Адское пламя Ефремов Иван

"Так кто же здесь хотел свободы и когда?" - спрашивает кентавр Либлинг, потрясенный человеческим предательством. И его жестокая возлюбленная отвечает: "Никто и никогда. Хотели хлеба и покоя. Все обман."

Бездонное небо.

Птицы и самолеты.

Полуденный сожженный Ташкент...

Не сто, а двести листов. Для настоящей Антологии сто мало. Но если уж и пятидесяти не найдется, повести Н.Бромлей войдут в Антологию вне всякой конкуренции. Заслуженная артистка РСФСР, она играла во МХАТе, в Ленинградском театре драмы им. А.С.Пушкина, в конце 40-х была режиссером театра им. Ленсовета, но в памяти осталась прежде всего двумя книгами "Исповедь неразумных" и "Потомок Гаргантюа", вышедших в 1927 и в 1930 годах в Москве в издательствах "Круг" и "Федерация".

"К Вере пришла подруга и стала говорить о большевиках, что они бывают только природные, а впоследствии ими сделаться невозможно. Материализм должен быть в характере человека, и кто таким не уродился, а про себя это говорит, тот притворяется для хвастовства и чтобы всех оскорбить."

Так умела писать Н.Бромлей.

А тот материализм, о котором толковала случайная подруга Веры, без всякого сомнения, был одной из главных черт характера еще одного писателя, без вещей которого настоящей Антологии советской фантастики быть не может.

Сергей Буданцев (1896-1940). Расстрелян.

"Я хорошо помню этого полноватого, но статного, рослого, легкого в движениях, на редкость обаятельного человека, - вспоминал о Буданцеве Юрий Нагибин. - Музыкальный, певучий, отличный рассказчик, остроумец и редкий добряк, он был очень популярен среди своих коллег, что не помешало кому-то состряпать лживый донос."

Книги С.Буданцева надолго исчезли из обихода, а фантастическая повесть "Эскадрилья Всемирной Коммуны" до сих пор ни разу не переиздавалась.

Сразу отмечу поразительную деталь: в повести "Эскадрилья Всемирной Коммуны", выпущенной в библиотечке "Огонька" в 1925 году, Сергей Буданцев пророчески предсказал кончину Бенито Муссолини. Этого Муссолини, главу кабинета последнего капиталистического государства в мире ( понятно, имеются в виду события, разворачивающиеся в повести), вешают в 1944 году (!!!), правда, не итальянцы, а восставшие туземцы Мадагаскара.

Как многие вещи тех лет, повесть С.Буданцева написана в форме некоего сухого отчета, местами она настолько бесстрастна и лишена стилистических красот, что, кажется, автора вообще не интересовала литературная часть дела.

Но это не так. Писать он умел.

"Так, борясь с дремотой, держа путь на низко сидящую Большую Медведицу, соблюдая совет, - повернув голову влево, ехать прямо, пробивался он в ночи. Тьма кружила голову резким дыханием распускающейся растительности, тьма жалила укусами комаров, тьма подвывала шакалами, тьма таила пропасти; пустыни неба и земли сомкнулись, чтобы поглотить Михаила Крейслера. Слева, с северо-запада, затирая узкую полоску отблесков зари, всплывала туча, ее начинали прошивать, словно притачивая к земле, иглы молний..."

Странно...

Я, видевший безмолвие вечных снегов, пальмы над Гангом, заросли полярных берез и небо над Аравийской пустыней, - я до сих пор помню ночной пейзаж, написанный Сергеем Буданцевым в повести "Саранча"...

Впрочем, без лирики.

В повести Сергея Буданцева "Писательница" с молодой героиней Марусей беседует старая писательница. В их беседу, прислушавшись, вмешивается рабочий парень Мишка.

"Мишке надоело молчание, и он прервал его совершенно неожиданным изречением:

- Интеллигенцию мы должны уважать, как ученых людей.

- Молчи уж, чертушка, - зашипела на него Маруся, на что он сделал второе заявление:

- А вредителей расстреливать, верное слово."

3

"Воет ветер, насвистывает в дырявых крышах: "Пусту быть и Питеру и России". И бухают выстрелы во тьме. Кто стреляет, зачем, в кого? Не там ли, где мерцает, окрашивает снежные облака зарево? Это горят винные склады. В подвалах, в вине из разбитых бочек захлебнулись люди... Черт с ними, пусть горят заживо!

О, русские люди, русские люди!"

Это из "Восемнадцатого года" Алексея Толстого, но и в "Аэлите" (1923) и в "Гиперболоиде инженера Гарина" (1933) возникает, звучит, все пронизывая, все тот же мотив тоски, против которой яростно выступает сперва бывший красноармеец Гусев, а позже и инженер Гарин - по своему.

Гусев: "Я грамотный, автомобиль ничего себе знаю. Летал на аэроплане наблюдателем. С восемнадцати лет войной занимаюсь - вот все мое и занятие. Имею ранения. Теперь нахожусь в запасе. - Он вдруг ладонью шибко потер темя, коротко засмеялся. - Ну и дела были за эти семь лет! По совести говоря, я бы сейчас полком должен командовать, - характер неуживчивый! Прекратятся военные действия - не могу сидеть на месте: сосет. Отравлено во мне все. Отпрошусь в командировку или так убегу. (Он потер макушку, усмехнулся). Четыре республики учредил, - и городов-то сейчас этих не запомню. Один раз собрал сотни три ребят, - отправились Индию освобождать. Хотелось нам туда добраться. Но сбились в горах, попали в метель, под обвалы, побили лошадей. Вернулось нас оттуда немного. У Махно был два месяца, погулять захотелось... ну, с бандитами не ужился...Ушел в Красную Армию. Поляков гнал от Киева, - тут уж был в коннице Буденного: "Даешь Варшаву!" В последний раз ранен, когда брали Перекоп. Провалялся после этого без малого год по лазаретам. Выписался - куда деваться? Тут эта девушка моя подвернулась - женился. Жена у меня хорошая, жалко ее, но дома жить не могу. В деревню ехать, - отец с матерью померли, братья убиты, земля заброшена. В городе делать нечего. Войны сейчас никакой нет, - не предвидится. Вы уж, пожалуйста, Мстислав Сергеевич, возьмите меня с собой. Я вам на Марсе пригожусь."

Игнатий Руф ("Союз пяти"), тоже знает, что это такое - долгая нечеловеческая тоска, которая не выбирает, не желает знать - негодяй ты или человек благородный, чистый. Правда, в отличие от инженера Лося и даже от инженера Гарина, Игнатий Руф сразу и абсолютно точно знает, чего он хочет и как это будет. "В семь дней мы овладеем железными дорогами, водным транспортом, рудниками и приисками, заводами и фабриками Старого и Нового Света. Мы возьмем в руки оба рычага мира: нефть и химическую промышленность. Мы взорвем биржу и подгребем под себя торговый капитал..."

Игнатий Руф убежден: "Закон истории - это закон войны". Надо поразить мир каким-нибудь нестерпимым ужасом и мировое господство само свалится в руки. Руф не случайно является героем именно фантастического рассказа: он собирается - не больше, не меньше - расколоть на части Луну! А свалить все можно на комету Биелы, ворвавшуюся в Солнечную систему.

"А в это время на юго-западе, над океаном, из-под низу туч, идущих грядами, начал разливаться кровяно-красный неземной свет. Это хвостом вперед из эфирной ночи над Землей восходила комета Биелы."

Хвостом вперед... Образ создан...

Но зачем все это? К чему описания, пусть и потрясающие воображение, но все же как бы отдаленные, чуть отнесенные от тебя?..

Да все затем же - Новый человек!

Новым вождям, как бы часто они ни сменяли друг друга, не могли не импонировать слова инженера Гарина:

"Я овладеваю всей полнотой власти на земле... Ни одна труба не задымит без моего приказа, ни один корабль не выйдет из гавани, ни один молоток не стукнет. Все подчинено, - вплоть до права дышать, - центру. В центре - я. Мне принадлежит все. Я отчеканиваю свой профиль на кружочках: с бородкой, в веночке, а на обратной стороне профиль мадам Ламоль. Затем я отбираю "первую тысячу", - скажем, это будет что-нибудь около двух-трех миллионов пар. Это патриции. Они предаются высшим наслаждениям и творчеству. Для них мы установим, по примеру древней Спарты, особый режим, чтобы они не вырождались в алкоголиков и импотентов. Затем мы установим, сколько нужно рабочих рук для полного обслуживания культуры. Здесь также сделаем отбор. Этих назовем для вежливости - трудовиками... Они не взбунтуются, нет, дорогой товарищ. Возможность революций будет истреблена в корне. Каждому трудовику после классификации и перед выдачей трудовой книжки будет сделана маленькая операция. Совершенно незаметно, под нечаянным наркозом... Небольшой прокол сквозь черепную кость. Ну, просто закружилась голова, - очнулся, и он уже раб. И, наконец, отдельную группу мы изолируем где-нибудь на прекрасном острове исключительно для размножения. Все остальное придется убрать за ненадобностью... Эти трудовики работают и служат безропотно за пищу, как лошади. Они уже не люди, у них нет иной тревоги, кроме голода. Они будут счастливы, переваривая пищу. А избранные патриции - это уже полубожества. Хотя я презираю, вообще-то говоря, людей, но приятнее находиться в хорошем обществе. Уверяю вас, дружище, это и будет самый настоящий золотой век, о котором мечтали поэты. Впечатление ужасов очистки земли от лишнего населения сгладится очень скоро..."

Полубожества...

Радек... Ежов... Микоян... Ягода... Маленков... Берия... Сталин, конечно... Нет, Сталин, это уже божество... Вот и наступит настоящий золотой век, о котором мечтали поэты... А впечатление ужаса... Да сгладится, конечно, и очень скоро...

"На улице Красных Зорь появилось странное объявление: небольшой серой бумаги листок, прибитый к облупленной стене пустынного дома. Корреспондент американской газеты Арчибальд Скайльс, проходя мимо, увидел стоявшую перед объявлением босую молодую женщину в ситцевом опрятном платье; она читала, шевеля губами. Усталое и милое лицо ее не выражало удивления, - глаза были равнодушные, синие, с сумасшединкой. Она завела прядь волнистых волос за ухо, подняла с тротуара корзину с зеленью и пошла через улицу..."

Листок серой бумаги, облупленная стена, босая женщина с сумасшединкой в синих глазах, эти заведенные за ухо волнистые волосы... - Алексей Толстой, как истинный художник, всегда был чуток к детали. Описывая самую невероятную ситуацию, он умел оставаться убедительным. После клочка серой бумаги - объявления - еще ошеломительнее последующий прыжок на Марс. Из разрушенной, продутой ветрами России - на Марс! Почему бы, черт побери, считает красноармеец Гусев, не присоединить планету Марс к РСФСР? "На теперь, выкуси, - Марс-то чей? - советский".

Фантастика Алексея Толстого давно признана классикой. Но выход этих книг встречался в свое время, скажем так, не овациями.

Г.Лелевич (критик в двадцатые годы авторитетный): "Алексей Толстой, аристократический стилизатор старины, у которого графский титул не только в паспорте, подарил нас "Аэлитой", вещью слабой и неоригинальной..."

Корней Чуковский: "Роман плоховат... Все, что относится собственно к Марсу, нарисовано сбивчиво, неряшливо, хламно, любой третьестепенный Райдер Хаггард гораздо ловчее обработал бы весь этот марсианский сюжет..."

Юрий Тынянов: "Марс скучен, как Марсово поле. Есть хижины, хоть и плетеные, но в сущности довольно безобидные, есть и очень покойные тургеневские усадьбы, и есть русские девушки, одна из них смешана с "принцессой Марса" - Аэлитой, другая - Ихошка... И единственное живое во всем романе - Гусев - производит впечатление живого актера, всунувшего голову в полотно кинематографа..."

То же и с "Гиперболоидом инженера Гарина".

Максим Горький (в письме к Д.Лутохину от 26 октября 1925 года): "...В 7-й книге "Красной нови" рабоче-крестьянский граф Алексей Толстой начал печатать тоже бульварный роман. Это очень жаль..."

Но жалеть, наверное, надо было о другом.

Жалеть, наверное, надо было о том, что Алексей Толстой, раздраженный явно несправедливыми нападками, отказался, не написал, как задумывал, еще одну часть своего романа об инженере Гарине. А замысел был, - "Судьбы мира". Даже план сохранился.

"Война и уничтожение городов. Роллинг во главе американских капиталистов разрушает и грабит Европу, как некогда Лукулл и Помпей ограбили Малую Азию... Гибель Роллинга. Победа европейской революции. Картины мирной роскошной жизни, царство труда, науки и грандиозного искусства."

Картины мирной роскошной жизни...

Планировалось, видимо, нечто вроде утопии. Царство труда, науки и грандиозного искусства...

Вообще-то заглянуть в будущее хотели многие.

Предпринял такую попытку и сибирский писатель Вивиан Итин (1894-1945), автор первого советского научно-фантастического романа "Страна Гонгури", изданного в 1922 году в провинциальном Канске.

Попавший в плен после разгрома белогвардейцами своего отряда юный партизан Гелий томится в застенке. Он ждет рассвета, когда колчаковцы поведут пленных расстреливать. Старый врач, брошенный в ту же камеру, погружает Гелия в некий гипнотический сон, в котором Гелий превращается в гениального ученого Риэля - гражданина страны будущего, где люди давно забыли слово война, где отношения чисты, безмятежны, где человечество может копить силы для нового величайшего броска вперед - в неимоверное, никак уже словами не определяемое счастье...

Скука необыкновенная, патетическая... Но роман! Роман, никуда не денешься... Роман, написанный не просто талантливым человеком, но человеком, который сам одновременно был "завагитпропом, заведующим уездным политпросветом, заведующим уездным РОСТА, редактором газеты и председателем дисциплинарного суда"

"...Итин в бытовом отношении не был устроен, - вспоминал старый большевик, участник гражданской войны в Сибири И.П.Востриков (по свидетельству В.Самсонова). - Жил он в кинотеатре "Кайтым" (тогда иллюзион "Фурор" назывался). Заканчивался последний сеанс, люди расходились, а Итин получал возможность отдохнуть, переночевать. И книгу свою он писал в том же кинотеатре, при свете самодельной коптилки. Сами понимаете, такой образ жизни и на внешнем виде сказывается... Однажды мы с товарищами рассудили так: последить за ним некому, сам он человек стеснительный, поможем ему мы. А на том месте и в тех же зданиях, где сейчас ликеро-водочный завод стоит, были раньше колчаковские казармы. Когда беляки удирали, то они все свое обмундирование, в том числе и новое, ненадеванное, побросали. Из тех белогвардейских запасов мы и подобрали Итину одежду. Он, я помню, очень обрадовался и сказал, как же он во всем новом и чистом в иллюзион пойдет ночевать?.. И вот, когда я читал его книгу, меня очень удивило: как человек, будучи совсем неустроенным, мог создать такое светлое произведение - мечту, сказку об удивительной стране, где живут люди коммунистического общества?.."

Кто объяснит?

Несколько иначе смотрел на будущее другой советский фантаст - Яков Окунев (1882-1932).

"Грядущий мир".

Утопия.

Профессор Моран, погрузив в анабиоз свою дочь и некоего Викентьева, смелого человека, решившегося на опасный эксперимент, отправляет их в далекое будущее. В отличие от классических утопий, роман Окунева динамичен, чему в немалой степени помогает и то, чтоОкунев еще не подпал под влияние большевистских догм, и то, что сам язык романа пока не превращен в язык расхожий, газетный.

"Один из магнатов - нефтяной король. Его рыхлое вспухшее лицо, синее, бугристое, изъеденное волчанкой; его оттопыренные, как ручки вазы, красные уши; его яйцевидный блестящий череп - все это, заключенное в пространстве между башмаками и цилиндром, носит громкое, известное во всех пяти частях света имя - Эдвард Гаррингтон..."

Портрет гротескный, запоминается.

Или:

"На палубе: равнодушные квадратные лица англичан, итальянские черные миндалевидные глаза; белокурые усы немца, закопченные сигарой; узенькие щелочки, а в них юркие черные жучки - зрачки японца; ленивый серый взгляд славянина; резко сломанный хищный нос грека..."

Конечно, описывать мир будущего, грядущий мир - это не набрасывать портреты пассажиров обреченного парохода. Страшновато читать о том, что вся Земля покрылась всемирным городом - "вся зашита в плотную непроницаемую броню"; не очень радует и то, что женщины и мужчины грядущего одеты совершенно одинаково. Правда, корабли в грядущем мире Якова Окунева работают на внутриатомной энергии, люди умеют общаться друг с другом мысленно, никакого разделения труда нет - сегодня ты метешь метлой двор, завтра решаешь математические задачи, наконец, полностью отсутствует собственность, личное жилье. "Зачем? У нас нет ничего своего. Это дом Мировой Коммуны." Нет в грядущем мире Я.Окунева и преступности, а все дети там - достояние Мирового Города (мотив, развитый в конце 50-х И.Ефремовым). Это поистине счастливый мир, единственной реальной драмой которого остается драма неразделенной любви. Впрочем, и такое несчастье лечится.

"Всякая утопия намечает этапы и вехи будущего, - писал в послесловии к своему роману Я.Окунев. - Однако, утопист - не прорицатель. Он строит свои предположения и надежды не на голой, оторванной от жизни, выдумке. Он развивает воображаемое будущее из настоящего, из тех сил науки и форм человеческой борьбы, которые находятся в своей зачаточной форме в настоящее время.

Возможно, что многие читатели, прочитав этот роман, сочтут все то, что в нем изображено, за несбыточную мечту, за детскую выдумку писателя. Но автор вынужден сознаться в том, что он почти ничего не выдумал, а самым старательным образом обобрал современную науку, технику и - самое главное - жизнь.

Здесь изображается будущий коммунистический строй, совершенно свободное общество, в котором нет не только насилия класса над классом и государства над личностью, но и нет никакой принудительной силы, так как человеческая личность совершенно свободна, но в то же время воля и желание каждого человека согласуются с интересами всего человеческого коллектива. Выдумка ли это? Нет. Вдумайтесь в то, что началось в России с 25 октября 1917 года, всмотритесь в то, что происходит во всем мире. Девять десятых всего человечества - трудящиеся - борются за идеал того строя, который изображен в этом романе, против кучки паразитов, противодействующей осуществлению абсолютной человеческой свободы. В умах и сердцах теперешнего пролетариата грядущий мир уже созрел.

Все чудеса техники грядущего мира имеются уже в зародыше в современной технике. Радий, огромная движущая и световая энергия которого известна науке, заменит электрическую энергию, как электрическая энергия заменила силу пара и ветра. Работы ученых над продлением человеческой жизни, над выработкой искусственной живой материи, над вопросами омоложения, над гипнозом, над психологическими вопросами - достигли за последние десятилетия крупных успехов. Современная наука делает чудеса и шагает семимильными шагами к победе над природой. Все то, что изображено в этом романе, либо уже открыто и применяется на деле, либо на пути к открытию. Поэтому автор имеет даже основание опасаться, что он взял слишком большой срок для наступления царства грядущего мира и убежден, что через 200 лет действительность оставит далеко позади себя все то, что в романе покажется человеку выдумкой".

Пятьдесят семь часов девяносто четыре минуты...

"В то время, когда диалектика истории привела один класс к истребительной войне, а другой - к восстанию; когда горели города, и прах, и пепел, и газовые облака клубились над пашнями и садами; когда сама земля содрогалась от гневных криков удушаемых революций и, как в старину, заработали в тюремных подвалах дыба и клещи палача; когда по ночам в парках стали вырастать на деревьях чудовищные плоды с высунутыми языками; когда упали с человека так любовно разукрашенные идеалистические ризы, - в это чудовищное и титаническое десятилетие одинокими светочами горели удивительные умы ученых" (Алексей Толстой).

Не из рассуждений ли Якова Окунева проросла пышно впоследствии так называемая экстраполярная фантастика?

Впрочем, реализация идей, какими бы они ни были, прежде всего зависит от таланта.

Евгений Замятин (1884-1937), работая над антиутопией "Мы", тоже мог сказать, что "...развивает воображаемое будущее из настоящего, из тех сил науки и форм человеческой борьбы, которые находятся в своей зачаточной форме в настоящее время". Правда, выводы Е.Замятина никак не совпадали с выводами Я.Окунева.

Е.Замятин попадал в тюрьму, побывал в ссылке. Закончив политехнический институт, работал в Петербурге на кафедре корабельной архитектуры, позже, в Англии, строил ледоколы. Вернувшись в революционную Россию, и будучи глубоко убежденным в том, что именно писатель обязан предупреждать общество о первых симптомах любых зарождающихся социальных болезней, Е.Замятин не только не замалчивал своих взглядов и сомнений, но, напротив, считал обязательным доводить эти взгляды и сомнения до читателей.

"По ту сторону моста - орловские: советские мужики в глиняных рубахах; по эту сторону - неприятель: пестрые келбуйские мужики. И это я орловский и келбуйский, - я стреляю в себя, задыхаясь, мчусь через мост, с моста падаю вниз - руки крыльями - кричу..."

Остро, почти болезненно реагировал Е.Замятин на быстрое появление, как он выразился, писателей юрких, умеющих приспосабливаться. "Я боюсь, писал он в своей знаменитой статье, опубликованной еще в 1921 году, - что мы этих своих юрких авторов, знающих, "когда надеть красный колпак и когда скинуть", когда петь сретенье царю и когда молот и серп, - мы их преподносим народу как литературу, достойную революции. И литературные кентавры, давя друг друга и брыкаясь, мчатся в состязании на великолепный приз: монопольное писание од, монопольное право рыцарски швырять грязью в интеллигенцию..."

И дальше:

"Писатель, который не может стать юрким, должен ходить на службу с портфелем, если он хочет жить. В наши дни - в театральный отдел с портфелем бегал бы Гоголь; Тургенев во "Всемирной литературе" , несомненно, переводил бы Бальзака и Флобера; Герцен читал бы лекции в Балтфлоте; Чехов служил бы в Комздраве. Иначе, чтобы жить - жить так, как пять лет назад жил студент на сорок рублей, - Гоголю пришлось бы писать в месяц по четыре "Ревизора", Тургеневу каждые два месяца по трое "Отцов и детей", Чехову - в месяц по сотне рассказов. Это кажется нелепой шуткой, но это, к несчастью, не шутка, а настоящие цифры. Труд художников слова, медленно и мучительно радостно "воплощающего свои замыслы в бронзе", и труд словоблуда, работа Чехова и работа Брешко-Брешковского, - теперь расценивается одинаково: на аршины, на листы. И перед писателем выбор: или стать Брешко-Брешковским - или замолчать. Для писателя, для поэта настоящего - выбор ясен."

Чрезвычайно далекий мир - XXX век - написанный в романе "Мы" ничем не похож на миры, написанные Я.Окуневым или В.Итиным. В замятинском будущем, экстраполированном из настоящего, человеческое "я" давно исчезло из обихода, там осталось лишь "мы", а вместо имен человеческих - номера. Чуда больше нет, есть логика. Мир распределен, расчислен, государство внимательно наблюдает за каждым нумером, оно любого может послать на казнь - на "довременную смерть" - если посчитает, что человек этого заслуживает. В сером казарменном мире все обязаны следить друг за другом, доносить друг на друга. А самое парадоксальное: при всей разности, и утопия Я.Окунева и антиутопия Е.Замятина вышли все из тех же "...сил науки и форм человеческой борьбы, которые находятся в своей зачаточной форме в настоящее время".

Наверное, дело тут в складе ума.

Ну, а результаты...

Когда в середине 20-х годов роман "Мы" вышел за рубежом, реакция в официальном СССР однозначна. "Эта контрреволюционная вылазка писателя, указывает все та же Литературная Энциклопедия, - становится известной советской общественности и вызывает ее глубокое возмущение. В результате широко развернувшейся дискуссии о политических обязанностях советского писателя Замятин демонстративно выходит из Всероссийского союза писателей".

О дискуссии, конечно, сказано в запальчивости. Никакой дискуссии быть не могло, была травля. Трибуна съездов ВКП(б) была хорошо приспособлена для доносов, даже стихотворных. Небезизвестный А.Безыменский на XVI съезде с энтузиазмом закладывал Замятина и Пильняка, а с ними и "марксовидного Толстого" (Алексея, конечно):

"Так следите, товарищи, зорко, чтоб писатель не сбился с пути, не копался у дней на задворках, не застрял бы в квартирной клети.

Чтобы жизнь не давал он убого, чтоб вскрывал он не внешность, а суть, чтоб его столбовою дорогой был бы только наш ленинский путь..."

И так далее.

А В.Киршон, лицо в литературе тех дней официальное, с той же трибуны говорил: "Как характерный пример можно привести книжку Куклина "Краткосрочники", где автор сумел показать Красную армию в таком виде, как описывал царскую армию какой-нибудь Куприн..."

Эх, если бы ты что-нибудь понимал Булгаков!..

Доведенный до отчаяния, но всегда последовательный в своих действиях, Е.Замятин в июне 1931 года пишет письмо Сталину.

"Уважаемый Иосиф Виссарионович, приговоренный к высшей мере наказания - автор настоящего письма - обращается к Вам с просьбой о замене этой меры другою.

Мое имя Вам, вероятно, известно. Для меня как для писателя именно смертным приговором является лишение возможности писать, а обстоятельства сложились так, что продолжать свою работу я не могу, потому что никакое творчество немыслимо, если приходится работать в атмосфере систематической, год от году все усиливающейся травли.

...Я знаю, что у меня есть очень неудобная привычка говорить не то, что в данный момент выгодно, а то, что мне кажется правдой. В частности, я никогда не скрывал своего отношения к литературному раболепству, прислуживанию и перекрашиванию: я считал - и продолжаю считать - что это одинаково унижает как писателя, так и революцию.

...В советском кодексе следующей ступенью после смертного приговора является выселение преступника из пределов страны. Если я действительно преступник и заслуживаю кары, то все же думаю, не такой тяжелой, как литературная смерть, и потому прошу заменить этот приговор высылкой из пределов СССР - с правом для моей жены сопровождать меня. Если же я не преступник, я прошу разрешить мне вместе с женой, временно, хотя бы на один год, выехать за границу - с тем, чтобы я мог вернуться назад, как только у нас станет возможным служить в литературе большим идеям без прислуживания маленьким людям, как только у нас хоть отчасти изменится взгляд на роль художника слова..."

Е.Замятину посчастливилось: вождь разрешил уехать "преступнику". На перроне железнодорожного вокзала Е.Замятина провожал друживший с ним М.Булгаков...

Замятин уехал.

В исполинской мастерской, в раскаленном пекле творения, в гудящем от напряжения горниле чудовищного эксперимента по созданию Нового, совсем Нового человека, остались писатели юркие и неюркие, слабовольные и волевые, честные и продавшиеся. Одни уже торопились лепить великий образ, другие предчувствовали долгий тоскливый путь по примечательным местам уже обустраивающегося ГУЛАГа.

Короткая эпоха утопий (и антиутопий) закончилась. Начиналась эпоха зрелищ.

4

Не странно ли? Направленная, как и вся литература, на то, чтобы представить читателям образ Нового человека, советская фантастика вдруг резко и явно отошла от человеческой темы, предпочтя ей техническую.

Человека заменила чистая схема.

"А вечером 6-миллионная Москва дрожала от оваций и криков ура, когда советская пятерка (летчиков, облетевших вокруг земного шара, - Г.П.) через пять суток полета вновь прошлась по улицам по пути к дворцу, где вверху стоит Ленин. В залах грандиозного дворца заседают вожди нашей родины с депутатами народа, и приветливые глаза Сталина сияюще блестят навстречу отважной пятерке..."

Новый человек, новый подход, новый стиль... Прославленный летчик Георгий Байдуков так делился своими фантастическими размышлениями, напечатанными в газете "Правда" 18 августа 1937 года ("Через два полюса").

Большинство участников Первого съезда советских писателей, состоявшегося в 1934 году и определившего таки образ Нового Человека, достойный советской литературы, советского народа, советских вождей и правителей, уже исчезли надолго, многие навсегда. И.Бабель, А.Веселый, И.Катаев, Д.Выгодский, В.Киршон, Б.Корнилов, И.Лежнев, Г.Лелевич (тот самый, что строго выговаривал в свое время рабоче-крестьянскому графу за незадачи с его "Аэлитой"), Б.Пильняк, неистовый Сергей Третьяков, Б.Ясенский, В.Нарбут, А.Воронский, С.Клычков, С.Колбасьев, Б.Лифшиц, Г.Серебрякова, Б.Спасский... Невозможно всех перечислить... При этом, какой великий разброс, какие разные люди... Дело ведь Было отнюдь не только в верности идее. Петр Орешин, например, был глубоко убежден, что

...другая радость в мире есть:

родиться и забыть себя и имя,

и в стадо человеческое влезть,

чтобы сосать одно ржаное вымя.

Однако, убеждения ему не помогли. Он разделил судьбу тех, с кем спорил. Все большую и большую силу набирали писатели, по определению Замятина, юркие, а сам этот странный жанр - фантастика - буквально на глазах тускнел. А то, что изредка появлялось, неизменно вызывало гнев критиков. Фантастика, скорее, вредна, делился своими откровениями в журнале "Революция и культура" криктик с лирической фамилией И.Злобный, она "...уводит молодежь из текущей действительности в новые, не похожие на окружающее, миры". Появились и первые разработчики теории так называемой фантастики ближнего прицела, фантастики приземленной, бытовой, замкнутой на сиюминутные конкретные цели. Лозунг "Лицом к технике, к техническим знаниям" был воспринят буквально. Человек, как главный объект литературы, был выдворен из фантастики ("замятинщиной", "булгаковщиной" попахивало от человека).. Рассказ становится астрономическим, химическим, авиационным, радиофантастическим, каким угодно, только не литературным. Характернейший пример: подведение редакцией журнала "Всемирный следопыт" итогов конкурса на лучший научно-фантастический рассказ за 1928 год. Там в обращении к читателю говорилось:

"Эта категория (то есть фантастика, - Г.П.) дала много рассказов, но из них очень мало с новыми проблемами, сколько-нибудь обоснованными научно и с оригинальной их трактовкой. Особенно жаль, что совсем мало поступило рассказов по главному вопросу - химизации..."

И дальше:

"Весьма удачной по идее и по содержанию следует признать "Золотые россыпи" - эту бодрую обоснованную повесть с химизацией полевого участка личной энергией крестьянского юноши, привлекшего к себе на помощь четырех беспризорных, которые в процессе работы сделались ценными культурными работниками. Автор достаточно знает вопросы агрикультурной химизации и занимательно преподносит их читателю."

Автор достаточно знает вопросы агрикультурной химизации...

Но дальше, дальше.

"Рассказы "Открытие товарища Светаша" (средство от усталости) и "Земля-фабрика" (ленточная посадка ржи, удесятерившая урожаи) привлекают внимание своими современными темами, но оба рассказа кончаются беспричинной непоследовательной гибелью героев вместе с их открытиями (например, одного - от удара молнии), так что производят впечатление мрачной безнадежности, хотя реальная жизнь рисует нам, наоборот, беспрерывные завоевания науки и дает живые примеры успехов изобретателей в результате упорного труда и неуклонной энергии."

Академик В.А.Обручев (1863-1956), говоря о фантастике, удачно для критиков заметил: цель фантастики - поучать, развлекая.

Сам В.А.Обручев, несомненно, следовал этому принципу.

Поучать...

О фантастике, если разговор заходил о ней, высказывались, как правило неодобрительно. "Реальный познавательный материал в ней, - писал об "Аэлите" критик А.Ивич в пространной статье "Научно-фантастическая повесть", опубликованной в 1940 году в журнале "Литературный критик", так же, как и в "Гиперболоиде", сведен к минимуму, аппарат для межпланетных сообщений описан очень приблизительно, использованы гипотезы жизни на Марсе, но без попытки научной разработки этого вопроса, да и подзаголовок - фантастическая повесть - предупреждает нас, что автор не ставил перед собой задачи художественной реализации серьезных научных гипотез."

Вот так... Художественной реализации серьезных научных гипотез... О мире грядущем, о судьбах мировой революции, о перекройке самого человека речи, как правило, уже не шло.

Александр Беляев в одной из своих статей жаловался:

"Невероятно, но факт, в моем романе "Прыжок в ничто", в первоначальной редакции, характеристике героев и реалистическому элементу в фантастике было отведено довольно много места. Но как только в романе появлялась живая сцена, выходящая как будто за пределы служебной роли героев - объяснять науку и технику, на полях рукописи уже красовалась надпись редактора: "К чему это? Лучше бы описать атомный двигатель."

Критика занималась, собственно, не анализом, критики теперь выискивали мелких блох.

Н.Константинов ("Литературная учеба", 1, 1934) особо подчеркивал, что научная фантастика, прежде всего, должна быть как можно ближе к действительности: она должна всерьез и конкретно знакомить читателей с успехами науки и техники; авторы соответственно должны всерьез и конкретно изучить все высказывания по технике, сделанные Марксом и Энгельсом, Лениным и Сталиным.

А.Палей, сам писатель-фантаст, в большом обозрении "Научно-фантастическая литература" ("Литературная учеба", 2, 1936) старательно фиксирует мелкие недочеты, допущенные тем или иным писателем. Вот, скажем, В.Каверин неверно описал действие бумеранга, вот А.Толстой ошибся, утверждая, что Земля с Марса будет выглядеть как красная звезда, он же был не прав, описывая луч гиперболоида, нельзя со стороны увидеть этот луч... "В противоположность произведениям Обручева, - хвалил А.Палей роман инженера Н.Комарова, - этот роман слаб в художественном отношении, социальные вопросы освещены в нем плохо. Но проблема хладотехники поставлена интересно."

Эх, если бы ты что-нибудь понимал, Булгаков...

Все реже и реже появляются фантастические произведения, показывающие широкие панорамы грядущего, зато все чаще в самых незамысловатых сюжетах появляются враги, шпионы, различные вредители. Весьма характерной в этом отношении вещью следует признать небольшую повесть Андрея Зарина (1863-1929) "Приключение", напечатанную в 1929 году в журнале "Вокруг света", - в журнале, как указывалось на титуле, путешествий, открытий, революционной романтики, изобретений и приключений.

Два приятеля, любившие выпить, случайно увидели с помощью бинокля в чужом окне странного человека в белом халате, возившегося опять же с какой-то странной аппаратурой. Совершенно ничего не зная о подозреваемом, основываясь лишь на своей интуиции, приятели сразу понимают: это враг! "Надо установить его преступления, потом арестовать и судить... Судить и расстрелять. Да! Да!"

"Несомненно, - догадываются проницательные герои, - тут и контрреволюция, и вредительство, быть может, шпионаж. Белогвардейцы и иностранные приятели..."

И они не ошибаются.

"Большое дело сделали, большое! - сообщил представитель ЧК. - Немного с опозданием, но все-таки...

- Что открыли? - спросил Сивачев.

- И эмигранты, и свои вредители, и эстонские шпионы. Всего есть!"

- Это сильно, - сказал Гацунаев, когда мы наконец покинули чайхану. Всего есть!

И спросил:

- А фантастика? Где фантастика? Не забудь, Антология посвящена фантастике!

Как где? Научная фантастика шла параллельно разоблачениям. Советский читатель нуждался в новых понятиях, любая кухарка должна была уметь не только руководить государством, но и разбираться в законах природы. Герою новой фантастики, собственно, уже и не надо было притворяться ученым.

"Сам Джон Инглис не мог понять, как ему удалось сконструировать такое чудо... Иксофор (прибор, построенный героем писателя В.Язвицкого, - Г.П.) работал вопреки всем известным законам природы, но факт оставался фактом аппарат действовал."

Этого было вполне достаточно.

Как хватало и такой характеристики героя (там же): "Гений, можно сказать, и дуща-человек".

Почти обязательными стали многословные послесловия к фантастическим книгам. В них, в послесловиях, объяснялось, почему та или иная идея автора вздорна, или даже вредна. А авторы пытались объяснить, почему, на их взгляд, та или иная идея хотя и вредна, но все же как-то полезна.

Валерий Язвицкий, автор неприхотливых научно-фантастических рассказов, писал: "Мы обычно не замечаем того, что нам знакомо с первых дней нашей сознательной жизни. Мы не удивляемся многим явлениям, не спрашиваем себя, почему они происходят так, а не иначе. Например, разве кому-нибудь приходит в голову вопрос, почему вещи, поставленные на стол, не скатываются и не падают? Мы не удивляемся, почему мы твердо стоим на земле, почему можем делать прыжки. Занимаясь гимнастикой, мы не задумываемся над тем, почему легко взбираемся вверх по гладкому шесту. Нам не приходит в голову спросить, почему завязанная узлом веревка не развязывается, если потянуть ее за концы, а наоборот, еще крепче завязывается..."

Действительно, герои А.Толстого, М.Булгакова, И.Эренбурга, Е.Замятина как-то мало задумывались над такими вопросами...

"В этой научно-беспредметной повести, - оценивал критик А.Ивич повесть А.Беляева "Человек-амфибия", - нет ни социального, ни философского содержания. Роман оказывается ничем не загруженным, кроме серии средней занимательности несколько статичных приключений... оказался развлекательным романом, книгой легкого чтения, не имеющей сколько-нибудь заметного литературного значения."

И дальше: "...Беляев берет понравившийся ему физиологический опыт и доводит его либо до неоправданного целесообразностью чуда, либо до нелепости - практического бессмертия - противоречащей материалистическому пониманию природы".

Берет понравившийся ему физиологический опыт... Доводит его до неоправданного целесообразностью чуда...

Мало кто знал, что именно Александр Беляев многие годы нуждался в чуде, жил в надежде на чудо - тяжелая форма костного теберкулеза приковала его к больничной койке. В статье "О моих работах" А.Беляев писал:

"Могу сообщить, что "Голова профессора Доуэля" - произведение в значительной мере... автобиографическое. Болезнь уложила меня однажды на три с половиной года в гипсовую кровать. Этот период болезни сопровождался параличом нижней половины тела, и хотя руками я владел, вся моя жизнь сводилась в эти годы к жизни "головы без тела", которого я не чувствовал..."

Берет понравившийся ему физиологический опыт...

5

Техническая фантастика, понятно, не привела, да и не могла привести к большим литературным открытиям. Радостный крик героя рассказа А.Палея "Человек без боли": "Мама, мама, мне больно!" - говорил не столько о трагедии человека, сколько об еще одном техническом положении.

"Из-за деревьев показались пять допотопных птеродактилей - два самца и три самки с детенышами. Я посмотрел на них, повернулся и пошел дальше."

Что могли дать читателю подобные описания?

"Всемирный следопыт", кстати, вполне всерьез, без всякой иронии цитировал приведенные выше строки.

Не ради улыбки цитировался в журнале и рассказ, в котором на озеро Байкал совершал посадку в межпланетном аппарате некий, как там особо подчеркивалось, культурный марсианин. Вполне всерьез разъяснял К.Э.Циолковский простые вещи (правда, он-то старался при этом донести до читателя свою весьма не простую философию), а многие и многие фантасты попросту предпочитали не отвечать на вопросы, заданные ими же. "Я не мог получить ответа на свои вопросы. Ибо, если бы Яша или кто-нибудь другой сумел бы ответить на них, мой рассказ перестал бы быть фантастическим, и превратился бы в реальный." (А.Палей).

- Кто это будет читать? - спросил Гацунаев. - Про самку птеродактиля, про культурного марсианина, про химикаты и успехи агрикультуры?..

- Подожди, - сказал я, - скоро мы коснемся патриотической темы.

Международная обстановка в конце 30-х складывалась так, что любой непредубежденный человек мог понять - война неизбежна. В Германии к власти пришел фашизм, итальянцы хозяйничали в Северной Африке, японцы приглядывались к юго-восточной Азии. В СССР после гражданской войны, НЭПа, коллективизации, массовых чисток постепенно угасла надежда на Мировую революцию. Последней, может быть, попыткой напомнить о великой цели явилась повесть А.Палея "Гольфштрем", опубликованная в библиотечке "Огонька" в 1928 году.

Сюжет повести прост.

К королю свиных туш (так у А.Палея) приходит военный инженер Том Хиггинс.

"Я предлагаю акционерское общество, - сказал он. - Цель - постройка плотины для изменения направления Гольфштрема. Климат Северной Америки изменится в сторону потепления. Расходы окупятся, самое большее, в 3-4 года. Европа, конечно, погибнет.

- Плевать.

Свиной король был прав: Европа уже десять лет ничего не покупала. Она представляла собой союз социалистических государств..."

Союз Советских Республик Старого Света, естественно, озабочен агрессивными планами короля свиных туш. А поскольку недавно к советским республикам присоединилась, наконец, Япония, решено было дать простой и решительный ответ этим зарвавшимся жирным американцам. В Женеве собирается заседание ЦИК, там же в рабочем порядке создается Реввоенсовет Старого Света.

Итак, война.

Как всегда в подобного рода произведениях - последняя.

"Необходимо напрячь всю энергию, чтобы уничтожить постройку (плотину, воздвигнутую поперек Гольфштрема, - Г.П.) и раз навсегда сломать военные силы Америки."

Союзником Реввоенсовета Старого Света становится в этом нелегком деле сознательный пролетариат Америки, а победу воздушному флоту приносит некий оранжевый луч, изобретенный неким Владимиром Полевым. Подозреваю, что этот луч несколько раньше изобрел инженер Гарин, но в данном случае это уже не имело значения. Ну, а пролетариат американский действует на земле. "Страшная злоба против угнетателей выросла в сердцах рабочих за тяжелые годы порабощения. Уже раздавались возгласы проклятия и мести. Надо было найти русло, в которое можно было бы направить гнев трудящихся."

Такое русло было найдено - Гольфштрем.

Плотина, поставленная поперек знаменитого теплого течения, была взорвана...

Конечно, не "Фауст" Гете, но проблема хладотехники поставлена хорошо.

Одна за другой выходят в 30-х годах книги рассказов, пьес, повестей, романов, посвященных будущей войне. В.Курочкин - "Мои товарищи", В.Киршон - "Большой день", Я.Кальницкий - "Ипсилон", С.Диковский - "Подсудимые, встаньте!", Н.Борисов - "Четверги мистера Дройда", С.Беляев - "Истребитель 2Z", наконец, знаменитый роман Н.Шпанова "Первый удар", в одном только 1939 году выдержавший чуть ли не десяток изданий - от массовых до "Библиотечки красного командира". Всеми способами - лучами смерти и жизни, электроорудиями, суперскоростными штурмовиками, шаровыми молниями и потрясающими воображение танками - враги Советского государства уничтожались в первые же часы войны и, разумеется, на собственной территории.

Известный фантаст Г.Адамов (1886-1945) сам переход знаменитой фантастической подводной лодки "Пионер" ("Тайна двух океанов") из Балтийского моря в Тихий океан обосновал реальной необходимостью устрашить японцев, слишком к тому времени активизировавшихся. Подразумевалось: появление "Пионера" приведет япошек в трепет. И понятно, переход оказался непростым - диверсанты, шпионы... Не случайно критики не уставали повторять: "Книга должна учить бдительности!"

Душную патриотическую атмосферу тех лет хорошо передает небольшая заметка, служившая как бы вступлением к фантастическому рассказу А.Россихина "Неронит", опубликованному до войны в журнале "Вокруг света".

"От неронита нет спасения? - говорит профессор Энрико Марти. Неправда. Любой член Осоавиахима (а их у нас миллионы) знает, как спастись от удушливого газа. Осоавиахим зорко следит за успехами военной химии за границей. На каждый новый газ мы отвечаем новым противогазом, новым противоядием. И, наконец, исход войны будущего решит не одна только блестяще поставленная техника вооружения. Если нас вызовут на новую бойню, мы противопоставим бронированному кулаку капитализма - стальную солидарность трудящихся всего мира!"

- Сергей Беляев! - сказали мы в голос. - Какая Антология фантастики без Сергея Беляева? Александра Беляева все помнят, Сергей Беляев незаслуженно забыт.

Из детских лет - "Властелин молний"...

На обложке - лицо, странно озаренное отсветом шаровых молний, выкатывающихся прямо на читателя...

О самом С.Беляеве я узнал гораздо позже.

Москвич, родился в 1883 году в семье священника. Перепробовал массу занятий, пел на клиросе, служил в театре. Сотрудничал в РОСТА, закончил Юрьевский университет, никогда не оставляя профессии врача, даже ради литературы. До обращения к фантастике написал в соавторстве с Б.Пильняком полудокументальный роман о бойнях - "Мясо", до революции издал "Семинарские очерки", после революции - "Записки советского врача", сборник рассказов, кажется, "Пожар", и повесть под интригуюшим названием "Как Иван Иванович от большевиков бегал".

Известность С.Беляеву принес роман "Радио-мозг", изданный в 1928 году тиражом в 5000 экземпляров. Послесловие к роману написал инженер Б.Кажинский, тот самый Кажинский, что проводил с известным дрессировщиком В.Дуровым опыты над изменением психики животных, тот самый, что послужил прототипом инженера Качинского в романе другого Беляева - Александра "Властелин мира". Всегда склонный к игре, жаждавший успеха, автор кое-где переигрывал, но следует отдать должное - роман С.Беляева читался.

Более того, "Радио-мозг" читается и сейчас. При этом он весь - дитя своей эпохи, которая чувствуется во всем: в языке (все эти "наркомздравовец", "лекпом", "самоук"...), в героях (весьма типичный для тех лет энергичный и преданный коллективному делу инженер Гэз, интеллигентный, а значит не всегда готовый к конкретным действиям доктор Тах, весьма решительный, все понимающий, умеющий разрешить любой конфликт главный начальник химической промышленности Союза Глаголев, наконец,Мишутка, рубаха-парень, самоучка, самостоятельно написавший пролетарскую симфонию для домр...)., в интонации, в тональности, в каждой фразе.

"Тах смотрел на залу, заполненную рабочими и работницами.

Перед ним колыхался цветущий луг живой рабочей массы".

Доктор Тах, которому посчастливилось совершить великое открытие, не торопился сообщать о нем людям. Ему хотелось все досконально обдумать, ведь, в конце концов, его открытие было не таким уж безопасным, его открытием вполне могли воспользоваться враги.

"И тогда... проснувшись, он (радио-мозг, - Г.П.) начнет думать... Он начнет прислушиваться к Парижу, Берлину, Копенгагену, все складывать в себе, все, что жалкие дипломаты пытаются утаивать друг от друга. И потом радио-мозг величественно по всему земному шару даст очередную порцию це-волн, которые вопьются в мозги людей, заразят их мыслями... и люди сойдут с ума, истребляя друг друга в последней войне."

Истребляя друг друга в последней войне...

Даже сейчас, перелистывая хрупкие, пожелтевшие от времени газеты и журналы, отчетливо ощущаешь жгучий интерес людей того времени ко всему, что было хоть как-то связано с войной.

"Советская литература, - писал Н.Тихонов в предисловии к своей известной повести "Война", - почему-то избегает разработки таких тем, как наука и война, техника и военное искусство, а между тем в дни усилившейся военной опасности, в дни, когда буржуазные государства вооружаются, обгоняя друг друга в лихорадочном желании увеличить свою боевую мощь, об этом следует вспомнить в литературе..."

Вспомнили...

П.Павленко, Н.Шпанов, А.Горелов, С.Буданцев, Н.Бобров, С.Диковский, В.Курочкин, Б.Лавренев...

Картины масштабных воздушных сражений рисовал в своих фантазиях Георгий Байдуков - Герой Советского Союза, участник перелета через Северный полюс в Америку, совершенный вместе с В.Чкаловым и А.Беляковым. Сами названия его фантазий достаточно откровенны - "Разгром фашистской эскадры", "Последний прорыв"... Николай Автократов в повести "Тайна профессора Макшеева" описывал особые лучи, способные на расстоянии взрывать чужие боеприпасы... Николай Шпанов в "Первом ударе" за несколько часов заставлял фашистскую Германию сложить оружие...

И так далее.

Можно собрать специальный том фантастики, посвященной только войне.

Талантливый, жаждавший известности Сергей Беляев тоже не отмахнулся от горячей темы. В 1939 году он выпустил в свет фантастическую повесть "Истребитель 2Z". Один из ее героев - Лебедев, очень патриотически настроенный летчик, так объяснял:

"Давно ли Блерио перелетел через Ламанш? Тогда весь мир взволнованно говорил об этом "чуде". А теперь ни дальние расстояния, ни высокий стратосферный потолок, ни крейсерская скорость порядка 500 километров в час, ни полеты в неблагоприятных метеорологических условиях не удивляют и не смущают советских пилотов и штурманов. Еще в 1934 году советские летчики Громов, Филин и Спирин покрыли без посадки по замкнутой кривой 12711 километров. Летом 1936 года Чкалов, Байдуков и Беляков по Сталинскому маршруту пролетели, в труднейших арктических условиях, без посадки 9374 километра. Эти же трое Героев Советского Союза через год продолжили Сталинский маршрут, открыв кратчайший путь из Москвы в США через Северный полюс. Вскоре Герои Советского Союза Громов, Юмашов и Данилин по той же трассе - через Северный полюс, Канаду и США - пролетели из Москвы до границы Мексики, покрыв по прямой свыше 11000 километров. А замечательный полет Коккинаки?.. С тех пор все важнейшие рекорды авиации, особенно по дальности, высотности и полетам с полезной нагрузкой, крепко держатся в руках советских летчиков..."

С карандашом в руке летчик Лебедев, обводя маршрут своего планируемого необыкновенного полета, заявлял:

"Серьезное предприятие! Но у каждого из нас - своя мечта. Водопьянов мечтал о Северном полюсе, Георгий Байдуков - о кругосветном путешествии через два полюса, а я... Тридцать тысяч четыреста пятьдесят километров без посадки - прямо к антиподам... Сначала через всю нашу страну, затем Тихий океан пересечь наискось..."

Понятно, что поддерживает героического летчика: