Мой дом на колёсах (сборник) Дурова Наталья
– Конечно, есть. Большая мокрая полоса, как борозда. Но если он сбежал давно, то вода просохла, и тогда…
– Что же вы хотите сказать? Что ваш морж испарился? Слушайте, не может триста килограммов живого веса бесследно исчезнуть, да к тому же возле оркестра свалили громадный прожектор, масса битого стекла, – уж не ваш ли Витязь постарался?
Я бегу по конюшне и застываю в ужасе: возле чужих клеток бурых медведей – мокрая полоса Витиного следа. Неужели он стал бороться с этими медведями? Хоть не белые, другого цвета, но всё равно враги. Бедный, что с ним? Возле клеток след обрывается большой пахучей лужицей. Это или от страха, или от усталости. Теперь я знаю, что он жив. И снова тревога: десятки угроз у малыша на пути. Скорее спешу туда, где битое стекло. Не принял ли его мой глупый путешественник за лёд? Прожектор свален сверху, из оркестра. Здесь Витязя нет. И вдруг сверху эхо доносит знакомые звуки: сладкий храп Витязя.
– Такой музыки давно в оркестре не было. Великолепный джаз – и свист, и скрежет!
Кто-то смеётся мне в спину, а я по крутой лестнице взбираюсь наверх и… вместо строгого выговора проказнику застываю с умилённой улыбкой. Посасывая во сне педали рояля, среди поломанных стульев и пюпитров сладко спит усталый морской Витязь – морж.
Теперь это бесспорно, ведь только богатырскому плечу под силу сдвинуть решётку из железных прутьев толщиной в два пальца, не говоря уже о громадном прожекторе-пушке весом почти пять пудов.
– Какое же наказание ожидает вашего путешественника? – интересуются все работники цирка, а я, показывая на английскую соль и клизму, серьёзно отвечаю:
– Вот и наказание: срочно клизма, чтобы желудок был чист, а на решётку – замок, чтобы шалости не повторялись.
И всё же мне иногда становится не только радостно при виде Вити-Витязя, но и больно. Слишком часто по-прежнему мне приходилось объяснять, что он – морж. Он доставлял радость своей необыкновенностью буквально всем, и только тем, у кого было сердце, как у Снежной королевы, Король Севера внушал чувство ненависти.
«Почему? – задавала я себе вопрос. – Почему невзлюбила его дрессировщица бульдогов? Почему он так не нравится фокуснику?»
Витя не догадывался о моих грустных раздумьях, чувствуя те же привычные руки и видя меня всё такой, какой в первый раз впустил в своё детство.
Теперь моржонок всё чаще стал появляться на манеже. Он низко кланялся, отвешивая почтительные поклоны публике, играл в волейбол, лихо копировал первоклашек, не выучивших урока, листал букварь и показывал, чего именно не должны делать ребята в школе: драться, обливать друг друга водой и, естественно, курить.
Бутафорская трубка богатыря, наполненная пудрой, доставляла ему удовольствие. Едва он делал вздох, как над трубкой взвивалось облачко пудры, похожее на дым. Витя с любопытством начинал следить за тем, как оно оседает, а потом уморительно качать головой, чихать, кашлять, валяться.
– Молодец! Молодец, Витенька! Готовься к премьере!
Она наступила для него и всех неожиданно. Я готовила сюрприз. Мне хотелось поспорить с фокусником и дрессировщицей бульдогов. Теперь я знала, отчего шла их ненависть к малышу. Первый не мог своими искусственными чудесами затмить живое чудо природы, ну а вторая, та просто была злой и недалёкой, с глазами, где вместо зрачков, казалось мне, были вставлены копеечные монеты. По-бульдожьи такие случайные тётеньки, оказавшиеся по стечению обстоятельств дрессировщиками, мёртвой хваткой цеплялись за живые существа, видя в них только механизм, поставляющий деньги.
– Бульдог не морж! Если эту страхолюдину морскую выставить напоказ – уже будет успех, а с собаки что возьмёшь – все знают, что такое собака.
«Ну и речи – как в злой сказке!» – про себя вспоминала я этот разговор, оберегая Витязя от дурных глаз.
И вот премьера. Я у губ чувствую микрофон, а спиной ощущаю волнение моржонка, которого уже выкатывают в клетке на манеж.
– Добрый день, дорогие друзья! Сегодня я приготовила вам сюрприз. Я покажу вам то, чего вы никогда не видели вблизи. Это единственный экземпляр в мире: на арене цирка дрессированный морж! Только прошу вас строго не судить его первое выступление, ведь он ещё грудной ребёнок – ему всего один год и два месяца. А зовут его Витязь.
С пышным голубым бантом взбирается на тумбу Витя, и по притихшему залу, потом по овациям, которые схожи с буйством Северного Ледовитого океана, когда крошатся льдины по весне, я убеждаюсь: появился новый артист-морж. Он – маленькое северное чудо, которое я буду показывать всем хорошим людям, будь они малыши или взрослые.
Ну а про фокусника и дрессировщицу бульдогов нужно просто забыть, как забыл Витязь про белых страшных медведей. Здесь, в цирке, даже бурые медведи в его путешествии оказались друзьями. Пусть так и будет. Я постараюсь, чтобы в цирке у Вити не было врагов. Он растёт королём манежа, растёт, становится Витязем, уникальным явлением на арене – единственным в мире дрессированным моржом.
Галашка – живой Чебурашка
Я видела живого Чебурашку. Самого настоящего. Растопырив уши и подняв хрупкую, тонкопалую ручку, шипя при этом, он пытался отбить любое вмешательство в свою судьбу.
Живой Чебурашка, контрабандист в кавычках, перелетел границу на грузовом самолёте. Ночью в Конго он, должно быть, увлёкся вкусным ужином да и не заметил, как угодил в картонную коробку, где были упакованы диковинные дары африканского леса. Его в этой коробке устраивало всё: дурманящий аромат, стрекот лакомых кузнечиков, очутившихся вместе с ним, а главное – темнота. Темнота, которая может длиться долго-долго. Живой Чебурашка был доволен и сыт. Он погасил фонарики своих глаз, предусмотрительно сделал из ушей кулачки, а потом кулачками, как пробками, отгородился от всяких звуков и, свернувшись калачиком, уснул в банановой кисти, как в громадном гамаке.
Ему, наверное, снился вкусный ужин, и он не заметил даже, как всё изменилось. Не знал Чебурашка, что прилетел он на другой континент и находится в Москве. Чебурашка оцепенел от увиденного. Громады домов глядели на него сверкающими, радужными глазами. В сравнении с ними он был лишь пылинкой – и всё же его заметили, заставив в испуге заметаться по тротуару: за ним гналась кошка. Ей тоже нужен был вкусный завтрак. И странно: потрясённый новым миром, Чебурашка не удивился кошке, а, скорее, сразу обрёл себя, почувствовав то, что ему было знакомо в тропиках Конго, – опасность и врага. Там тоже были дикие кошки.
Он стремительно несся, прижав к грудке передние лапки, отмеряя задними, как кенгуру, огромные прыжки – в три, а то в четыре метра. Даже привычная ко всему кошка, изогнув дугой спину, замерла на мгновение в оторопи: такого она не встречала!
Здесь и заметил Чебурашку человек. Он прогнал кошку и спас чужеземца. Человек тоже был удивлён и озадачен: что за невидаль? Документа зверёк не имел: он был похож на крошечную белку с лицом знакомой по мультфильмам куклы – Чебурашки, мал и хрупок, как цыплёнок, прыгуч и ловок, как кенгуру, а зол, как крыса.
Вот и принёс его добрый москвич в Театр зверей имени В. Л. Дурова – уже не в картонной коробке из-под импортных плодов, а в простом грибном лукошке, покрытом вязаной сеткой.
Я тотчас разоблачила «контрабандиста».
– Лемур! – воскликнула я, прижимая к себе лукошко. – Самый маленький на нашей планете лемур!
Маленький лемур, жизнь и привычки которого непонятны и по сей день, во многом загадочны, неизвестны… Теперь я буду знать, как дышит этот малыш, как живёт, какой у него характер… Я дам ему паспорт и имя, дам прописку и квартиру.
Новая прописка маленького путешественника – улица Дурова, 4, квартира – старая шляпа, украшением которой стал великолепный хвост, а имя у него будет ещё пышнее хвоста – Лорий Натальевич Галаго.
Звери-путeшecтвенники
Котька
Быль
Посвящаю маме
– Скажите, состав с дуровскими животными скоро прибудет? – обращаюсь я к дежурному по станции.
Опять опоздание! Снова шагаю по перрону. А дождь, зарядивший с утра, моросит не переставая. Вокруг меня гудки, свистки, голоса людей, а я хожу и думаю о Котьке…
Котьку мне подарили охотники в Магнитогорске. Они приволокли её в громадной самодельной клетке и, чтобы показать мне подарок, долго поднимали зверя палками.
– Это вам от нас камышовый кот, – сказали охотники, преподнося мне подарок.
А из клетки, ворча и испуганно прижавшись к прутьям, глядела на меня жалкая и худая, почти домашняя кошка.
В окрестностях горы Магнитной такие звери ни разу не встречались, и охотники меня уверяли, что нынче зимой к ним из Свердловска с эшелонами леса перекочевало семейство камышовых котов. Двух они убили, а этот вот забрёл – видно, от голода – на стройку, да и попал в клетку.
Верилось этому с трудом, но подарок я приняла охотно и была ему рада. Позвала своего помощника, и он, надев большие брезентовые рукавицы, стал вытаскивать зверюшку из клетки. Она плотнее прижалась к прутьям, зло зарокотала и неожиданно бросилась на двигающиеся к ней рукавицы.
Однако из клетки её вытянули, а вот ошейник надеть было сложнее. Для этого взяли двухметровую палку с петлей на конце, петлю набросили на зверюшку, затянули – получился ошейник. И сколько она ни извивалась, человека достать ей мешала палка. Тогда она стала прыгать – и вдруг, оскалив клыки и судорожно забившись, вся как-то обмякла и безжизненно шлёпнулась на цемент пола.
Не отдавая себе отчёта, я бросилась к зверюшке, схватила её на руки и крикнула: «Воды! Скорее!» – да так и осталась стоять, пока не почувствовала, что зверюшка приходит в себя.
К моим рукам поставили клетку, и я быстро ссадила туда опасного зверя.
Когда клетку понесли, я оглянулась и увидела маму. Она была взволнована.
– Ты хочешь с ней репетировать? – спросила она меня.
Я кивнула.
– Но ведь с рысями никто ещё не работал.
– Почему с рысями? Это же камышо…
– Нет, рысь. Обрати внимание: у неё только начинают появляться кисточки на ушах, а баки очень заметны. Рысёнку месяцев восемь, не больше. Подумай хорошенько! Эта Котька страшная.
Но я всё равно целыми днями пропадала около рысьей клетки. Мне сделали палки с остриём на конце. Я насаживала на них мясо и, точно сырой шашлык, подавала его Котьке. Первые дни она не брала мясо и глухо ворчала, завидев палку. Но голод в конце концов заставил её подойти.
Вскоре Котька поняла, что я вовсе не собираюсь колотить или поднимать её этими палками, и доверчиво шла, услышав мой голос: «Котька! Котька!»
Рысь позволяла мне через прутья решётки гладить её, чесать красивую, ярко разрисованную морду.
Когда же я чересчур храбро подходила к ней, крохотные кисточки на ушах начинали дрожать, а чёрный помпон хвоста беспокойно и зло метался из стороны в сторону.
Вскоре пришло время начать репетиции. Клетку вывезли на манеж, открыли дверцу.
Я взяла в руки мясо и тихо позвала:
– Котька, ко мне!
Она выглянула из клетки. Осмотрелась и, осторожно, бесшумно ступая, пошла ко мне. Съела мясо. Я хотела её погладить – она ответила недовольным ворчанием. Я настойчиво протянула к ней руку – точным и лёгким ударом Котька отбросила мою руку. Тогда я схватила одной рукой её мордочку, другой – лапу и крепко сжала их. Я так держала до тех пор, пока не почувствовала, что её напряжённые мышцы стали ослабевать, а горящие зелёные глаза, испуганно бегающие, застыли, ожидая: что будет дальше?
Я выпустила её и ласково сказала:
– На, Котька, на! – И протянула большой кусок мяса.
Котька потянулась к нему, но неожиданно рванулась влево и в два прыжка очутилась в клетке… День за днём я кормила её на манеже, приучала ходить на цепочке, сидеть со мной спокойно на барьере, на опилках, ложиться рядом со мной на ковёр. Делала я это всё не случайно.
Вскоре Котька привыкла ко мне настолько, что ходила за мной, как собака. Тут и наступили настоящие репетиции. Котька должна была учиться уже артистическому мастерству: уметь сделать пируэт и прыгнуть с тумбы на тумбу на расстояние пока два метра, потом сесть на задние лапы, катить огромный шар, а главное, идти на цепочке по барьеру почти рядом со зрителем.
В полгода Котька стала настоящей артисткой, но в канун своей премьеры вдруг заболела. Ветеринары посоветовали строгий режим. За ней нужно было следить, и я решила взять её к себе в гостиницу.
Привезла Котьку, уложила на мягкой подстилке и, закрыв номер на ключ, ушла в цирк. А в это время дежурная хотела убрать в комнате, где я жила. Открыла дверь – да так и ахнула! На неё, сердито ворча, наступала скучавшая в чуждой для неё обстановке громадная рысь.
Нас, конечно, выселили из гостиницы, и маме стоило немало труда уговорить директора пустить нас обратно, дав слово при этом, что ничего подобного не повторится.
Нашей маме всегда доставалось от её буйной семьи дрессировщиков. На мои репетиции она старалась не приходить. Хоть сердце у неё было и мужественное, оно всё же было сердцем матери. Она боялась, что в какой-нибудь опасный момент вдруг не выдержит, вскрикнет и тем самым отвлечёт от зверя моё внимание. В такое время животное, потерявшее управление дрессировщика, может принести ему беду. Вот почему мама не хотела бывать на моих репетициях. А на премьере, волнуясь за меня, она стояла за занавесом. И, выходя в цветную сетку прожекторов, я видела, как дрожал тот кусок занавеса, что сжимали её руки. Я видела, что мама ненавидит Котьку, которая без остатка заполняла всё моё время и от которой подчас зависела моя жизнь. Но я знала, что в эту минуту, когда у нас обеих премьера, мама так же волнуется за Котьку, как и за меня.
Ослеплённые прожекторами, мы не видели зрителей, но ощущали их, слышали гул удивления, прокатившийся по рядам. Когда Котька спрыгнула с барьера, дали полный свет. Моё платье с длинной шуршащей юбкой было незнакомо Котьке. Ей захотелось дотронуться до него лапой. И вот, играя юбкой, она задевает когтями мою ногу. Я чувствую режущую боль, но номер идёт своим чередом. Котька крутит пируэт, затем садится на столик, потом берёт у меня из рук мясо и, поднимаясь на задние лапы, обхватывает передними мои плечи.
– Молодец, Котька! Молодец!
Рысь точно выполняет свои трюки: спрыгивает со столика, снова делает пируэт…
И вот номер окончен. Котька снисходительно принимает аплодисменты – она к ним привыкла: на репетициях я всех, кто ни проходил мимо, просила аплодировать. На арену полетели цветы. Цветов Котька никогда не видела. От брошенных нам букетов она пятится и цепочкой, которую я крепко держу, увлекает меня за занавес. Здесь я теряю сознание и падаю на пол. Подойти ко мне никто не мог: рядом была рысь, отогнать её струёй воды из брандспойта опасно – боялись, что она бросится на меня.
А когда же я пришла в себя, увидела: лежит со мной рядом Котька и как ни в чём не бывало лижет мою руку.
Так прошла наша премьера, после которой я очутилась в больнице, а Котька, ни в чём не виноватая, решившая поиграть с незнакомым для неё платьем и случайно поранившая мне ногу, тоскливо сидела у себя в клетке.
Через два дня, когда мне стало легче, из дирекции цирка пришли со мной советоваться, что делать с рысью. Переправить ли её в зверинец или сдать на шкуру в краеведческий музей. Оставлять для работы животное, почуявшее кровь дрессировщика, опасно.
Я смотрела на пришедших ко мне людей и удивлялась. Неужели им непонятно, что Котька – год моей жизни, моё детище, с которым мне расстаться невозможно? Я ничего не ответила им, но они поняли, что расстаться с рысью я не могу. Из больницы они поехали в цирк. И там продолжали обсуждение: что же делать с Котькой? Среди стоявших около клетки была и моя мама. Она взяла палку с острым концом, несколько кусочков мяса и стала кормить Котьку.
Голодная рысь громко рычала и не хотела подниматься с места.
– Ну что же ты, Котька! – сказала мама. – Иди! Нельзя голодать, а то мне попадёт от твоей хозяйки.
Этими словами мама, сама того не зная, яснее ясного ответила на вопрос, который поставила передо мной дирекция цирка.
Котька была спасена и вместе с другими животными отправлена в Ленинград, где после выздоровления я должна была вновь выступать с ней.
Но случилось так, что больше я уже не видела ярко залитого светом манежа. Непоправимое горе неожиданно обрушилось на меня: погибла мама. Я поняла – в цирк вернусь не скоро. Есть такой старый неписаный закон циркового манежа: случись у дрессировщика горе или радость – чувства настолько огромные, что он не может скрыть их от своих животных, – то такой дрессировщик не имеет права выйти на манеж.
Я пришла проститься с Котькой, выпустила её в вольер. Она радостно заурчала и стала тереться о мои ноги, а я глядела на Котьку и не видела её. Мне было горько. Хотелось, чтобы снова раздался ласковый голос мамы: «Ты уже кончила репетировать? Пора!»
Но мамы не было. Было только большое, непоправимое горе, от которого я вдруг впервые потеряла самообладание и, прижав к себе Котькину голову, заплакала. Сейчас Котька могла бы порвать меня. Но она как будто всё понимала. И я чувствовала, как её шершавый язык лижет мои мокрые щёки, слышала вкрадчивое мурлыканье и ощущала, как, ласкаясь ко мне, Котька то выпускала, то прятала свои острые когти.
Потом Котька, словно читая мои мысли и видя мою беспомощность, осторожно высвободила из моих рук свою голову и ушла в клетку. И оттуда долго и жадно смотрела на меня.
Наверное, в этом странном поведении зверя сказалось его недоумение, ведь такой слабой ей не приходилось видеть меня. Но об этом я догадываюсь только сейчас, стоя на вокзале и ожидая поезда, с которым ехала Котька на свои гастроли, где выступала уже без меня.
…Мимо проходят люди. Их всё больше и больше. Они оживлены. Видимо, пришёл состав с нашими животными. Да, правильно. И вот я у клетки.
Передо мной большая, безразличная ко всему и уже незнакомая мне рысь.
– Котька! Котька! – повторяю несколько раз, стараясь быть спокойной, и не отрываясь смотрю на неё.
Рысь неподвижна.
– Котька!
Она шевельнулась и снова застыла, будто прислушиваясь.
– Котька! – уже с отчаянием кричу ей и прижимаюсь к самой решётке.
Вдруг Котька рывком вскакивает и, глухо заворчав, идёт на мой голос.
Подходит, неторопливо обнюхивает моё пальто и снова бредёт к себе в клетку.
– Котька!
Мне снова хочется позвать её. Однако это бесполезно: Котька лишь смутно помнит мой голос. Что ж, так и должно быть, ведь у неё теперь новый хозяин.
Чавка
Во всём была виновата только я.
Кошка металась около канавки, подбегала к самой воде, слегка намочив лапы, судорожно трясла ими и, надрываясь, жалобно мяукала. Невдалеке два пушистых котёнка испуганно жались друг к другу. Но кошка будто забыла о них. Она не сводила глаз с канавки, где, отфыркиваясь и быстро перебирая лапками, плавал маленький енот.
Мне было понятно кошкино волнение. Это было обычное волнение матери, и началось оно ещё с тех пор, когда кошкина семья неожиданно стала больше: появился приёмный сын – маленький енот Чавка.
С тех пор у мамы-кошки не было покоя. На прогулку, когда кошка выводила всю свою семью во двор, Чавка шёл охотно, но здесь-то кошку и ожидали самые невероятные сюрпризы.
Чавка шёл, как всегда, позади котят, и если те, храбро подёргивая кончиками хвостов, выступали воинственно и чинно, то Чавка не шёл, а плыл, переваливаясь с боку на бок.
И как кошка ни старалась, чтобы все дети её были как на подбор – величавы, статны, Чавка портил всю картину. Густая тёмно-бурая шерсть его свисала клочьями, и хоть кошка зализывала её своим шершавым язычком, всё равно ничего не получалось: вид у приёмного сына был по-прежнему неопрятный. Чавкина шёрстка лоснилась только тогда, когда енот пробовал охотиться.
Но и тут мама-кошка была им недовольна. Она учила детей быть храбрыми и смелыми, а Чавка был скорее любопытным. И порой, увидев мало-мальски интересующую его букашку, он останавливался, преспокойно усаживался на задние лапы и передними, словно руками, цепко держал букашку до тех пор, пока растерянная и поражённая непонятным поведением сына кошка не сбивала его лапой, и Чавка, ссутулясь, неохотно и безразлично снова передвигался на четвереньках.
Когда котята, охотясь, уже могли оттолкнуться задними лапками, прыгнуть, красиво вытянув при этом в полёте корпус, кошка всё ещё мучилась с Чавкой. Охотился он прекрасно, но прыгал не так легко и почему-то сразу на все четыре лапы.
Потом, когда гордые успехом котята, урча и мяукая, поедали свою добычу, Чавка опять садился на задние лапы и передними аккуратно расправлялся с воробьём. Делал он это быстро, с радостным чавканьем, за что и получил своё имя – Чавка.
Вообще Чавка мяукать не умел. И кошку, наверное, огорчало, что сын скорее напоминал не её, а их старого злейшего врага – непородистую и вредную собаку Жука.
Поэтому, когда Чавка фыркал на разыгравшихся котят, причём фыркал так похоже на Жука, у кошки – и это, пожалуй, даже не зависело от неё – спина выгибалась дугой, и она, ощетинившаяся и сердитая, косо, боком, медленно наступала на Чавку.
В самую решительную минуту ласковый Чавка бросался ей навстречу. Он, быть может, думал, что мама вовремя подоспела на помощь. Тогда кошке тотчас становилось неловко, и она, наверное, поэтому забывала о котятах – всю заботу и внимание отдавала Чавке.
А Чавка был необычайно прожорлив и рос действительно не по дням, а по часам.
В свои пять месяцев, когда котята всё ещё были пушистыми шариками, он уже был больше мамы-кошки.
Кошку это не беспокоило. А меня Чавка очень радовал.
«Ну, Чавка, – думала я, – скоро можно будет с тобой заниматься. Ты станешь настоящим артистом. Будешь ты у нас прачкой».
Научить Чавку стирать легко. Ведь даже на воле, найдя лакомый кусочек, прежде чем съесть, енот его обязательно ополоснёт. Такова уж природная особенность енота. И дрессировщики ловко используют это в работе.
Сначала Чавка будет споласкивать в корытце кусочки мяса, которые я буду ему бросать. Затем я заверну кусочек мяса в платок и брошу в корытце. Чавка, почувствовав запах мяса, обязательно развернёт платок, но, разворачивая, будет по-прежнему споласкивать платок вместе с кусочком мяса. И вот когда он привыкнет получать мясо из платка, я возьму и перехитрю его. Брошу в корытце пустой платок. Чавка не заметит этого и быстро сполоснёт платок. Но мясо получит у меня из рук. Так он станет прачкой.
Я уже представляла себе большую тумбу, где будет устроена прачечная. Чавка выйдет из домика, перелистает на пеньке книжку своих записей – кому сдал бельё, от кого принял, – потом деловито поднимет вывеску: «Прачечная открыта».
Пока я об этом думала, кошкина семья подошла к неглубокой водосточной канаве. Котята шаловливо играли с Чавкой; мама-кошка наблюдала за ними. Вот котята погнали Чавку к самому краю канавы. И вдруг у Чавки пропала шалость. Потом, точно ощупывая перемешанную с песком влажную землю, он задвигал передними лапками, нашёл букашку, ещё немного – и, опустив лапы в воду, он начал невольно делать те движения, что мне были необходимы при дрессировке.
Ах, если бы у меня был кусочек мяса, то можно было бы попробовать и начать первую в Чавкиной жизни репетицию!
Осматриваю свои карманы. Кроме крохотного кусочка сахара, ничего не нашлось. Желание проверить Чавку было так велико, что я забыла о маме-кошке и протянула маленькому еноту сахар.
Он взял его в лапки, обнюхал, опустил лапы под воду и стал тереть.
– Молодец, Чавка, молодчина! Полощи, споласкивай!
А Чавка действительно, будто споласкивая, всё тёр и тёр сахар.
Я была рада. Что ж, не пройдёт и полугода, как на манеже цирка появится ещё один хороший артист.
Лапки енота быстро работают под водой. Но вот он вынимает их. Они пусты и липки. Конечно, сахар растаял! Не понимая, что произошло, Чавка вдруг рванулся вперёд. Бултых! – и очутился в канаве.
Бедная кошка! Она была хорошей и доброй мамой, и, пожалуй, если бы я не вытянула из воды Чавку, кошка прыгнула бы в канаву спасать его. Но, увидев Чавку уже на суше, кошка стала зализывать его мокрую шерсть. А немного успокоившись, поспешила увести всю свою семью прочь от канавы.
Так они и шли. Впереди выступали котята, выступали гордо. За ними, лениво подпрыгивая, брёл Чавка. А последней, еле-еле, шла мама-кошка. И, несмотря на то что бока её были впалые, а походка усталая, я глядела на неё с уважением и чувствовала себя виноватой.
Ну что поделать! Хоть Чавка теперь и кошкин сын, однако стать прачкой ему придётся.
Матрёна и Люлька
В цирк Люлька попала благодаря своему неспокойному, нервному характеру. Было это во Владивостоке. Её, крошечную обезьянку, привёз на пароходе боцман в подарок сыну. Восторгам мальчика не было конца. Люлька действительно была очень забавна в своём клоунском колпачке с кисточкой и в костюме, сшитом из разноцветных корабельных флажков заботливой рукой боцмана.
Но не прошло и часа, как в доме у боцмана начались беспорядки. Сначала был опрокинут туалетный столик и разлиты духи, а к вечеру буквально на всём, что находилось в комнате, лежали следы Люлькиных проделок.
Тогда-то и раздался у нас в гостинице телефонный звонок: «Есть обезьянка, очень хорошая, но… Возьмите её, пожалуйста, к себе в цирк».
Так Люлька оказалась в цирке. Ей тотчас пришлось привыкать к клетке и окружавшей её обезьяньей компании.
В жарком обезьяннике сидели пять обезьян, и все они были разные. Только одна, старая, но уже известная артистка Матрёна, была похожа на Люльку. У неё были такая же голова, напоминающая собачью, и хвост как у Люльки, но характер совсем другой – флегматичный. Быть может, поэтому осанка у Матрёны была величественная. Она часами могла рассматривать облезлого попугая Макара, совершенно не обращая внимания на его попугайские однообразные остроты. Когда же ей это надоедало, она сосредоточенно ковыряла пальцами свою волосатую грудь, делая вид, что кого-то выискивает. Утомившись, Матрёна издавала грустный, протяжный вопль. Первой ей отвечала Люлька, затем в обезьяннике поднимался невообразимый шум. Тогда Матрёна, видимо вполне удовлетворённая вниманием, которое ей оказывали обезьяны, почесавшись, ложилась спать.
Только по воскресеньям она вела себя необычно. Однако это было не по её вине и объяснялось очень просто. Дрессировщик заставлял Матрёну разыгрывать роль умной и благовоспитанной обезьяны. Она должна была перелистывать страницы большой книги, где незаметно для зрителя находила себе лакомства. Затем ей, как в ресторане, подавалась московская солянка, которую она аккуратно ложечкой съедала. А так как в воскресенье ей приходилось выступать в четырёх представлениях подряд, то к концу она сильно наедалась и долго возилась в своей клетке, не давая заснуть соседкам. Особенно в эти минуты волновалась Люлька. Когда кто-нибудь пытался подойти к Матрёниной клетке, она хваталась за прутья решётки и яростно трясла их. А Матрёна, прикрывшись тёплой тряпкой, блаженно похрюкивала.
Как-то во время уборки Люльку выпустили из клетки и привязали к двери. Поводок оказался длинным. Люлька мгновенно очутилась рядом с Матрёниной клеткой. Несколько секунд они рассматривали друг друга, удивлённо двигая лбами, а познакомившись, обезьяны уже не захотели расстаться. Только по утрам Люльку, начинающую артистку, на репетицию брали одну. Очень раздражительная, она по каждому пустяку впадала в истерику. Бывало, стоило ей показать маленький тоненький прутик, как она сейчас же бросалась на опилки и оглашала весь манеж душераздирающими воплями. Но если дрессировщик зазевался, то – пеняй на себя! – осторожно, исподтишка, Люлька умудрялась его укусить. Но всё это не мешало ей быть очень способной артисткой. Уже через два месяца Люлька участвовала в скачках, грациозно восседая на пони.
Однажды вечером, когда Матрёну должны были взять на работу, неожиданно из клетки вынули Люльку, а Матрёна тихо уселась около решётки ожидать приятельницу. Но через несколько минут она заметалась по клетке, раскричалась, выкинула кормушку, стала рвать тряпку. Вскоре стало понятно обезьянье волнение: с манежа доносилась музыка, под которую более двух десятков лет Матрёна исполняла свой номер. Вот музыка смолкла, дверь обезьянника распахнулась, и внесли усталую Люльку.
С этого дня Люлька во всём заменила Матрёну, а старая актриса появлялась на манеже только на премьерах или очень ответственных представлениях.
И заяц способен на подвиг
Он был самым обыкновенным зайцем. Летом его шкурка, как и полагается, желтела, зимой заяц становился белым, и чёрные полоски на его ушах резко выделялись.
Как-то заяц выступил в приморском городе. Время осеннее, вот-вот должна была перемениться шкурка, но заяц почему-то так и остался жёлтым – летним. Говорят, что с зайцами такое случается, если море рядом. Но в характере его, пожалуй, это не отразилось: заяц по-прежнему был пуглив, боялся всяких новых предметов и, разозлённый чем-нибудь, угрюмо и подолгу выбивал барабанную дробь. В цирке среди зверюшек он и был барабанщиком. Для зайца такая работа была нетрудной: барабанить, раздражаясь по пустякам, он привык с детства в лесу. Только здесь, в цирке, барабанить нужно было не со злости, а по знаку дрессировщика. Ну что ж, нужно так нужно, лишь бы за это давали вкусную, душистую петрушку. И заяц, увидев её, безразличный к публике, весело барабанил под оркестр.
Так и жил заяц в цирке ничем не примечательным, рядовым артистом. Он даже не имел своей отдельной квартиры, а жил вместе с целой семьёй никогда не унывающих, шумливых морских свинок. Друг другу они не мешали: заяц жил, не обращая на соседей внимания, а шустрые свинки, наверное, уважали его, такого большого, ушастого и умеющего прыгать аж до самого потолка клетки, – уважали, будто он был их вожатым. Только иногда морские свинки испуганно замолкали, слушая, как бойко и чётко на спине какого-нибудь их сородича заяц репетирует свой музыкальный номер.
На выступления их возили вместе. Но случалось зайцу со свинками работать перед ребятами, к которым ни поездом не проехать, ни пароходом не доплыть. Тогда все самолётом вылетали. Тут, конечно, неприметные артисты – заяц, лисицы, петухи, куницы – на первом месте оказывались. Ведь слона в небо не подымешь!
И вот однажды летел заяц со своими соседями на самолёте. Трудный рейс был. Недаром свинки замолкли, будто уснули, а зайцу дышать всё тяжелее становилось. Когда самолёт приземлился, сразу стали клетки вынимать и ставить на багажную тележку. Нагрузили полную тележку и отправили клетки к машине. Лишь одна заячья клетка случайно свалилась и затерялась среди каких-то тюков. Заяц приник к решётке: никак не надышится крутым морозным воздухом. Даже свинки ожили, засуетились.
Сначала мелкие холодные капли стекали с решётки, потом ровным слоем снежок запорошил все углы клетки. У свинок пропало оживление, они сбились в груду и жалобно пищали. Заяц же растянулся во всю длину и замер, словно неживой.
Вскоре на небе звёзды повысыпали. Заяц по-прежнему не двигался, а морские свинки, как ни устраивали кучу малу, всё не могли согреться.
Неожиданно маленькая рыжая свинка прижалась к заячьему боку, а за ней и остальные. И заяц стал подниматься, подниматься и вскоре очутился на ковре из морских свинок. Тогда заяц разлёгся поудобнее, почти во всю ширину клетки.
А наутро, когда нашли затерявшуюся клетку, разгребли под решёткой снежок, увидели: лежит заяц и не двигается, а морские свинки, как под наседкой цыплята, спрятались под зайцем и согрелись.
Так спас заяц всем свинкам жизнь.
И хотя на представлении перед зрителем заяц, как всегда, выбивал на барабане польку, всё же теперь он был героем, и было ясно, что даже ничем не примечательный заяц способен на подвиг.
Комендант
Однажды, когда животные переезжали в другой город, в вагон, где находилась клетка с пеликанами, поместили новичка – ламу.
Бедняге не хватило места у маленьких лошадок – пони, поэтому Петька (так звали ламу) всю дорогу приноравливался к быту своих странных соседей – пеликанов. Это было довольно трудно. Время летнее. В простом товарном вагоне душно, и Петьке в его пышной шубе приходилось туго. Утром его будили назойливые мухи. Разморённый и злой, он поднимался и, тупо уставившись в одну точку, тихо стоял, не привлекая к себе внимания соседей.
Однако когда приносили ведро с водой, в котором плавала вымытая для пеликанов рыба, Петька вздрагивал и радостно тянулся к ведру. Пеликаны, испуганно возмущаясь, махали серовато-белыми крыльями и, раздувая мешки громадного клюва, бросались на Петьку. Порой ему здорово доставалось, но большей частью скандал кончался благополучно. Пеликаны опрокидывали ведро с водой, начинали купаться, взъерошивались, трясли крыльями, потом целым фонтаном брызг обдавали Петьку. Петька не зевал. Он наклонял голову и принимал сначала неожиданный душ, а потом в грязной лужице, вытекавшей из пеликаньей клетки, устраивал себе ванну и с удовольствием барахтался в ней.
Искупавшись, Петька, гордо подняв голову, рассматривал своих соседей-пеликанов. Это были большие птицы с длинными-предлинными клювами. Как только им бросали рыбу, под клювом у них мгновенно вырастали мешки. Хитрые прожорливые птицы этими мешками, наверное, показывали, что они могут съесть рыбу, пожалуй, только чуть-чуть поменьше себя. И это действительно было так.
Петька сначала пугался пеликанов, но потом стал даже на них злиться – топал копытами и плотно прижимал свои уши. Несмотря на то что в этот момент Петька был необычайно свиреп, с прижатыми ушами он всё-таки напоминал кроткую, добрую овечку.
Петька вообще был похож сразу на нескольких животных: тонкие, сильные, мозолистые на коленках ноги его напоминали ноги верблюда, а всегда настороженные уши были красивее и нежнее, чем у осла. Зато хвост – он был ни с чем не сравним, разве только с кистью маляра, сделанной из рогожки.
Но пеликанам, видимо, их сосед был безразличен. Они даже не заметили его отсутствия, когда, прибыв в цирк, ступили на прочный пол просторных клеток. Пеликаны расхаживали по клетке, расхаживали не останавливаясь – наверное, для того, чтобы с каждым шагом уходило ощущение зыбкости дорожных клеток.
Петьке тоже отвели на конюшне целое стойло. Но почему-то он упорно не хотел там стоять: беспрестанно перекусывал шлейку, отвязывался. И наконец ночью, никем не замеченный, выбрался из стойла и стал бродить по цирку. Миновал конюшню – и вдруг, потянув носом воздух, остановился как вкопанный. Пахло чем-то знакомым. Петька отправился на запах и, быстро найдя вольер, где, нахохлившись, дремали пеликаны, успокоился. Удобно лёг и заснул. Все были удивлены случившимся, но Петьку больше не тревожили. Так началась дружба ламы и пеликанов.
Спустя немного времени выяснилось, что у Петьки очень общительный характер. Не в меру любознательный, он теперь свободно разгуливал за кулисами цирка и, не забывая пеликанов, заводил всё новые и новые знакомства.
За то, что Петька, где бы ни появлялся, чувствовал себя хозяином, держался солидно и строго, его шутя окрестили Комендантом.
Петька привык к новой кличке и отзывался на неё.
Однако когда ему кто-нибудь начинал надоедать, он, надменно глядя своими тёмно-голубыми глазами, зло прижимал уши и смачным плевком награждал обидчика.
Как-то к слонихам, около которых постоянно блуждал Петька, пригласили парикмахера, чтобы перед премьерой почистить им ногти, а затем, разведя извёстку, сделать своеобразный слоновий маникюр.
Петька, конечно, был тут как тут. Увидев ламу, парикмахер растерялся и, махая рашпилем, закричал: «Кыш! Уйди отсюда! Кыш, тебе говорят!» Петька испуганно помчался прочь, но не прошло и двух минут, как он вернулся, вплотную подошёл к парикмахеру и наградил его плевком. Довольный тем, что отстоял свою независимость, Петька уже не отходил от слонов.
Вообще со слонами у Петьки сложились интересные взаимоотношения. Большие добрые слоны совсем не обижались на Коменданта, если он в их кормушках находил себе лакомства. И зачастую было трудно решить, кому же Петька отдаёт предпочтение – пеликанам или слонам.
Вскоре снова настало время переезжать в другой город. Из цирка уже начали отправлять животных на вокзал. Причём каждый из них добирался по-разному. Рядовые артисты вроде пеликанов всегда уезжали на пятитонках, а премьеры-слоны торжественно шествовали пешком. И вот когда клетку с пеликанами поставили на машину и повезли, Петька тотчас подошёл к слонам и ни на шаг не отходил от них. А те были ему даже благодарны. Робкие и неуклюжие, они всегда останавливались около вагона, не решаясь ступить на шаткий мостик, но, видя, как легко и грациозно взбирался Петька, слоны спокойно следовали за ним.
Не прошло и пяти дней, как дорога кончилась, а вместе с ней и лето. Петька с друзьями попал в цирк на Север.
Зиму любят, конечно, все – и дети, и взрослые. Даже слоны – и те не против зимы. Им очень нравится белый пушистый снег, но совсем не нравятся зимний холод и стужа.
А погода в день приезда стояла суровая: наступили тридцатиградусные морозы.
Вывести в такой холод слонов на улицу из теплушки, чтобы довести до цирка, – значило обречь их на гибель. И тогда решили заказать для слонов валенки и шубы.
Шутка сказать: слону – валенки! Только на один слоновий валенок нужно материала ровно столько, сколько на десять пар детских.
Целую смену мастера изготовляли слоновьи валенки. Вскоре состоялась примерка. Мастера растерянно, боком подходили к «заказчикам», а те неохотно поднимали свои громадные ноги. Всё было вполне понятно: одни впервые выполняли такой заказ, а другие никогда в жизни не носили валенок.
Но вот валенки и шубы готовы, остаётся только принарядить слоних. Однако сделать это не так-то легко. Младшая слониха заупрямилась и не надела шубу – пришлось смазать её всю толстым слоем жира. Зато валенки обе слонихи позволили натянуть на свои огромные ноги.
Животных вывели на улицу – и вдруг Петька, по привычке разыскивая своих друзей-слоних, остановился как вкопанный. Он не узнавал слоних и с ужасом смотрел на них. Одна слониха была почти такая, как всегда, только иного цвета – кожа её лоснилась. Другая же слониха представляла собой высотную палатку из брезента, меха и медных пряжек, похожих на окна.
В довершение всего – и это было самое страшное для Петьки – у слоних были совсем другие ноги. Они едва ворочали этими негнущимися столбами и двигались так, как футболисты на замедленной съёмке футбола.
Петьку пытались подвести к слонихам, но он ни за что не хотел подходить к ним: упирался, бил замёрзшую землю передними копытами, вдруг бросился в сторону и побежал, не соблюдая никаких правил уличного движения.
Сразу резко остановились машины и автобусы, перед Петькой возник милиционер. Да, нарушитель на сей раз был особый, и поэтому милиционер растерянно вертел в руках бланк для штрафа.
Один из водителей, открыв дверцу машины, громко крикнул:
– Товарищ начальник, так это ж не он виноват! Отпустите! Это ж слоны – они проверяют продукцию местной промышленности.
Милиционер смотрел на нарушителя улыбаясь, однако Петьку всё-таки пришлось вести с вокзала отдельно. Он успокоился в цирке только тогда, когда со слоних сняли валенки и стали они похожи сами на себя.
* * *
Прошло время, и, когда уже все забыли о слоновьих валенках и Петькином страхе, Петька-Комендант снова поразил цирк. Но теперь он поразил всех не страхом, а смелостью.
Когда начиналось представление, Петьку, как не участвовавшего пока в нём, по обыкновению, привязывали. Но однажды впопыхах про него забыли. И Петька беспрепятственно устроил себе раньше срока дебют. Он привычным путём подошёл к занавеси и вдруг увидел непорядок. На манеже было темно, и со всех сторон раздавались странные шорохи. Петьку же всегда волновали новые звуки и запахи, и поэтому он, не смущаясь, пошёл вперёд. Внезапно яркий сноп света сковал его движения. Он зажмурился и тотчас же открыл глаза. Сверху, почти из-под самого купола, издавая непонятные звуки, на него летели какие-то чудовища.
Вот они приземлились и, к удовольствию Петьки, оказались пеликанами. Петька тотчас затанцевал. Пеликаны, не обращая на него никакого внимания, шли к занавесу. Петька забежал вперёд – чтобы они его увидели. Пеликаны продолжали идти. Тогда он загородил дорогу и стал бить копытами по опилкам, поднимая целые фонтаны древесных брызг. Пеликаны в страхе полетели в разные стороны.
Глупый Комендант! Разве мог он знать, что на манеже идёт представление и его закадычные друзья-пеликаны должны были важно пройти по манежу!
Ночью после работы дрессировщик разыскал Петьку и, несмотря на то что Комендант без разрешения вышел на манеж, дал ему сахар и поздравил с дебютом.
Так Петька-Комендант привыкал к цирковым будням.
Как свинья стала рысаком
Ещё утром стало заметно: маленький пони Чарлик прихрамывает. Даже страшный седок в небольшой коляске – гепард не вызывал у него обычного напряжённого оживления. Чарлик на репетиции плёлся медленно, и вечером катание гепарда в коляске не было показано.
Коляску с крохотным хомутком после представления выволокли на манеж для осмотра, но, как и предполагали, она оказалась в полной исправности.
– Опять при переезде лошадка повредила себе ногу. Нет, это, конечно, вывих, – сказал расстроенный дрессировщик, оглядывая Чарлика, уныло жавшегося к барьеру. – Коляску оставьте и займитесь новыми животными. Кому необходимо размяться – выпустить на манеж.
Дрессировщик ещё раз оглядел Чарлика и пошёл разгримировываться.
Чарлика отвели на конюшню, а коляска так и осталась сиротливо стоять на месте.
Животных было не так много – всего две клетки. В одной, растянувшись, лежала обыкновенная свинья. Но вторая клетка была устроена странно: сбоку она напоминала букву «Г», верхний конец которой спереди был затянут проволочной сеткой. За сеткой металось непонятное существо со змееобразной шеей и маленькой головкой.
Служащий испуганно отпрянул назад:
– Это ещё что за птица такая?
Но существо и впрямь оказалось птицей. А наверху, над дверцей клетки, – дощечка с надписью: «Страус Теодоро, родом из Южной Австралии».
Служащий почесал затылок и, всё ещё глядя необычную птицу с удивлённо выпученными круглыми глазами, умильно прошептал:
– И впрямь птица. Ишь ты глазастый! Фёдор, значит.
Он подтянул клетку к манежу и, приоткрыв дверцу, выпустил птицу. Затем тотчас стремительно задвинул проход так, чтобы барьер образовал одну линию круга.
Птица взволнованно забегала по манежу, высоко выбрасывая ноги, и вдруг, увидев зияющее отверстие хомута, поспешно просунула голову и забегала по манежу уже с коляской.
Читать бесплатно другие книги:
