Эротические приключения Гулливера в Лилипутии Свифт Джонатан

Не буду докучать читателю описанием того, что ему и так уже хорошо известно. Скажу лишь, что дальнейшие исследования проходили в обстановке истинного научного самозабвения, которому предшествовало-таки довольно продолжительное пребывание ее превосходительства в состоянии прострации, вызванной впечатлением, что оказало на нее то самое орудие, относительно размеров которого она испытывала необоснованные сомнения. Добавлю также, что ее любознательность превосходила все, до сих пор мною виденное, а усердие в состоянии было превозмочь самую беспросветную ипохондрию, каковой я страдал до ее визита. Труды ее превосходительства не пропали даром; смею выразить убеждение, что и она не была разочарована в своих ожиданиях и предвкушениях, если таковые у нее имелись, поскольку в мгновение наивысшего любострастия ее превосходительство, забывшись, испускало звуки столь громкие и недвусмысленные, что стоявшие в охранении гвардейцы, несмотря на строжайший запрет, стали в тревоге поворачивать головы. Однако сей конфуз скоро подошел к благополучному разрешению, и, умывшись моими соками (интересно было бы узнать, какое благотворное действие произвело на нее сие медицинское средство), госпожа чрезвычайный посол вернулась к мирским реалиям. Приведя себя в порядок, благо близость океана вполне компенсировала отсутствие бочонка со свежей водой, моя гостья сообщила мне, что завтра поутру мне будет выделено сопровождение, которое доставит меня к месту нахождения той самой великанской лодки, на которой строил свой стратегический расчет правитель Блефуску. А там по результатам осмотра сего мореходного средства мы совместно примем решение о грядущих действиях во благо и славу народа Блефуску.

Проводив с нескрываемым почтением свою гостью, я отметил про себя, что нравы в Блефуску не менее свободные, чем в Лилипутии, и будь на то мое желание, я и здесь мог бы дни и ночи проводить в чувственных забавах, благо недостатка в особах, желающих делить со мной ложе наслаждения, судя по всему, не предвиделось: не прошло и нескольких дней моего пребывания на сей благодатной земле, а особы прекрасного пола уже осаждали меня своим естественным любопытством. Однако не то было у меня на уме. К тому же следующий день приблизил мое прощание с гостеприимными блефускуанцами.

С утра пораньше ко мне во весь опор прискакали десятка два гвардейцев. Они предложили мне следовать за ними. Путь, по их словам, предстоял неблизкий. Расстояние, которое нам предстояло преодолеть, по блефускуанским оценкам, было довольно значительным, по моим же – оно не превышало и двух миль. Солнце еще не достигло зенита, когда оказались мы в небольшой бухточке. Тут же громоздилось нечто наспех сколоченное и напоминающее небольшой амбар. При ближайшем рассмотрении оказалось, что под его крышей покоится лодка, ради сокрытия которой от лилипутских шпионов и воздвигли блефускуанцы сие сооружение. Лодка оказалась в плачевном состоянии: несколько пробоин в днище (видимо, лодку ударило о скалы, перед тем как вынести на берег, поскольку с такими пробоинами она не могла долго держаться на плаву), разбитый руль и раскуроченные в двух-трех местах борта. Чтобы привести ее в порядок, нужно было изрядно потрудиться, но меня это отнюдь не пугало. Напротив, увидев это творение рук моих соотечественников (в том, что это английская лодка у меня не было никаких сомнений, потому что на носу по-английски было начертано название корабля, которому она когда-то принадлежала – «Ливерпуль»), я пришел в радостный трепет, который, однако, хотя и не без труда, но скрыл от сопровождавших меня блефускуанцев. На меня при виде этой лодки повеяло ветерком долгожданной свободы, а я не хотел, чтобы мои подспудные мысли стали достоянием власть предержащих.

Я сказал офицеру, возглавлявшему отряд сопровождавших меня гвардейцев, что мне придется перенести свое жилье в эту бухту. Я сообщил ему также, что мне нужно как можно скорее снестись либо с ее превосходительством, осчастливившей меня вчера своим визитом, либо с самим Макуком XIII. Он обещал доложить о моей просьбе по инстанциям, а я сказал, что отправляюсь за своими пожитками и вернусь сюда некоторое время спустя.

К вечеру я перенес свое имущество в лодку, где и оборудовал для себя новое временное пристанище – гораздо более удобное, чем предыдущее. Эта перемена места обитания была мне на руку, поскольку таким образом я избавлялся от моих хотя и милых, но довольно-таки докучливых визитерок, чьи претензии теперь только препятствовали бы осуществлению моих планов.

Я и не подозревал, что этим вечером меня ждет одно немаловажное и приятное событие.

Я одиноко сидел на бережку, глядя в бескрайнюю океанскую даль и размышляя о возможностях, которые открываются передо мной в связи с неожиданной находкой. План мой был достаточно прост, и я не видел препятствий к его осуществлению. Однако нужно было, конечно, соблюдать осторожность, дабы неосмотрительным словом не выдать свои намерения, а тогда я не то что не смогу рассчитывать на помощь блефускуанцев, а даже наверняка столкнусь с их противодействием.

Мой взгляд, устремленный в океан, разглядел какую-то точку. Поначалу я даже решил было, что это утомившиеся глаза играют со мной шутку, но точка медленно увеличивалась в размерах. Тогда я достал свою подзорную трубу и, приложив окуляр к глазу, навел ее на сие непонятное явление природы. Все сразу же объяснилось. В лодке были двое лилипутов: один сидел на веслах, а другой на корме, видимо, управлял рулем. По мере приближения лодки, я разглядел, что за рулем сидит лилипут женского пола, а когда лодка приблизилась еще на несколько десятков ярдов, сердце мое отчаянно забилось, потому что я узнал ее – мою Кульбюль, которая, даже не имея никакого увеличительного средства, увидела меня гораздо раньше, чем я ее, и теперь отчаянно размахивала руками.

Счастье мое было ни с чем не сравнимо, хотя я и понимал, что появление Кульбюль чревато для меня известными осложнениями, а возможно и станет препятствовать воплощению в жизнь моих планов побега. Но в первые минуты этого замечательного явления, напомнившего мне о рождении Афродиты из морской пены, я забыл обо всем на свете.

Столкновение большого и малого неизменно требует осторожности со стороны большого (в чем я имел возможность убедиться на собственной шкуре), а потому я должен был сдерживать проявления своей радости, опасаясь, как бы не повредить малютку Кульбюль, которая была рада нашей встрече не меньше моего, но, проявляя свою радость, могла не опасаться за целостность моих членов. То была ночь самой искренней и горячей любви, и восторги ее останутся со мной на всю жизнь.

Мы свили свое гнездышко в лодке и в свете полной луны предавались любовным утехам, проявляя изобретательность и смекалку, поскольку разница в размерах требовала от нас недюжинной выдумки. Конечно же, ни я не был волком, ни моя возлюбленная – овцой, и гармонии нашего соединения могли бы позавидовать многие из тех, кто, идеально подходя друг к другу по размерам, не могут найти тех струн, от прикосновения к которым мы с Кульбюль воспаряли к небесам.

Когда мы успокоились после первых страстных объятий, Кульбюль рассказала мне, что, не в силах вынести расставания со мной, наняла лодочника, которого, правда, ей пришлось долго уговаривать, поскольку в такие дальние путешествия редко кто из лилипутов отваживался отправляться в утлой лодчонке. С другой стороны, всякие сношения с Блефуску были строжайше запрещены всем лилипутам, и лодочник (а вместе с ним и Кульбюль) рисковал не только погибнуть в морской пучине, но и быть задержанным береговой стражей со всеми вытекающими из этого неприятными последствиями. Но оставленные мной золотые сыграли свою роль, и лодочник согласился доставить мою любезную Кульбюль на Блефуску, где, как ей стало известно (об этом говорила вся столица), пребывал я. Она полагала, что найти меня на соседнем острове ей не составит труда, но на такую удачу – увидеть меня на берегу – даже не рассчитывала.

Я в свою очередь рассказал ей о нескольких днях, проведенных мною на этом острове, не скрыв и своих любовных приключений, которые, впрочем, не очень огорчили мою ненаглядную – она была щедрая душа.

Если я что и скрыл от Кульбюль, так это мои планы по использованию лодки, несколько разнившиеся с планами блефускуанских властей. Однако моя возлюбленная была особой проницательной, в чем у читателя еще будет случай убедиться.

Следующие дни я проводил в трудах, приводя в порядок лодку, открывавшую мне путь к свободе. Помогали мне в этом сотни три плотников, выделенных правителем Блефуску. Работа у нас спорилась. Несколько телег подвозили корабельный лес – самые рослые деревья, какие существовали в Блефуску. Они достигали высоты трех футов и, конечно, не очень годились для моих целей, но за неимением лучшего приходилось пользоваться тем, что было.

Через три луны лодка была уже на плаву, еще через три все работы были закончены, и я просил передать правителю, что, прежде чем осуществить атаку на Лилипутию, мне нужно провести испытания отремонтированной лодки – я намеревался, не отдаляясь на берега, испробовать сие плавательное средство, которому предстояло нешуточное путешествие.

Незаметно для всех своих помощников, охранников и даже для Кульбюль, я копил себе пропитание и питьевую воду, так как даже и предположить не мог, сколько дней мне придется провести в море, прежде чем встретится на моем пути хоть какой-нибудь корабль. Впрочем, я допускал и вероятность того, что затеянное мною предприятие закончится для меня плачевно, однако желание вернуться в отечество было сильнее страха смерти в морской пучине или от голода и жажды.

В один из дней появилась ее превосходительство чрезвычайный посол Макука XIII. Видимо, ее приезд носил инспекционный характер, но она не исключала – при благоприятных обстоятельствах – возможности продолжения своих научных изысканий. Однако обстоятельства ей не благоприятствовали. К тому же ее смутило присутствие Кульбюль, которая все эти дни была неотступно со мной.

Дальнейшая судьба Кульбюль омрачала мои мысли, целиком настроенные на близкое убытие с сей благодатной земли. У меня оставались несколько золотых английской пробы, которые мне удалось вместе с подзорной трубой утаить от лилипутских чиновников, досматривавших меня, и я подумывал о том, чтобы приобрести для моей милой дом в окрестностях столицы, где бы она смогла завести свое дело, наподобие того, каким занималась в Лилипутии, и получать устойчивый доход, который непременно приносило бы ей любвеобилие блефускуанцев. Замечу, что за время моего пребывания в Блефуску я не смог так досконально изучить эту страну, как изучил Лилипутию. Однако слушая разговоры помогавших мне плотников, я пришел к заключению, что любострастие более других тем занимает умы и помыслы обитателей сего малого острова, затерявшегося в океане. Все их разговоры сводились в основном к обсуждению планов на предстоящий вечер или рассказам о событиях вечера минувшего. А планы и события были до уныния однообразны, из чего я сделал вывод о том, что услуги Кульбюль и еще десятка-другого таких же милых особ будут для блефускуанцев мужеского пола как нельзя более кстати, к тому же внесут здоровый дух конкуренции в монотонную жизнь единственного пока в Блефуску заведения, предоставлявшего услуги такого рода.

Я сказал Кульбюль, что готов способствовать приобретению приличествующего таким намерениям особняка, а ей же придется поискать девиц, готовых посвятить себя сему благородному занятию. Она после недолгих размышлений ответила, что события последнего времени изменили некоторые ее взгляды, и теперь она вряд ли с прежним воодушевлением сможет заниматься тем, чем занималась до встречи со мной. Я не настаивал – ведь я и сам не без содроганий душевных делал эти предложения моей возлюбленной.

Я с нетерпением считал дни, оставшиеся до намеченного убытия, а пока занимался подготовкой моего плавательного средства к нелегкому походу. Испытания прошли успешно – лодка более не текла, однако тяжелые весла натирали мне руки, а потому я решил обустроить лодку еще и мачтой, на которой можно было бы закрепить парус – для этого у меня были мое одеяло и подстилка, служившая когда-то занавесом в театре. На обустройство мачты ушло еще три дня, и наконец все было готово.

На сердце у меня было тяжело, поскольку я так и не сообщил еще Кульбюль о своих намерениях и не знал – стоит ли это делать вообще. Я склонялся к тому, чтобы оставить ей золотую монетку и убыть по-английски, не прощаясь. Этой монетки ей вполне хватило бы на несколько лет, а там при ее сноровке и хорошеньком личике она наверняка не пропала бы – нашла бы своего спутника в жизни, родила бы детишек и, может, вспоминала бы меня время от времени добрым словом. К сожалению, все вышло не так.

В один из дней меня посетил сам правитель Блефуску – Макук XIII. Я сообщил ему, что днями буду готов к походу на Лилипутию, и блефускуанские моряки скоро будут торжествовать. Довольный правитель, потирая руки, сообщил мне, что я после совершения подвига буду награжден высшим орденом Блефуску. Я заранее выразил ему признательность и заверил, что не пожалею живота на службе великому и славному народу Блефуску.

Усыпив таким образом бдительность властей, я целиком и полностью погрузился в приуготовления к скорому отплытию. Впрочем, подготовка была необременительна, поскольку сводилась главным образом к созерцанию звезд на ночном небе и прокладке по ним предположительного курса моего утлого суденышка к торговым путям, где возрастала возможность встретить корабль. А еще я возносил молитвы Господу и призывал свою удачу, которая до недавнего времени сопутствовала мне во всех моих похождениях. Да и сам факт моего пребывания в Лилипутии и Блефуску можно было назвать немалой удачей – кому еще, кроме меня, довелось побывать в этих краях и описать их с такой беспристрастностью?

За день до намеченного моего убытия случилось несчастье: пропала Кульбюль. Сколько я ни искал мою славную лилипуточку – все без толку. Я звал ее, ломал в отчаянии руки, умолял Господа вернуть мне мою возлюбленную – тщетно! Видимо, ее смыла волна и унесла в бескрайний океан, где она обрела вечный покой.

Скорбь моя была ни с чем не соизмерима. Я даже подумывал – не отказаться ли мне от моих планов покинуть Блефуску, не остаться ли на сем несчастном острове, чтобы всю жизнь оплакивать эту безвременную утрату. Целый день провел я в безутешных размышлениях. И лишь вспомнив, что назавтра назначена операция по похищению лилипутского флота, я принял решение: в мои планы никак не входило нарушение сложившегося баланса сил, я больше не собирался вмешиваться в распри двух враждующих держав, а потому, как только звезды вспыхнули на небе и луна проложила по воде серебристый путь, я столкнул лодку в воду, сделал несколько шагов в воде, разгоняя мое суденышко, потом навалился животом на борт и перебросил ноги внутрь. Сев за весла, я принялся мощно грести, и вскоре злосчастный остров навсегда скрылся за горизонтом. Но я не остановился – держа курс на юг, делал один мощный гребок за другим: ведь впервые за долгое время я оказался в среде, отвечавшей моим размерам: лодка, весла, океан, к тому же я испытывал потребность утомить себя тяжелым трудом гребца, чтобы забыть о моем горе. Я греб, пока хватало сил, и лишь когда весла стали валиться из рук, я втащил их в лодку, уложил вдоль борта и, укрывшись своим лоскутным одеялом, растянулся на днище и сразу же заснул, вручив свою судьбу морским ветрам и течениям.

Спал я плохо, ворочаясь на жестком и сыром днище. Меня мучили кошмары – мне снилось, будто меня поглощает морская пучина, будто, забыв о своей прежней междоусобной вражде, меня окружают толпы лилипутов и блефускуанцев, поражая тысячами стрел из своих луков. Мне виделись впавшие в раж сотни и тысячи крошечных женщин, гроздьями виснущих на мне, требующих своей доли плотских радостей; я отдирал их от себя и швырял в бушующее море, однако на место сброшенных неизвестно откуда прибывали новые и новые, они открывали свои крохотные рты в требовательном комарином писке, скидывали с себя платья, подбирались к моему причинному месту, тщетно пытаясь привести его в чувство. Потом откуда ни возьмись явился Хаззер. В руках он держал огромное по лилипутским меркам ведро, а на физиономии у него гуляла наглая ухмылка. «Сейчас мы тебя подоим, Куинбус Флестрин, – произнес он зловещим голосом, прозвучавшим на удивление громко для такой тщедушной фигурки. – А ну-ка, крошки, за дело!» (Забегая вперед, скажу, что Божьим промыслом после того несчастного сна мне более не доводилось видеть сего дьявола в лилипутской плоти.) Словно полчища муравьев поползли по моему телу, устремляясь к его средостению, которое удивительным образом сместилось к моему паху. Я закричал диким голосом и проснулся.

Солнце стояло уже довольно высоко. Море было спокойным. Моя лодчонка, влекомая неведомым течением, двигалась по водной поверхности. Меня мучила жажда, я достал из-под досок один из припасенных мною блефускуанских бочонков и отпил немного – воду нужно было беречь: кто знает, сколько еще суждено носиться мне по этим безбрежным просторам.

Придя окончательно в себя и поняв, где нахожусь, я испытал облегчение: кошмар сновидения был гораздо хуже суровой реальности и даже возможной гибели в морской пучине. Но погибать я вовсе не собирался. Сориентировавшись по солнцу, я понял, что неведомое течение несет меня на юго-запад, то есть именно в том направлении, в каком я и предполагал двигаться. Поэтому я решил не тратить сил, утруждая себя работой гребца, а предаться размышлениям о пережитом, подвести итоги моего многомесячного пребывания в земле маленьких людей, которые несмотря на свои размеры не уступают нам по накалу страстей, по умению любить и ненавидеть. Я и не догадывался, что подводить итоги рано, потому что мне еще предстояло кое-что узнать о лилипутах.

Не знаю, доведется ли кому-нибудь после меня оказаться в Лилипутии. Но если это случится (а к тому же при более благоприятных, чем мои, обстоятельствах), то я прошу передать этому маленькому народу глубокое уважение Куинбуса Флестрина, память о котором наверняка сохранится и в новых поколениях, – слишком уж заметным событием в лилипутской истории я стал. Позволю себе сравнить мое пребывание в Лилипутии с падением огромного небесного камня, след от которого долго, если не навсегда, остается на земле. Не менее глубокий след остался и в моем сердце, которое до сего дня кровоточит, когда я вспоминаю о тех веселых и одновременно печальных днях, что я провел в этой стране.

Предаваясь этим мыслям, я скользил взглядом по бескрайней морской глади – ничто не нарушало ее однообразия. Меня вдруг охватило отчаяние ввиду безбрежности этого простора и моей собственной ничтожности перед этим огромным пространством. Я закрыл глаза, чтобы не видеть этой безграничности и немного прийти в себя. Перед моим мысленным взором возникли потерявшиеся теперь в морских просторах островки, на которых расположились Лилипутия и Блефуску, я снова видел крохотные фигурки, слышал тонкие голоса. «Куинбус Флестрин, ах, Куинбус Флестрин, какой же ты большой и глупый!» – слышал я голосок моей милой Кульбюль. «Бедная моя Кульбюль», – подумал я и снова услышал ее голос: «Да открой же ты глаза и посмотри на меня!». Я вздрогнул и открыл глаза. Передо мной на днище лодки стояла маленькая фигурка – такая знакомая и такая желанная. Я протер глаза, полагая, что галлюцинирую, – такое нередко случается с моряками, долго не видевшими берега. Видимо и я стал жертвой такого болезненного состояния. Но фигурка передо мной улыбалась, махала мне рукой и даже разговаривала. «Подставь мне ладошку, Куинбус Флестрин, и поднеси к себе поближе».

Нет, это был не мираж, не сон наяву – на днище стояла живая Кульбюль, неведомо каким образом оказавшаяся со мной в лодке. Я протянул руку, ощутил на своей ладони ее босые ножки, и только после этого у меня не осталось никаких сомнений в том, что я не сплю. Тем не менее, я пребывал в полном недоумении, рассеявшемся лишь после рассказа Кульбюль, который был прост и очевиден; как же я, спрашивал я себя, зная Кульбюль, не предугадал, что она, решившаяся ради меня преодолеть пролив между Лилипутией и Блефуску, не остановится перед тем, чтобы последовать за мной и в края для нее неизвестные. А она, предчувствуя мои возражения, не стала спрашивать моего согласия, а, поняв, что день пришел и я собираюсь навсегда оставить ее, просто пробралась в лодку, решив отправиться со мной в неизвестность, и если будет суждено, то и погибнуть. Я не мог не восхищаться беззаветной любовью этой отважной маленькой крохи, которая бросила все – дом, родителей, отечество ради неопределенного будущего со мной.

Она не решилась объявиться сразу же по отбытию лодки от блефускуанского берега, так как опасалась, что я могу вернуться и высадить ее, теперь же, когда и Блефуску, и Лилипутия остались далеко за горизонтом, она могла не опасаться, что я поверну назад.

Противоречивые чувства переполняли меня. С одной стороны, я был, конечно, счастлив, что Кульбюль жива. С другой стороны, я отчетливо понимал, что, если фортуна будет к нам благосклонна и мы доберемся до моего отечества, судьба моей маленькой возлюбленной будет не самой сладкой – я на себе испытал, как непросто жить на чужбине. Но ее положение будет несравнимо с моим: положение мышки в клетке со слонами, вынужденной каждую минуту беречься, чтобы ее не растоптали ненароком. Не могло не тревожить меня и отношение моей женушки к возможному появлению в нашем доме малютки Кульбюль. Ах, если бы мы жили в мусульманской стране, где правят законы Магомета… Я, конечно же, не ратую за то, чтобы моя пуританская Англия встала под знамена Аллаха, но, зная некоторые обычаи стран Востока, не могу не испытывать перед ними определенного восхищения.

Но думать об этом пока не имело смысла: отечество мое лежало далеко за бескрайними океанскими просторами, и доберемся ли мы до него – о том ведомо было одному лишь Господу. А потому мне лишь оставалось радоваться счастливой судьбе, скрасившей мое одиночество столь чудесной спутницей, которая могла дать мне все, что требуется мужчине в расцвете сил, и в то же время не грозила моим скудным припасам – ведь затянись наше путешествие на две-три недели, нам придется страдать от голода и жажды. Но более чем скромные потребности Кульбюль в еде и питье ничуть не усугубляли тяжелого положения.

Чувства переполняли меня – я испытал прилив желания, и мой порыв тут же сообщился малютке Кульбюль, которая, не мешкая, разоблачилась, и мы предались любовной игре.

Находясь в Лилипутии и Блефуску, я не раз испытывал сожаление в связи с тем, что не имею здесь возможности совокупляться с местными женщинами в позиции, которая более всего подобает мужчине. Но представить человека моей комплекции, взгромоздившимся на какую-нибудь пусть и самую рослую лилипутку было невозможно, а потому мне приходилось довольствоваться тем, что давала судьба. Должен отметить, однако, что ощущения, испытываемые мною во время любовных утех с Кульбюль, заставляли меня забыть обо всех слабых сторонах моего положения великана в стране малюток.

В своих скитаниях я слышал, что более всех преуспели в плотских утехах индийцы, однако после знакомства с Кульбюль я испытывал в этом большие сомнения, потому что не могу себе представить кого-нибудь более искушенного в любовных ласках, чем она. Ах, как ее искусство скрашивало наше в остальном довольно безотрадное путешествие!

Так начался наш дрейф по океану, который в конечном счете оказался благосклонен к нам, хотя и случались моменты, когда я думал, что, пустившись в сие путешествие от отчаяния, погубил не только себя, но и невинную душу Кульбюль. Несколько раз на море начинало штормить, и тогда я сворачивал свой самодельный парус из лоскутного одеяла и, сев за весла, старался держать нашу лодчонку по ветру, чтобы боковая волна не опрокинула нас, что было чревато неминуемой гибелью если не для меня, то уж для Кульбюль наверняка, поэтому я при первых признаках шторма привязывал мою ненаглядную к мачте и строго-настрого запрещал ей высовываться и отвязываться. Она отчаянно страдала морской болезнью, но хуже всего было то, что, перевернись лодка, Кульбюль была бы обречена. Держалась она неизменно мужественно и даже подбадривала меня, когда мои руки опускались. Однако Господь был милостив, и сильные шторма обошли нас стороной.

В предвидении удачного завершения нашего плавания, я решил, что если нам суждено достичь берегов цивилизации, то пора начинать знакомить Кульбюль с христианской верой (я уже имел случай заметить, что вероисповедание лилипутов наподобие языческого, и это немало меня удивляло – при столь значительных достижениях лилипутской мысли, этот народ продолжал пребывать во тьме в том, что касалось вечных истин). Кульбюль была девицей не только искушенной в плотских забавах, но и сообразительной и, несмотря на маленькую головку, быстро все схватывала. Обладая хорошей памятью, она через два-три дня уже знала назубок «Отче наш», хотя и не догадывалась, что кроется за неизвестными ей английскими словами, которые она произносит. Однако я рассчитывал, что мы уйдем дальше механического запоминания и кое-какие азы христианских истин она сумеет усвоить.

Дни шли за днями, запасы наши таяли, хотя мы и питались скудно, дабы растянуть имеющееся на как можно больший срок. Говоря «мы», я грешу против истины, потому что я не делал никаких ограничений для Кульбюль.

Но в чем мы воистину себя не ограничивали, так это в любви, которой предавались с упоением, будто предчувствуя, что наши счастливые дни сочтены.

Пестрый парус был поднят на мачте, ветерок надувал его, неся нас в неизвестность, а мы пользовались этой блаженной возможностью и снова и снова сходились в амурной схватке, и мне даже иногда казалось, что моя возлюбленная превосходит меня в силе любовного напора. Воистину неисчерпаемым было ее любвеобилие.

И вот в одно из таких мгновений, когда мы сошлись в очередном сластолюбивом исступлении, я вдруг услышал крик на чистом английском языке: «Эй, на лодке!». Поначалу я снова было решил, что галлюцинирую, но, посмотрев на Кульбюль, увидел, что она соскользнула с моего детородного органа, как бродячий акробат соскальзывает с шеста, и смотрит куда-то в том направлении, каковое было закрыто от меня парусом (что оказалось как нельзя кстати, так как с корабля – а это и в самом деле был корабль – не видно было ни меня, ни Кульбюль, и невозможно было догадаться и о занятии, которому мы предавались). Я оправился и, выглянув из-за паруса, увидел совсем рядом корабль, матросов, собравшихся у фальшборта и махавших мне руками.

Сердце мое восторженно забилось: значит, не напрасны были все перенесенные страдания – вот оно спасение, вот она долгожданная возможность вернуться домой! Вероятно, я ненадолго потерял самообладание, а придя в себя, слабо махнул рукой в ответ, попробовал было что-то сказать, но спазм сдавил мне горло. Я бросил взгляд на Кульбюль – на ее лице отразился страх, к которому, правда, примешивалось и любопытство. Быстро спрятав мою милую в нагрудный карман, я побросал свои пожитки в мешок, сел за весла и подвел лодку вплотную к кораблю. Мне тут же сбросили трап, я поднялся на борт, услышал родную речь и от избытка чувств чуть было не свалился на палубу, но сильные руки поддержали меня. Ко мне подошел капитан и, признав соотечественника, любезно предложил мне занять каюту рядом со своей. Видя мое состояние, он отложил все расспросы, за что я был ему благодарен. Мне и самому хотелось задать ему немало вопросов, но не теперь. Теперь мне хотелось одного – прийти в себя после всех испытаний последних месяцев, осмыслить все со мной случившееся.