Детям (сборник) Шмелев Иван
Где-то внизу ловко работала невидимая машина. Я подступил ближе, пригляделся. Из ямы торчал край доски. Я ждал. Черепахи продолжали вылетать парами с точным постоянством. Наконец это постоянство нарушилось: взлетела одна. Перерыв… Потом еще одна. Тихо. И вдруг из ямы показалась светловолосая голова, раскрасневшееся лицо. Жоржик! И в каком виде! Он выдвигался по доске на коленках, хватаясь за края. Он вылез и встал на ноги. Оглянулся и глубоко вздохнул. Посмотрел к дому, на солнце и чихнул. Вышло очень смешно. Потом деловито вытер о штаны руки, перевернул ногой черепаху и заглянул в яму. Потом опустился на корточки и стал перевертывать беспомощно лежавших на спинке. Даже топал ногой. Черепахи ползли тихо-тихо, слабые и потрясенные ярким солнцем.
– Жоржик!
Он вздрогнул, заметил меня, и лицо его стало виноватым. Он как-то съежился.
– Ах… это вы… Они сейчас уползут… смотрите… – растерянно бормотал он.
Я подошел к нему, взял за тонкие плечики и заглянул в глаза. Они были ясные-ясные… Милые, тихие глаза!
– А там еще есть… девять штук… Они неживые… У меня ноги дрожат… Я устал…
Он сел на землю и дышал, как после усиленного бега. Он все еще был под влиянием азарта работы. Маленьким и сиротливым почему-то показался он мне. Усталость быстро сгоняла краску с его лица. Только большие глаза все так же светились, показывали бившуюся в голове мысль… Пот катил с него градом, волосы взмокли, и он растирал грязь на лице.
– Смотрите, они едят виноград… – сказал он. – Я скверно сделал, да? Они теперь съедят все…
Он сказал это каким-то безразличным, усталым тоном.
– Что теперь дядя Миша… Давайте оттаскивать их! Скорей! – почти крикнул он, вскочил и стал топать на черепах и махать руками.
Черепахи спрятали головки под щитки и стали неподвижны. Дальние поползли.
– Что я наделал! – сказал Жоржик, жалобно смотря на меня. – Дядя Миша…
– Ничего, – успокаивал я. – Виноград все равно никуда не годен.
– Как?
Но я не успел ответить, как раздался голос Антона:
– Черепах-то! Черепах! Сила! Вышли?!
– Я их выпустил! – сказал Жоржик, смело смотря на Антона. – Можешь говорить дяде. Я выпустил! Можешь говорить…
– Да мне что! И давно пора. Жрут-то как, матушки! Вот тебе и «ки-ри-ки»! Вот тебе и китайский! Только нам всем нагорит. Уж это как пить…
Он и меня включил за компанию.
– Я их выпустил… один я! – гордо сказал Жоржик и засунул руки в карманы. – Все равно…
– Ерой! Чистое дело – марш…
– Антон!.. Анто-он!..
Это был голос капитана. Мы еще не видали его: он шел под горкой, шел осматривать свои лозы, как всегда поутру.
– Идет! Н-ну!..
Антон махнул рукой и пошел навстречу.
– Откуда?! Я больше десятка насчитал! Собирай! Вон… вон еще! Что? Ничего не пойму… Бери эту!
Капитан командовал, как на море в бурю.
– Что теперь будет?.. – растерялся Жоржик. – Я убегу… Нет, все равно…
Он удивленно смотрел на мое улыбающееся лицо.
– Ничего не будет, – сказал я.
– Как – выпустил?! – кричал капитан. – Что ты городишь! Жоржик?!
Капитан направлялся к нам огромными шагами…
– Ты… выпустил?! Ты?!
– Я выпустил их… вот…
Он стоял перед капитаном, руки в карманы, что, очевидно, придавало ему бодрости. Они оба смотрели друг на друга. Я только мог заметить, как подрагивала у Жоржика нижняя губка. Очевидно, он сейчас заплачет.
– Ты?.. – повторил капитан, пристально вглядываясь в мальчугана. – Это он? – уже меня спросил капитан, показывая пальцем на черепах, которые отползали дальше и дальше.
– Он, – подтвердил я, улыбаясь.
– Тут нет ничего смешного! – резко сказал он, передергивая плечом.
– Дядя Миша… дядя Миша… – сказал Жоржик просительным, сдавленным голоском. – Скорей, скорей…
Он вдруг опустился на землю и закрыл руками лицо.
– Что? – испугался капитан. – Что? Что – скорей?
Жоржик плакал. Может быть, он хотел сказать, чтобы скорее все кончилось? Скорей бы решалось дело? Не знаю.
– Что натворил! Они сожрали мои лозы! Антон! Чего же ты смотришь! Оттаскивай! Да живей ты!
Он уже сам отбрасывал черепах, спасая остатки кистей.
– Всё! Всё! Мальчишка! Послушайте, помогите же! – кричал капитан, бросая на меня беспомощные взгляды. – Негодный мальчишка! Натворил, да еще ревет!
Мы работали как машины. В эту минуту я, кажется, позабыл, с каким виноградом имею дело. И Жоржик помогал, вырывая черепах из рук капитана. Надо было посмотреть на его лицо с жирными полосами грязи! А капитан швырял черепах, как камни, и повторял:
– А-а… Все труды… Мальчишка самовольный! Все двадцать лоз! Эта еще, слава богу… А?! Мальчишка…
– Капитан! – сказал я торжественно. – Это японские лозы? «Ки-ри-ки»?
– «Ки-о-ри-у»! – плачевно поправил он. – Но в каком виде! Только верхние кисти…
– Это совсем не японские… – продолжал я. – Это никуда не годные…
– Тут нет ничего смешного…
– Уверяю вас… Вас ввели в заблуждение. Таких лоз здесь сколько угодно. Даже у Димитраки есть… Вас обманули, капитан.
Надо было видеть его побагровевшее лицо и выпученные глаза.
– Меня обманул мальчишка!
– Спросите кого угодно! Это так называемое «воловье око».
– Что-о? «Воловье око»? Как – «воловье око»?
Он даже выпустил черепаху, и она шлепнулась, как камень, на лысую голову Антона.
– Так что они, сударь, верно сказали… – подтвердил Антон. – Ежели желательно, винодел может заверить… Уж вы меня ругайте, а я показывал и лист, и ягоду в казенной даче. Уж там ученые все… Никудышный-с сорт-с…
– Что ты мне сказки рассказываешь! А тебе кто приказал показывать? Это мой секрет! Я на выставку готовил к осени! Я сам лично из Японии… из садов китайского… японского микадо! – обращался ко мне капитан.
– Но ведь такой сорт и у Димитраки есть… Вы же видели!
– Усики-с! Усики без волосков! А здесь – смотрите-с… с волосками… вот тут… вот тут… усики…
Капитан перебирал усики. Увы, на этой лозе усики были гладкие. И на другой, и на третьей. Капитан видел когда-то волоски, может быть, потому, что хотел видеть.
– Да уж верно-с… «Воловье око»-с… – твердил Антон.
Жоржик ничего не понимал. Он поочередно посматривал на всех нас. Какие усики? При чем здесь Димитраки?
– Я по рублю за чубук платил! – Капитан начинал сдавать: месяц назад он говорил о пяти рублях за чубук. – Ах, мошенники! Да быть не может! Мне верный человек продавал! Ах, мошенник!
– Мошенников много-с… Японцы-с… Даже и народ совсем неизвестный… – говорил Антон. (В то время японцы действительно были мало известны.)
– Много ты понимаешь! Японцы!.. Я всем докажу, как ягоды вызреют… Ах, мошенники!.. Как не хотел брать!..
Уверенность капитана гасла. Он уже не так ревностно оттаскивал черепах.
– Что еще?! – крикнул он подходившей горничной. – Какой еще грек?!
– Спрашивает там… с кораблем…
– С кораблем?! – крикнул Жоржик. – Это он!!
Да, это был он. В винограднике пробирался Димитраки, нарядный, в сером сюртучке капитана, даже навязал себе на шею что-то вроде красного галстука. В общем, вид его был торжественный. Обеими руками он держал большую модель трехмачтовой шхуны с поставленными парусами и голубым полосатым флагом.
– Ах, мошенники! – ворчал капитан, исподлобья смотря на Димитраки.
– Добри день… Здравствуй. Тебе делал…
Димитраки держал модель шхуны перед самим капитаном.
– Гм… Хорошо… – рассеянно сказал капитан. – Поставь…
– Дядя Миша! Это тебе Димитраки…
– Ге… Наш, гречески… Ты мне, я тебе… В от… – показал грек на пиджак и улыбнулся. – Хорошо…
Мы прекрасно знали слабость капитана к морским моделям. Шхуна, видимо, ему пришлась по вкусу. Он оставил черепах и мельком осматривал модель.
– Удачно. Спасибо… Да… Вот что… Скажи ты мне, братец, по чести… Ты знаешь виноград? Это что за виноград?
– Хиос зналь… забуль… Тэтот?
– Этот. Видал такой?
– Хе… – покачал Димитраки головой. – «Воловоко» плёхой…
– Как – плохой?! Этот виноград?!
Мы все посмотрели на капитана. Димитраки нанес ему последний удар.
– «Воловье…»-с «…око»-с… Уж это всякий скажет… Очень даже просто… – перевел Антон.
Капитан даже плюнул.
– Заладили! Ах, мошенники! Пожалуйте! Навязали… И как сердце не лежало! По глазам видел, что мошенник… Ничего вы не смыслите! – переменил он тон и подбодрился. – Увидим, как вызреет!
Он мог как угодно утешать себя, но слава «ки-о-ри-у», очевидно, сильно померкла.
– Свадьба… – показал Димитраки на черепах. – Какой толпа!
Жоржик смеялся глазами, поглядывая на капитана. Тот стоял хмурый.
– Это я… – тихо сказал Жоржик, показывая на черепах. – Они сидели в яме…
– Ге?.. – не понял Димитраки. – Зачем сидел?
– Дядя Миша! Ведь все равно…
– Крупный? – вдруг сказал капитан, раздумывая. – А-а-а… То-то он бормотал, что крупный… Мошенник!.. Ну? – взглянул он на Жоржика. – И это все ты? А?..
– Я!.. – сказал гордо Жоржик. – Это особенные черепахи. Спроси Димитраки.
– И вы не знали? – спросил меня капитан, подмигивая. – Ах, шельмец!
Я показал ему записку.
– М-да-а… «О-тра-вил-ся»… Писака! Поди сюда…
Он взял Жоржика за щеку и притянул. Нагнулся к его уху и что-то шептал. И по мере того как шептал он, замазанная рожица светлела, расплывалась в улыбку. Глаза посмотрели на шхуну, потом на Димитраки.
– Димитраки, – начал Жоржик, все еще слушая нашептывание капитана и улыбаясь, – вы останетесь пить с нами чай… Что? – переспросил он капитана. – Нет, кофе… Можно?
– Можна, – сказал грек.
– А эта шхуна теперь моя. Можно?
– Совсем можна…
Две маленькие руки обвили толстую красную шею полнокровного капитана, и в это время его лицо приняло вид непередаваемого благодушия. В эту минуту эти слабенькие руки могли делать с ним что угодно, несмотря на «железный» характер.
Наконец мы отправились, покинув сильно потрепанные «японские» лозы.
– А это меня, знаете, радует… – сказал мне капитан.
– Конечно. По крайней мере, вы убедились, что этот сорт…
– Да не это! Ну их… Я про парня… Никому не сказать и… Это, знаете, показывает характер… Это меня положительно радует…
Не знаю, чего здесь было больше – характера или еще чего… Знаю только, что это утро было самым светлым утром на даче капитана. Потом пошло… Но об этом еще впереди.
В тот же день остатки черепах были забраны в большую корзину, и Жоржик с Антоном вынесли ее к зарослям, за шоссе.
IX
Да, это было веселенькое происшествие. Но, как и всегда в жизни, «за благом вслед идут печали»… И они пришли.
Много разнообразия в нашу жизнь внесли морские прогулки. Мы обыкновенно забирали провиант, походный кофейник и уходили в море под парусом. С нами иногда отправлялся и Димитраки. Но душой всего дела, конечно, был капитан. Как боевой конь, заслышав знакомый сигнал, настораживается, дрожит и перебирает ногами, так и почтенный капитан перерождался, когда попадал на воду. Тут уже он забывал, что отныне ему приходится лавировать по берегу. Он деловито усаживался к корме, в одну руку брал руль, в другую шкот[103] и показывал, как лихо умеет править. Он даже командовал самому себе:
– Крепи! Стоп! Право на борт!
Он даже подавал команды в рупор, прикладывая кулак ко рту.
Милейший капитан! Какого, бывало, страху нагоняли вы на нас, лихо меняя парус! Прошло время, и не услышу я больше ваш раскатистый хохот и это зычное:
– Лево руля!
По старой привычке Димитраки присаживался на корточки на самом краешке борта, покуривал и сплевывал в волны и всем своим небрежно-суровым видом очень напоминал бывалого, морем изъеденного рыбака. Мы с Жоржиком чинно сидели по бортам.
Иногда капитан уступал место Димитраки, и мы могли любоваться, как старый рыбак еще ловко справляется с делом.
– Браво, браво! – восхищался и капитан. – Быть бы тебе боцманом!
В такие прогулки самым заветным желанием Жоржика было ехать как можно дальше, хоть на край света.
– А если все ехать, ехать так, – говорил он, вглядываясь в даль, – куда бы мы попали?
– В Турцию! – кричал капитан.
– Трабизон… – отзывался Димитраки. – Ха-рашо!..
Он всегда говорил «Трабизон», раз заходила речь о Турции.
– А к вам, в Грецию, на Хиос?
– Совсем далека… Трабизон, потом далека…
– А в Каир можно?
– Не можна… Не знай… Трабизон можна, Хиос можна…
– Можно и в Каир, – отзывался капитан. – Лево руля!..
Помню, в начале июля возвращались мы с такой прогулки. Жоржик всю дорогу был очень весел, даже рассмешил всегда задумчивого Димитраки. Но когда стали подходить к берегу, все оживление его пропало. Сидел насупившись и смотрел в воду. Море было покойно, ни малейшего ветерка, так что пришлось пустить в дело весла. И странно, эта тишина моря и молчание, которое пришло как-то сразу, подействовали удручающе на всех. Капитан уже не командовал. Димитраки опустил голову.
– Ты что, Зорзик? Скучни, а?
– Есть захотел… – сказал капитан. – Запоздали сегодня.
– Не хочется домой… – сказал, как бы про себя, Жоржик.
– Вот и посиди на бережку, а мы обедать пойдем.
Причалили. Димитраки побрел к себе.
– Посидим здесь… не хочется домой… – сказал мне Жоржик. – Немного посидим… Ну пожалуйста.
Мы остались. Капитан пошел вперед, наказав скорей приходить. Сидели молча. Какая-то тихая грусть была под небом, в нежном освещении вечера. Солнце ширилось и краснело, опускаясь к водам. Морской куличок одиноко стоял на бережку, под камнем. Пискнул и полетел. Жоржик лежал лицом к земле, точно рассматривал гальку. Прошло минут пять.
– Жоржик, пора…
Он лежал, уткнувшись носом в мелкую гальку, недвижный. Вдруг его плечики задергались часто-часто.
– Жоржик! Что ты? Жоржик…
Он не поднимал головы и еще теснее прильнул лицом к земле.
– Жоржик…
Я взял его за плечи, но он упирался и не показывал лица. Он плакал.
– Милый мальчик… Ну, скажи мне… Тебе будет легче… Что с тобой?
Его плечики затрепетали сильней, но он все же не показывал лица: он не хотел, чтобы видели его слезы. Он трепетал, как выброшенная на берег рыбка. Я взял его за плечи и поднял. Лицо было мокро от слез.
– Оставьте меня! Оставьте!! Не хочу, не хочу!..
Он вскочил на ноги и побежал вдоль берега. Я поспешил за ним. Так мы шли минут пять. Наконец он остановился и обернулся ко мне.
– Вы не сердитесь? – еще издали закричал он. – Вы, пожалуйста, не сердитесь… Мне хотелось, чтобы никого, никого не было… Плакать хотелось… – совсем тихо сказал он, когда я подошел к нему. – Так тут… у меня тут… – показал он около горла, – тяжело…
Он говорил как взрослый и извинялся за беспокойство.
– Что за пустяки! Я, конечно, не сержусь… Чего же плакать! Мы так весело прокатились…
– Да… И мне сперва было весело… Ведь сегодня середа, да? Значит, был пароход?! Письмо от мамочки! Письмо от мамочки!.. – Он даже запрыгал. – Пойдемте, пойдемте скорей!.. Я совсем забыл. Пойдемте же скорей! Догоняйте меня…
И он побежал быстро-быстро. Потом остановился.
– А Димитраки ни от кого не получает писем? Должно быть, ни от кого… Знаете что? Давайте напишем ему!
– О чем же ему написать? Он и читать-то не умеет…
– Он получит и покажет нам, а мы прочтем. Давайте… Только что же ему написать… Я придумал! Напишем, что он очень хорошо делает фелюги, а? Или что мы завтра придем к нему в гости, а?..
Когда мы подходили к террасе, капитан поднялся с кресла и поспешно скрылся.
– Дядя Миша-то! Он прячется! Дядя Миша! Дядя Миша! Видел, видел!
Жоржик побежал за ним. Я остановился на террасе, не понимая, в чем дело: капитан так стремительно исчез. На столе я заметил смятый серый листок.
Телеграмма…
Слышно, как Жоржик стучал кулачками в дверь кабинета и кричал:
– Отворяй, отворяй! Я видел тебя, видел!..
Но не отворялась дверь.
У меня мелькнула тревожная мысль. Что за телеграмма? Сейчас Жоржик вернется… Я схватил телеграмму и сунул в карман.
– Спрятался дядя… А писем нет?
И Жоржик, как всегда, подбежал к столу.
– Писем нет… – услыхал я разочарованный голосок. – Ну что это…
Послышались тяжелые шаги, и вошел капитан. Его лицо и особенно глаза были красны.
– Проклятый комар… в самый глаз врезался… – сказал капитан, бросая тревожный взгляд на стол. – Насилу промыл… Скажи, Жоржик, чтобы обедать подавали…
Жоржик ушел.
– Где телеграмма? – быстро спросил меня капитан. – Ах, спасибо… Скверно… – махнул он рукой. – Надо ехать… Нет никакой надежды… Сразу…
Я понял, о чем говорит он.
– Я не думал, что так скоро… Надеялись… Доктора уверяли, что поправится… Надо ехать, надо ехать…
Он растерянно смотрел на меня. Смотрел, как ребенок. Его крепкая, даже величественная фигура в эту минуту нежданного удара принизилась, сгорбилась.
– Может быть, еще не так опасно…
– Поймите же, что у меня никого нет, никого, кроме них!..
Он ходил по террасе из угла в угол, схватившись за лоб и с силой потирая его, точно хотел найти, выжать какую-то нужную мысль.
– Надо скорей, скорей… Она ждет его… Господи… Как ему-то сказать… На до беречь его… – совсем растерянно повторял капитан.
Солнце село. Уже начинали древесные лягушки свою росистую вздрагивающую песню. Тоскливую песню.
– Пароход идет завтра в емь утра… Я ничего не соображу… Мы не думали, не думали, что так… Я бы не поехал сюда… Но они, доктора… они советовали полный покой… Жоржик сам такой хрупкий…
Я вспомнил, что произошло на берегу. Откуда такое предчувствие?! Да, это было. Это все было. Так ярко до сих пор стоит передо мной и маленькая фигурка с заплаканными глазами, и массивная фигура капитана, видавшая виды и теперь такая пришибленная.
– А писем нет? Дядя Миша, почему же нет писем?..
Капитан постарался сделать веселое лицо. Оно вышло кислым.
– Будут… Ты вот что… Завтра мы едем… к мамочке…
– К мамочке?! Дядя Миша!..
Он не верил.
– Ну да… Захватим ее сюда… Она очень скучает… Она совсем… почти… хорошо себя чувствует. Подали обед?
– К мамочке!.. Захватим!..
Точно кто воткнул нож в мое сердце и повернул. Я не мог смотреть, не мог слушать. В море смотрел я. Там темнело.
– Едем к мамочке! – кричал Жоржик. – Вы слышали? Мы завтра едем!
Он прыгал около меня и хватал за руки. Я ждал, что сейчас заплачет.
– Почему же нет писем? Откуда ты узнал?..
– Говорил же, что телеграмма!..
– Телеграмма? Где же она?.. Где?
– Послушайте, вы не брали телеграммы? – деловым тоном спросил меня капитан. – Куда же я ее задевал… Да ведь я тебе, кажется, показал!
– Нет… Ты ничего не…
– Забыл, забыл… Надо послать ей… Живей, Жоржик, бумаги, перо!..
– Да где же телеграмма?
– Да отвяжись ты!.. Некогда… потом найдется…
Читать бесплатно другие книги:
