вечером в Нюрнберг освещать партийный съезд – Уебб Миллер и Фред Экснер очень настаивают, чтобы я им там помогал. Это и лучше – отвлечься на несколько дней, пока я в ожидании. Написал Тэсс, что, возможно, мы не будем страдать от голода.

Нюрнберг, 11 сентября

Прошла неделя, и ни звука от Марроу. Видимо, мой голос был чересчур мерзким. Берчэлл из нью-йоркской «Times» поговаривает о том, чтобы дать мне работу, но платить много не будет. Послезавтра возвращаюсь в Берлин.

Нюрнберг, 13 сентября

Позвонил Марроу и сказал, что меня берут. Начинаю работать с 1 октября. Телеграфировал Тэсс. Вечером немного отметили, боюсь, очень крепким местным франконским вином. Здесь был Прентисс Гилберт, советник нашего посольства, первый американский дипломат, присутствовавший на съезде нацистской партии. Посол Додд, который сейчас находится в Америке, очень этого не одобряет, но Прентисс, мировой парень, говорит, что его втянули в это Гендерсон, пронацистски настроенный британский посол, и Понсе, который раньше был «про», но теперь уже нет. Съезд в этом году проходит более вяло, и многие спрашивают, не снижает ли Гитлер активность. Я на это надеюсь. Была здесь Констанс Пекхэм, красивая молодая леди из журнала «Time». Она считает, что мы, ветераны, слишком пресытились этим партийным шоу, которое, кажется, произвело на нее грандиозное впечатление. Этой ночью много хорошо говорили и пили с ней, Джимми Холберном и Джорджем Киддом. Наверное, так и надо было – начать и закончить мою временную газетную работу в Германии в таком сумасшедшем доме, каким был этот съезд. Три года. Они быстро пролетели. Германия достигла успеха. Что-то будет на радио?

Берлин, 27 сентября

Вернулась Тэсс, чувствует себя хорошо, и мы пакуем чемоданы. Должны организовать нашу штаб-квартиру в Вене, нейтральной и расположенной в центре Европы, откуда я буду вести работу. Большинство наших старых друзей уехали – Гунтеры, Уит Бернеттсы, но в нашем деле всегда так. На следующей неделе едем в Лондон, потом в Париж, Женеву и Рим, чтобы встретиться с людьми, работающими на радио, возобновить контакты с редакциями газет, а в Риме выяснить, правду ли говорят, что папа умирает. Мы рады, что покидаем Берлин.

Если подвести итоги этих трех лет, то лично для нас они не были несчастливыми, хотя тень нацистского фанатизма, садизма, преследования, строгой регламентации жизни, террора, жестокости, подавления, милитаризма и подготовки к войне висела над нами, как темное, окутывающее облако, которое никогда не уходит. Нам часто приходилось отделять себя от всего остального. Мы нашли три убежища: мы сами и наши книги; «иностранная колония», небольшая, ограниченная, в каком-то смысле тесная, но состоящая из нормальных людей, наших друзей – супругов Барнс, Робсон, Эббот, Додд, Дьюэл, Экснер, Гордона Янга, Дага Миллера, Зигрид Шульц, Левериха, Джейка Бима и других; третье – это леса и озера вокруг Берлина, где, забыв обо всем, можно было побегать и поиграть, походить под парусом и искупаться. Театр оставался приятным времяпрепровождением, когда ставил классику или донацистские пьесы, а опера и симфонический оркестр филармонии, несмотря на очищение от евреев и годичную муштру Фюртвенглера (который теперь заключил мир с Сатаной), подарили нам самую лучшую музыку, какую мы только слушали за пределами Нью-Йорка и Вены. Что касается меня, то меня вдохновляло то, что мне представился случай писать летопись этой великой страны, охваченной каким-то дьявольским брожением.

Так или иначе, я чувствую, что, несмотря на нашу репортерскую работу, и здесь, в Германии, и за ее пределами слабо представляют, что такое Третий рейх, чего достиг, к чему идет. Это сложная картина, и, возможно, мы сделали лишь несколько сильных произвольных мазков кистью, оставив фон таким же неясным и не отражающим смысла, как у раннего Пикассо. Конечно же англичане и французы не имеют представления о гитлеровской Германии. Возможно, нацисты правы, когда говорят, что западные демократии теперь слабые, что они разлагаются и достигли той стадии упадка, которую предсказывал Шпенглер. Но Шпенглер не отделял Германию от европейского упадка, и, разумеется, возврат нацистов к древним, примитивным мифам – это признак ее регрессии, так же как и сжигание книг, подавление свободы и стремления к знаниям.

Но Германия сильнее, чем представляют ее враги. Это правда, что страна бедна сырьевыми ресурсами и имеет слабое сельское хозяйство, но она компенсирует эту бедность пробивной энергией, жестким государственным планированием, целенаправленностью усилий и созданием мощной военной машины, с помощью которой она сможет вернуть свой воинственный дух. Правда и то, что прошедшей зимой мы видели длинные очереди угрюмых людей перед продуктовыми магазинами, правда, что не хватает мяса, масла, фруктов и жиров, что костюмы мужчин и платья женщин сделаны из целлюлозного сырья, бензин – из угля, резина – из угля и извести, что нет ни золотого, ни какого-либо другого покрытия для рейхсмарки и для жизненно важного импорта. Конечно, снизилась активность рынков, по крайней мере большинства из них, и в наших сообщениях мы информировали об этом.

Гораздо сложнее было показать источники ее роста, сообщить о лихорадочных усилиях, направленных на то, чтобы сделать Германию самодостаточной, в соответствии с четырехлетним планом, который вовсе не шутка, а очень серьезный военный план, объяснить, что большинство немцев, несмотря на неприязнь многих к нацистам, поддерживают Гитлера и верят ему. Непросто выразить словами динамику этого движения, скрытые пружины воздействия на немцев, безжалостность далекоидущих идей Гитлера или даже сложность коренной перестройки, в ходе которой страна мобилизует свои силы для тотальной войны (хотя Людендорф уже написал по ней учебник).

Многое из того, что происходит и будет происходить, внешний мир мог бы узнать из «Майн кампф», одновременно Библии и Корана Третьего рейха. Но удивительно, нет ни одного перевода этой книги на английский или французский языки, и Гитлер не позволит его сделать, что вполне понятно, потому что многих на Западе эта книга бы шокировала. Скольким благоденствующим визитерам я говорил, что цель нацистов – господство! Они смеялись. Но Гитлер открыто это признает. В «Майн кампф» он говорит: «Государство, которое в эпоху расового загрязнения посвящает себя культивированию своих самых лучших расовых элементов, должно однажды стать хозяином на земле… Все мы понимаем, что в далеком будущем человечество может столкнуться с трудностями, которые сможет преодолеть только высшая господствующая раса, поддерживаемая средствами и ресурсами всего мира».

Когда появляются заезжие специалисты по тушению пожаров из Лондона, Парижа и Нью-Йорка, Гитлер болтает только о мире. Разве он не был в окопах минувшей войны? Он знает, что такое война. Он никогда не станет обрекать на это человечество. Мир? Читайте «Майн кампф», братья. Прочтите вот это: «Конечно, идея пацифизма и гуманизма, возможно, очень хороша, но только тогда, когда человек высочайшего образца предварительно завоюет и подчинит мир в такой степени, что это сделает его единственным хозяином земли… Поэтому сначала – борьба, а потом посмотрим, что можно сделать… Потому что угнетенные страны нельзя вернуть в лоно единого рейха пламенными протестами, а только могущественным мечом… Каждому должно быть абсолютно ясно, что утерянные земли можно возвратить не с помощью молитв к любимому Богу или благочестивых надежд на Лигу Наций, а только с помощью силы и оружия… Мы должны перейти к активной политике и броситься в последний и решительный бой с Францией…»

Франция будет полностью уничтожена, говорит Гитлер, а затем начнется великое наступление на восток.

Мир, братья? Знаете ли вы, как высказалась «Deutsche Wehr», которая выступает за милитаризацию этой страны, два года назад? «Любая деятельность человека или общества оправдана только в том случае, если она способствует подготовке к войне. Сознанием нового человека полностью овладела идея войны. Он не должен и не может думать о чем-нибудь еще».

И как это будет? Опять же цитата из «Deutsche Wehr»: «Тотальная война означает полное и окончательное исчезновение побежденных с исторической сцены!»

Вот, согласно Гитлеру, каков путь Германии. Нагрузка на жизнь человека и экономическую систему государства уже огромна. И та и другая могут не выдержать. Но молодежь, управляемая СС, фанатична. Так же как и средний класс, «старые вояки», которые раньше дрались за Гитлера на улицах, а теперь получили в награду хорошую работу, полномочия, власть, деньги. Банкиры и промышленники уже не с тем энтузиазмом, какой у них был, когда я приехал в Германию, но тоже его поддерживают. Они вынуждены. Либо так, либо концентрационный лагерь. Рабочие тоже. В конце концов, шесть миллионов из них вновь получили работу, и они тоже начинают понимать, что Германия достигает успехов, и они вместе с ней.

Этой осенью 1937 года я покидаю Германию со словами нацистского марша, до сих пор звенящего у меня в ушах:

Лондон, 7 октября

Марроу отличный парень, с ним здорово будет работать. Разочаровывает только одно: мы с Марроу, видимо, не будем сами вести радиопередачи. В Нью-Йорке хотят, чтобы мы наняли для этого газетных корреспондентов. Мы только организовываем радиовещание. Так как я знаю о Европе не меньше, чем большинство газетных журналистов, и гораздо больше, чем многие молодые, то не понимаю, в чем тут дело.

Париж, 12 октября

Ужинал с Бланш Кнопф. Она убеждала меня заняться доработкой индийского романа.

Женева, 15 октября

Дует биза (резкий ветер с Альп), и появляется что-то унылое и печальное в этом городе.

Рим, 18 октября

Сегодня видел папу, и он показался мне весьма бодрым для человека, про которого говорят, что он одной ногой в могиле. Фрэнк Джервази взял меня на аудиенцию в Кастель-Гондольфо, летнюю резиденцию папы. Папа принимал делегацию австрийских мэров, что было приятно для меня, потому что он говорил по-немецки и я мог его понимать. Энергия из него бьет ключом. Провел тщательную подготовку для радиорепортажа на случай смерти папы (впервые за всю историю радио будет иметь возможность освещать это событие). Но я не стал нанимать монсеньора Пуччи, пронырливую колоритную личность, который работает на всех журналистов и на все посольства в городе.

Мюнхен, октябрь (без даты)

Примчался сюда, чтобы познакомиться с герцогом Виндзорским. Получил инструкции не отходить от него ни на шаг, сопровождать в Америку и там организовать для него выступление по радио. Он совершал поездку по Германии с целью изучить «условия труда» в сопровождении настоящего фашистского головореза доктора Лея. Сегодня первый раз увидел миссис Симпсон, и она показалась мне довольно милой и привлекательной. Рэндолф Черчилль, похожий на своего отца, но иначе мыслящий, по крайней мере пока, оказался наиболее полезным. Надо же было такому случиться, что герцог приехал со своей миссией в Германию и как раз перед его отъездом в Америку здесь разогнали профсоюзы. Он оказался плохим советчиком.

Брюссель, 11 ноября

Сегодня День перемирия, положившего конец последней мировой войне, холодный, мрачный, с моросящим дождем, но не более мрачный, чем перспективы проходящей здесь конференции девяти держав. Цель ее – попробовать разобраться с войной Японии в Китае. Это фактически мое первое задание на радиовещании, и не очень простое. Положился, или полагаюсь, на Нормана Дэвиса, Веллингтона Ку, который мне очень нравится, и на других делегатов. Литвинов отказывается выступать по радио и, кажется, встревожен новостями из Москвы об аресте ОГПУ его личного секретаря. Иден тоже уклоняется. Глупая эта установка Си-би-эс, что я не должен сам делать никаких сообщений, а нанимать кого-то. Поговорить о печальной ситуации в мире здесь можно с Эдгаром Маурером, Бобом Пеллом, Чипом Боленом, Джоном Эллиотом и Верноном Бартлеттом. Провел приятный вечер с Энн и Марком Зомерхаузен, она прелестная и сверкающая как всегда, он спокойнее и очень занят в парламенте, где представляет социал-демократов. Пока конференция девяти держав – чудовищный фарс.

Вена, 25 декабря

Днем отметили Рождество с четой Виллей, Джон – наш временный поверенный в делах здесь. Там были, как всегда, Уолтер Дьюрэнти, чета Фоудор и т. д. Чип Болен, приехав из русского посольства, забежал ко мне на студию Австрийской радиовещательной компании, чтобы помочь провести рождественскую радиопередачу с молодежью американской колонии. Детсадовская работа, из тех, что я не люблю, так как меня гораздо больше интересует современная политическая ситуация.

Мы прекрасно устроились в апартаментах на Плессль-глассе, рядом с дворцом Ротшильда. Хозяева, евреи, для большей безопасности переехали в Чехословакию, хотя здесь Шушниг, кажется, полностью контролирует ситуацию. Но Вена ужасно бедна и подавлена, по сравнению с нашим последним в ней пребыванием с 1929-го по 1932 год. Рабочие угрюмы, даже те, у кого есть работа, и на каждом углу можно видеть нищих. Немногие имеют деньги и тратят их в ночных клубах и немногочисленных фешенебельных ресторанах, таких, как «Три гусара» и «Ам Францискаренплац». Контраст болезненный, и существующий режим не устраивает народные массы, которые намереваются либо вернуться в свою старую социалистическую партию, которая действует в подполье, либо перейти на сторону нацизма. Большая ошибка этой клерикальной диктатуры – отсутствие социальной программы. Гитлер и Муссолини не сделали такой ошибки. И все-таки продуктов питания здесь больше, чем в Германии, и диктатура мягче – вот она, разница между пруссаками и австрийцами! После Парижа это второй город, в который даже теперь я влюблен больше, чем в любой другой город Европы: уютность, обаяние и интеллигентность его жителей, барочная архитектура, хороший вкус, любовь к искусству и к жизни, мягкий акцент и очень спокойная атмосфера в целом. Здесь довольно сильно проявляется антисемитизм, что очень даже на руку нацистам, но он был здесь всегда – еще со времен мэра Карла Люгера, первого наставника Гитлера в этом вопросе, когда его свергли и он разочаровался в этом городе. Подолгу и интересно беседовал с Дьюрэнти, он несколько месяцев живет здесь; с четой Фоудор, она – мила, как и прежде, он – ходячая энциклопедия по Центральной Европе и щедро делится всем, что знает; Эмилом Ваднаи из нью-йоркской «Times», это венгр, обладающий невероятным шармом, знаниями и интеллектом. На днях Дьюрэнти вел передачу, хотя в Нью-Йорке боялись, что у него чересчур высокий голос. В тот же вечер из Чикаго пришла телеграмма: «…ваш чистый, похожий на колокольчик голос…», подписана Мэри Гарден, которую он якобы должен знать.

Мы ждем беби, теперь уже через семь недель, а пока спорим по поводу имени.

Вена, 5 февраля 1938 года

События в Берлине. Сегодняшние газеты сообщают, что Бломберг и Фрич, два человека, которые создали германскую армию, уволены. Гитлер сам стал чем-то вроде верховного главнокомандующего, взяв на себя полномочия министра обороны. Появляются два новых генерала: Вильгельм Кейтель в качестве начальника штаба верховного командования и Вальтер Браухич в качестве главнокомандующего сухопутных войск вместо Фрича. Риббентроп заменил Нейрата на посту министра иностранных дел. Шахт уволен, вместо него Вальтер Функ. Геринга – странно! – сделали фельдмаршалом. Что за всем этим стоит? Заседание рейхстага, которое было назначено на 30 января, а затем отложено, должно состояться 20 февраля. Тогда мы, возможно, все узнаем.

Вена, 7 февраля

Фоудор рассказал мне странную историю. Он говорит, что на днях австрийская полиция устроила налет на штаб-квартиру нацистов на Тайнфальтштрассе и нашла там план нового путча, составленный Рудольфом Гессом, помощником Гитлера. Идея состояла в том, рассказывает Фоудор, чтобы организовать бесчинства перед германским посольством на Меттернихштрассе, заставить кого-нибудь стрелять в Папена и германского военного атташе и таким образом дать Гитлеру повод для того, чтобы вступить в Австрию.

Вена, 13 февраля

В эти выходные здесь большая напряженность. Шушниг провел секретное совещание с Гитлером в Берхтесгадене, но мы не знаем, что произошло.

Вена, 16 февраля

Произошло ужасное. Позавчера мы выяснили про ситуацию в Берхтесгадене. Гитлер обвел Шушнига вокруг пальца, потребовав, чтобы он назначил нескольких наци во главе с Зейсс-Инквартом в кабинет министров, амнистировал всех нацистских заключенных и восстановил политические права для нацистской партии. Иначе – вторжение рейхсвера. Президент Миклас, кажется, заартачился. Тогда Гитлер прислал ультиматум: либо выполняйте условия «договора» в Берхтесгадене, либо рейхсвер выступает. Сегодня вскоре после полуночи Шушниг и Миклас сдались. Объявлен состав нового кабинета (Зейсс-Инкварт занимает ключевой пост министра внутренних дел) и амнистия для всех нацистов. Когда я встретил Дугласа Рида, он был так возмущен, что едва мог говорить. Он передал лондонской «Times» полный отчет о том, что произошло в Берхтесгадене. Возможно, это принесет какие-нибудь плоды. Вечером я забежал в наше представительство. Джон Виллей мерил шагами пол.

«Это конец Австрии», – подумал я.

Вена, 20 февраля

В воскресенье днем мы с Тэсс и Эдом Тейлором сидели мрачные у радиоприемника и слушали угрозы Гитлера, которые он произносил в Берлине перед рейхстагом. Сегодня он обнародовал свою теорию относительно того, что Германия сама защитит десять миллионов немцев, живущих за пределами Третьего рейха, – подразумевая, хотя он так не сказал, семь миллионов в Австрии и три миллиона судетских немцев в Чехословакии. Он даже провозгласил их право на «расовое самоопределение». Вот его слова: «Не должно быть сомнений в одном. Политическое отделение от рейха не может привести к лишению прав, то есть всеобщих прав на самоопределение. В конце концов, невыносимо для мировой державы знать, что рядом с ней живут собратья по национальности, которые постоянно обречены на тяжелейшие страдания за свои симпатии или свое согласие со всей нацией, ее судьбой и ее мировоззрением. В интересах Германии рейху подобает защищать этих немцев, которые не в состоянии из-за наличия границ между нами обеспечить свою политическую и духовную свободу собственными силами».

Позднее. Из Нью-Йорка передали по радио, что Иден ушел в отставку. Такое впечатление, что чуть ли не по распоряжению Гитлера, который отметил его нападки в своей сегодняшней речи. На Бальхаузплац серьезно обеспокоены.

Вена, 22 февраля

Время родов пришло, но ребенок еще не появился. Мне придется уехать сегодня вечером на радиопередачу из Софии. Не повезет, если пропущу это событие, но может быть, вернусь вовремя.

Вена, 26 февраля

Когда я в четыре часа дня сошел с поезда, на платформе стоял Эд Тэйлор, и по его лицу я понял, что это произошло.

«Поздравляю!» – сказал он, но я видел, что он заставляет себя улыбаться. «А Тэсс?»

Он был в нерешительности. «Боюсь, ей пришлось нелегко. Кесарево сечение. Но сейчас ей лучше». Я попросил таксиста быстрее ехать в больницу. «Ты не хочешь узнать, кто родился?» – спросил Эд. «Кто?»

«Девочка», – ответил он.

Несколько минут спустя я увидел прелестную девочку, не бесцветную и сморщенную, как в книгах, а светлокожую, хорошо сформировавшуюся, с кучей погремушек, но ее рождение чуть не стоило жизни ее матери. Операцию сделали вовремя, сегодня рано утром.

«Опасность миновала. Ваша жена поправится. А ребенок замечательный», – сказал доктор. Он, казалось, был слегка возмущен тем, что я появился так поздно.

Я так сильно взволнован, боюсь, не усну.

Вена, 2 марта

Тэсс и ребенок чувствуют себя отлично во всех отношениях. Я провожу большую часть времени в больнице. Напряженность в Вене растет с каждым днем. Знаю, что Шушниг ведет сейчас переговоры с рабочими, которых его коллега Дольфус так хладнокровно расстреливал четыре года назад. Они просят немногого, но переговоры с такими тупыми реакционерами продвигаются медленно. Пока рабочие просят то, что, несомненно, могут сейчас получить, у Шушнига, а не у нацистов. Чувствую себя слегка не у дел – нахожусь в гуще событий, но не веду актуальных репортажей. Странное радио, которому не нужны сообщения из первых рук. Но Нью-Йорк ни о чем не просит, его заботит главным образом образовательная передача, которую я через несколько дней должен сделать из Любляны – школьный хор или что-то в этом роде! Вчера Геринг произнес приятную доброжелательную речь, если верить местной прессе. Он сказал: «Мы (военно-воздушные силы Германии) станем ужасом для наших врагов… В этой армии мне нужны железные люди, жаждущие действия… С того момента, когда Гитлер в своей речи перед рейхстагом заявил, что мы больше не станем терпеть подавления десяти миллионов немецких товарищей, живущих за нашими границами, вы, как солдаты военно-воздушных сил, знаете, что, если понадобится, вам придется подкреплять делом эти слова фюрера. Мы горим желанием доказать нашу непобедимость».

Любляна, Югославия, 10 марта

Вот он, город, который может пристыдить весь мир. Он полон памятников, и среди них нет ни одного памятника воину. Только поэты и мыслители удостоены такой чести. Подготовил выступление хора шахтерских детей для трансляции в программе Колумбийской школы. Пели они великолепно, как уэльские шахтеры. После всего, в ожидании венского поезда, выпил много хорошего словенского вина с местными священниками, в Словении очень силен католицизм. За два дня, что провел здесь, не имел никаких новостей о том, что происходит в мире.

Вена, 11–12 марта (4 часа утра)

Произошло самое худшее! Шушнига нет. Есть нацисты. Рейхсвер вторгается в Австрию. Гитлер нарушил дюжину торжественных обещаний, обетов, договоров. И Австрии конец. Прекрасной, трагической, цивилизованной Австрии! Кончилась. Скоропостижно скончалась сегодня днем. Сегодня днем. Уснуть невозможно, поэтому буду писать. Должен что-то писать. Нацисты не разрешат мне выйти в эфир. И я сижу сейчас над самым большим репортажем в моей жизни. Радиопередатчик здесь только у меня. Макс Джордан из Эн-би-си, мой единственный конкурент, еще не приехал. Однако вещать я не могу. Нацисты глушили меня всю ночь. Я спорил, жаловался, боролся. Час назад они выгнали меня штыками.

Начну с самого начала этого кошмарного дня, если смогу.

Выглянуло солнце и в воздухе ощущалась весна, когда мой поезд в восемь утра подошел к Южному вокзалу. У меня было отличное настроение. Проезжая по Плесльгассе, я заметил, что улицы замусорены бумагой. Сверху два самолета разбрасывали листовки.

«Что это?» – спросил я таксиста.

«Плебисцит».

«Какой плебисцит?»

«Который назначил Шушниг».

Он не доверял мне и больше ничего не сказал.

Озадаченный, я поднялся по лестнице в нашу квартиру. Спросил у служанки. Она принесла стопку газет за последние три дня. За завтраком я набросился на новости. Ночью в среду (9 марта) Шушниг, выступая в Инсбруке, неожиданно назначил плебисцит. На это воскресенье. Вопрос: «Вы за независимую, дружественную, христианскую, германскую, объединенную Австрию? Да или нет».

Позавтракав, я заторопился в больницу. Тэсс чувствовала себя не очень хорошо. Хуже того, доктор опасался возникновения флебита в левой ноге. Тромба. Одно страшней другого. Я пробыл у нее часа два, пока она не задремала. Около одиннадцати поймал такси и поехал в кафе «Шварценберг» на Шварценбергплац узнать, что происходит. Там сидели Фоудор, Тэйлор и несколько австрийских журналистов. Они были в некотором напряжении, но полны надежд. Они считали, что плебисцит пройдет мирно. И Шушниг, при поддержке рабочих, выиграет без всяких усилий. Это сдержит Гитлера на какое-то время. Мне стало легче. Кто-то включил радио. Диктор читал официальное объявление о призыве лиц 1915 года рождения на срочную службу. Мы решили, что это просто для того, чтобы обеспечить проведение голосования. Одного из австрийцев позвали к телефону. Вернувшись, он сказал что-то о нацистах, только что побивших окна в представительствах монархистов на Штефанплац. Сейчас вспоминаю, что неизвестно почему все засмеялись. Я думал позвонить полковнику Вольфу, с которым вел переговоры по поводу радиопередачи с Отто Габсбургом. Но не позвонил.

Незадолго до четырех отправился в больницу, чтобы узнать, не лучше ли Тэсс. Пересекая Карлсплац, чтобы попасть в метро, был остановлен толпой примерно из тысячи человек. Это были нацисты, и все выглядело немного комично. Один-единственный полицейский кричал на них и яростно жестикулировал. И они отступали! «Если это все, на что способны нацисты, то Шушниг легко победит, – подумал я. – И он вооружает рабочих. Уж они-то позаботятся о нацистских бандитах». И поспешил к поезду.

Около шести, возвращаясь из больницы, я вынырнул из метро на Карлсплац. Что произошло? Кое-что. Пока я понял это, меня несло в толпе истерично орущих нацистов мимо Кольца, мимо Оперы, вверх по Кернтнерштрассе к германскому «туристическому» бюро, которое уже несколько месяцев служило нацистским храмом, и на нем висел украшенный цветами портрет Гитлера. Эти лица! Я видел такие раньше в Нюрнберге – глаза фанатиков, широко разинутые рты, истерия. И сейчас они кричали, как сектанты-изуверы: «Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль! Хайль Гитлер! Хайль Гитлер! Хайль Гитлер! Шушнига повесить! Шушнига повесить! Шушнига повесить! Один народ, один рейх, один фюрер!» А полицейские! Они смотрели на это, широко улыбаясь. Что же произошло? Я все еще был в неведении. Прокричал свой вопрос в уши троих или четверых втиснувшихся передо мной. Не отвечают. Не могут расслышать. Наконец одна женщина средних лет, кажется, поняла меня. «Плебисцит отменен!» – прокричала она.

Больше выяснять было нечего. Это означало конец Австрии. Я выбрался из толпы кружащихся дервишей и пошел вниз по Кольцу к отелю «Бристоль». Тэйлор был там. Он представил меня своей жене, Врени, приятной брюнетке интеллигентного вида, которая только что приехала. Подтвердил новости. Сказал, что об этом объявили час назад по радио. Мы поехали на такси в американское консульство. Джон Виллей стоял у стола, постукивая своим неимоверно длинным мундштуком, со странной улыбкой на лице – улыбкой человека, который только что потерпел поражение и знает это.

«Все кончено, – произнес он тихо. – Был ультиматум из Берлина. Никакого плебисцита, иначе войдет германская армия. Шушниг капитулировал. Все остальное вы услышите вскоре по радио, не уходите».

Я отправился заказывать разговор с Марроу, который находится в Варшаве. Выйдя из консульства, наткнулся на Гедди, сильно взволнованного. Дома, пока я заказывал разговор с Эдом, по радио нежно наигрывали венский вальс. Было мерзко, оттого что он звучал. Внезапно музыка прервалась. «Внимание! Внимание! – произнес голос диктора. – Через несколько минут вы услышите важное сообщение». Затем – тиканье метронома, отличительный знак пустоты. Он сводит с ума. Тик… тик… тик… тик. Я убавил звук. Затем голос Шушнига, – я узнал его, – без всякого вступления.