Избушка на курьих ножках Успенский Глеб
Я сомневаюсь, ведь я не должна пускать в дом живых, но её глаза так сияют, а на щеках такие ямочки, что я невольно делаю шаг назад.
– Да, конечно. – Я вешаю платок на спинку стула и подхватываю Бенджи. – Хочешь его погладить?
Сальма почёсывает пальцем шёрстку на голове Бенджи и смеётся.
Порыв ветра выбрасывает из печной трубы облако сажи прямо на Сальму. Она отпрыгивает назад, размахивая руками перед лицом.
– Прости, дом такой старый, что…
Моё сердце вдруг начинает бешено биться, когда я думаю, что она может увидеть то, чего ей видеть не следует, – например, лозу, свисающую с потолка, или череп, который мне нужно склеить, или Книгу Яги, оставленную открытой на подушке из мха.
– Я как раз собиралась пойти на рынок, – торопливо бросаю я, опуская Бенджи на пол. Он убегает в мою комнату, и я увожу Сальму обратно к двери. – Пройдёшься со мной? – спрашиваю я в надежде на несколько часов забыть обо всех своих заботах и прогуляться по рынку с живой девчонкой.
Я чувствую неодобрение, которое исходит от стен избушки, но из-за него я лишь больше желаю уйти отсюда с Сальмой. Мне всё равно нечего здесь делать. Нечего, пока я не верну бабушку домой. Я беру свой новый платок и крепко завязываю его под подбородком.
– Не так, – улыбается Сальма и протягивает ко мне руки, чтобы развязать узел. Её тёплые живые пальцы касаются меня. – Вот, – говорит она, волнами укладывая платок вокруг моей шеи. – Так намного лучше. Хотя тебе не помешало бы купить новое платье. Хочешь, я покажу тебе лавку моей сестры Айи? Родители же смогут купить тебе платье?
– Может быть, – неуверенно отвечаю я. – Подожди-ка.
Я бегу в кладовую и достаю немного денег, которые Ба хранит в пустой консервной банке. Я могла бы и правда купить себе платье, красивое, такое, как носят живые девочки. Вот Ба удивится, когда увидит меня в новом платье и красивом платке!
Я закрываю за собой входную дверь, не обращая внимания на грохот костей из чулана и умоляющий взгляд окон, и отправляюсь вместе с Сальмой на рынок.
Сальма за руку ведёт меня многолюдными улочками между рядов лавок. Первое время я боюсь, что начну исчезать, и она почувствует, как моя рука растворяется, но потом я полностью отвлекаюсь на живых. Их здесь сотни: молодые и старые, в одежде и шляпах самых немыслимых оттенков и фасонов. Я, как могу, притворяюсь, что я просто одна из них, прогуливаюсь по рынку вместе с подружкой.
Всё кажется каким-то нереальным или, напротив, более чем реальным, как будто все цвета и звуки вокруг стали вдруг насыщеннее. Горки ярких специй такие высокие – гравитация им нипочём. Медные лампы и серебряная утварь поблёскивают то тут, то там, как осколки солнца и луны. Обезьяна в жилетке кричит откуда-то из моря бело-голубой керамики, а заклинатель змей улыбается мне, сидя перед радугой расшитых драгоценными камнями тапочек.
В последний раз, когда я была здесь с бабушкой, я тихонько шла за ней, увешанная корзинами с покупками. Она говорила, что мы не должны привлекать внимания и что живых нужно опасаться: «Бойся козла спереди, лошади – сзади, а живых – со всех сторон».
От мыслей о бабушке начинает ныть сердце, в животе я чувствую пустоту. Когда она вернётся, я расскажу ей, как мы благополучно прогулялись по рынку с Сальмой. Может, нам и не стоит так остерегаться живых. Может, в будущем у нас всё изменится.
– Тут работает моя сестра. – Сальма подводит меня к большой лавке, затенённой длинными струящимися шелками, и я вижу перед собой улыбающуюся полную женщину – взрослую копию Сальмы.
– Привет, я Айя. – Её взгляд пробегает по моему старому шерстяному платью и переднику. – Тебе, наверно, очень жарко во всём этом. Я сделаю вам холодный мятный чай, а ты пока осмотрись.
Она скрывается где-то за шторами, а Сальма тем временем ведёт меня вдоль вешалок, берёт платья и прикладывает к моему подбородку.
– Ты должна примерить вот это.
Она протягивает мне длинное зелёное платье, в тон моему новому платку, и я снова вспоминаю Нину. Ткань мягкая и совсем невесомая, а вокруг ворота сплетается орнамент из блестящего бисера.
– О да. – Айя появляется с подносом в руках, на нём три стакана холодного чая и финики. – Как специально для тебя сшито.
– Какое красивое. – Я смотрю на платье в нерешительности. Оно кажется таким воздушным.
– Давай. – Сальма подталкивает меня в сторону примерочной. – А пока ты меряешь, я сбегаю куплю шебакию.
К тому времени, как Сальма возвращается, я уже чувствую себя восточной принцессой. Я пью сладкий мятный чай, пока Айя расписывает мою руку хной. Платье – как прохладный ветерок по коже, а бисер ловит свет и блестит, как капли росы.
– Ты выглядишь совсем по-другому. – Сальма улыбается, протягивая мне печенье в форме цветка, посыпанное кунжутом. – Ты должна купить это платье.
Согласиться с ней несложно. Я выбираю ещё один платок, для бабушки – чёрный, с огромными красными цветами и длинными золотыми кисточками. Улыбка расползается по лицу, когда я представляю себе, как они покачиваются, пока Ба танцует среди мёртвых.
Я расплачиваюсь за платье и шарф и хочу собрать свои старые вещи, чтобы отнести их домой. Но тут Айя замечает, что они никуда не годятся, кроме как в костёр. Сердце сжимается, но я избавляюсь от этого чувства и оставляю платье и передник у Айи.
Следующие несколько часов проходят как в волшебном сне. Переполненная энергией рынка, я почти забываю о том, что Ба ушла и что мне нужно провожать мёртвых. Я не только выгляжу по-другому – я чувствую себя совсем другой. Но слишком уж рано солнце садится за рыночные навесы, проливая сквозь них ярко-оранжевый свет. Сердце отчаянно стучит, когда я понимаю что целый день не появлялась дома. Бенджи, наверно, страшно голоден.
– Мне пора, – говорю я, чувствуя, что задыхаюсь: реальность снова наползает на меня. – Спасибо, что показала мне тут всё.
– Не за что, – улыбается Сальма. – Я волновалась, когда шла к тебе, но всё вышло просто отлично. И ты такая хорошенькая в новом наряде.
Краска заливает мои щёки. Ещё утром Сальма и её подруга называли меня уродливой ведьмой, а сейчас она говорит, что я хорошенькая. Так приятно думать, что, хоть я и в некотором роде Яга и вообще мертва, я всё же могу сойти за обычную девочку. По крайней мере, пока я рядом с избушкой.
– Готова поспорить, Ламья, моя подружка, даже не узнает тебя. – Глаза Сальмы светятся. – А хочешь, приходи завтра в мой риад, посмотрим, узнает или нет?
– Риад? – переспрашиваю я.
– Мой дом. С садом посередине. И с бассейном. – Сальма указывает на большие, яркие дома на краю рынка. – Я живу вон в том, розовом. Ламья обычно приходит после завтрака. А ты сможешь прийти?
Я стою с открытым ртом. Поверить не могу, что меня пригласили в обычный дом, где живут обычные люди. Именно об этом я мечтала, сколько себя помню. Но разве я могу пойти? Я ведь даже не знаю, что произойдёт сегодня вечером и где я окажусь завтра.
И всё же я не в силах отказаться.
– Приду, если смогу.
Я улыбаюсь, киваю на прощание, поворачиваюсь и бегу по рыночным улицам в сторону дома. В голове мелькают картины, вызывающие смутное чувство вины: если сегодня вечером мне удастся вытащить бабушку из мира мёртвых, быть может, и она, и избушка будут так мне благодарны, что с радостью позволят сходить в гости к Сальме. Может, они поймут наконец, как сильно я не хочу быть Хранителем, и вся моя жизнь изменится. Я всё равно буду привязана к избушке, но, быть может, мне подарят больше свободы: например, отходить от забора, насколько смогу, дружить с живыми, а может, даже самой выбрать судьбу. Улыбка на моём лице всё шире: впервые с тех пор, как я узнала, что мертва, я могу представить себе будущее, в котором я счастлива.
Вверх тормашками
Я слышу отчаянное блеяние голодного Бенджи ещё задолго до того, как приближаюсь к избушке. Чувство вины пронзает грудь, и я, спотыкаясь, взбегаю на крыльцо и пытаюсь не обращать внимания на угрюмые окна и отвратительную дыру возле чулана для скелетов.
Пока я болталась туда-сюда по рынку, делая вид, что я – нормальная живая девчонка, Бенджи сидел голодный, избушка разваливалась, и никто не готовился к проводам. Великий цикл, вероятнее всего, сбивался, а мёртвые души исчезали в мире живых. И всё из-за меня. Чувство вины перерастает в гнев и разочарование: я и нескольких часов не могу выделить самой себе, чтобы всё вокруг не рухнуло.
Как только я открываю входную дверь, Бенджи несётся ко мне и тыкается мне в колени, а Джек бросается на меня, визжит и каркает так, будто меня не было сто лет.
– Всё в порядке, я дома!
Я складываю руки над головой, чтобы защититься, но Джек бьётся о мои плечи и локти. Он цепляется когтями за рукава платья и вытягивает из ткани тонкие нити. Клювом он пытается просунуть мне в ухо какую-то еду, но запутывается в моём новом платке, и я вижу, как что-то красное и тягучее капает на зелёную ткань.
– Вон отсюда! – Я со всей силы отталкиваю его.
Джек остервенело хлопает крыльями, делает в воздухе круг и садится на пол с глухим стуком. Я осматриваю платок и платье. Они замызганы чем-то похожим на красный соус. На плече ткань немного разошлась.
– Глупая птица! – ору я. – Неуклюжая, безмозглая, глупая птица!
Я жалею об этих словах уже тогда, когда выкрикиваю их, но поздно: сказанного не вернуть.
Джек склоняет голову, с удивлением смотрит на меня своими серебряными глазами. Затем он сердито каркает и ковыляет к задней двери, прихрамывая.
– Прости, Джек! – кричу я, но он скрывается, даже не обернувшись.
Я беру Бенджи на руки и шёпотом прошу прощения, пока развожу огонь и ставлю греться чайник. Он сосёт мои пальцы и тихо плачет, пока греется вода. Затем я даю ему бутылочку и глажу его мягкую шёрстку, пока он жадно пьёт молоко. Наевшись, он засыпает, и я бережно укладываю его на подушку на полу.
Я переодеваюсь в одно из своих старых платьев, а новое замачиваю в тазу с водой. В избушке тихо. Даже слишком тихо. Я выхожу на крыльцо и зову Джека, но он не возвращается. Даже когда я варю кашу, накладываю целых полмиски для него и усаживаюсь на крыльце, насвистывая знакомую ему трель.
Янтарное сияние заката меркнет в тёмно-синих сумерках, и я уже собираюсь уходить в дом Старой Яги, когда вдруг слышу грохот костей в чулане.
– Ты хочешь, чтобы я построила забор? – спрашиваю я, глядя на балки под потолком.
Они кивают, и я начинаю тихо стонать. Я понимаю, что избушка ни за что не откроет Врата, зная, что я задумала в них пройти, а значит, она просто хочет, чтобы забор отпугивал живых. Она злится, что я сегодня ушла с Сальмой, и не желает, чтобы я заводила друзей.
– Я построю его, когда вернусь, – бросаю я.
Избушка кряхтит и поднимается на ноги.
– Нет! – кричу я. – Ну пожалуйста! Я должна сегодня снова пойти к Старой Яге. Она учит меня… она всё объясняет: о бабушке, о проводах и… – Сердце бешено стучит: избушка не может взять и уйти именно сейчас, когда я так близка к тому, чтобы вернуть бабушку домой. – Я построю забор, когда вернусь, обещаю!
Окна смотрят на меня с недоверием, но избушка всё же опускается. Трещина возле чулана становится ещё больше, и я задыхаюсь, чувствуя, будто эта трещина – в моём сердце. Ледяной ветер, кажется, гуляет даже в моих пустых венах.
Я моргаю и глубоко дышу, пока это ощущение не проходит. Затем я плотно прижимаю к груди платок и отворачиваюсь от трещины.
– Я ненадолго. – Я схожу с крыльца, но рука ненадолго застывает на балюстраде. – Присмотри за Бенджи. И поглядывай, не появится ли Джек.
Ком встаёт в горле, но я пытаюсь сглотнуть его, уверяя себя, что сегодня вечером найду бабушку. И вместе мы всё исправим.
Я спешу в дом Старой Яги, пробираюсь сквозь занавески и окидываю взглядом черепа, украшающие её лавку. Свечи для проводов в них пока не горят, но уже стемнело, так что я не сомневаюсь, что скоро она их зажжёт.
– Маринка. – Старая Яга открывает мне дверь и приглашает внутрь. – Как ты сегодня?
– Хорошо. Готова провожать мертвецов.
– А как избушка?
– Всё в порядке. – Я с удивлением изучаю обеденный стол, на котором стоят только хлеб и салат – маловато для пира перед проводами.
– А Джек?
– Вы помните Джека?
– Конечно. Когда ты первый раз принесла его сюда, он был ещё птенцом, ты кутала его в свой платок. Ты же заботишься о нём так же, как избушка – о своей Яге.
– Ну, сейчас он уже сам по себе.
– Но вы всё ещё приглядываете друг за другом, так ведь?
Старая Яга придвигает мне стул и нарезает немного хлеба. Я киваю, и снова сожалею о том, что выгнала Джека.
– Галки – очень общительные и смышлёные птицы, как их родня – вороны. Помню, когда мне было примерно столько же, сколько тебе сейчас, я наблюдала за волками и воронами в степи. Вороны привели волков к добыче, и за это хищники позволили им разделить с ними трапезу.
Я накладываю себе в тарелку салат, а сама тем временем поглядываю на дверь. Когда же Старая Яга будет зажигать свечи, чтобы призвать мёртвых?
– Представляешь, они и играли вместе. Вороны тянули волков за хвосты, а те пытались их поймать. Я не сразу поняла, что это для них была весёлая игра, – улыбается Старая Яга. – Ну, а ты как? Всё ещё играешь с избушкой?
– Что, простите? – Я так занята мыслями о мёртвых, что не сразу понимаю, ко мне ли она обращается.
– Ну, вы ещё играете? В салочки, догонялки, прятки…
Названия игр из детства вызывают в памяти почти забытые картинки. Мы с избушкой часто играли в прятки в лесу. Так я узнала, что избушка умеет карабкаться на деревья и тихо красться по опавшим листьям. И в салочки мы тоже играли. Помню, как я неслась сломя голову по полуночным лугам, а избушка догоняла меня, громко топая. Сердце бешено колотилось, всё тело дрожало, и от волнения я громко визжала, до боли в горле.
Когда я не могла больше бежать, избушка подхватывала меня одной из своих больших куриных ног и сажала на крышу – покататься. Держась за печную трубу, я подпрыгивала вверх и падала вниз, и так до тех пор, пока не чувствовала, что мои лёгкие вот-вот разорвутся от смеха.
– Я уже давно не играю с избушкой. – Я гоню от себя воспоминания и выпрямляюсь. – Мне почти тринадцать. – Но взрослой я себя после этих слов не чувствую. Понимаю, что прозвучали они из уст маленького потерянного ребёнка.
– Очень жаль. – Старая Яга обводит взглядом комнату. – Хоть нам с избушкой уже сто лет в обед, мы всё равно играем каждый день. То в крестики-нолики, то… держись крепче… ВВЕРХ ТОРМАШКАМИ!
Прежде чем я успеваю за что-нибудь схватиться, избушка сваливается набок. Мебель скользит по полу, унося нас с собой. У меня глаза на лоб лезут от испуга, а Старая Яга тем временем совершенно спокойно вертит в руке свою трубку, пока позади неё с оглушающим грохотом валятся книжные полки.
– Что происходит?! – кричу я, отчаянно пытаясь ухватиться за каминную полку, пока мой стул уносит к стене.
Всё, что стояло на полу, теперь скатилось к стене, а избушка всё и не думает останавливаться. Внутри меня всё переворачивается, когда при следующем толчке мы валимся со стены на потолок.
– ВВЕРХ ТОРМАШКАМИ! – снова кричит Старая Яга, визжа от смеха и раскачиваясь на стуле, чтобы удержать равновесие.
Я тоже пытаюсь удержаться, но моё лицо плотно прижато к стене, а ноги застряли под столом.
– Тебе нужно оставаться в вертикальном положении, когда избушка переворачивается, – кричит Старая Яга.
Я врезаюсь в потолок и в конце концов оказываюсь зажатой между ножками стульев. Вообще-то, как я полагаю, это дом сейчас стоит вверх ногами, так что, может быть, я и правда нахожусь в правильном положении.
– Ты проиграла! – Старая Яга поднимается со стула, который волшебным образом абсолютно ровно стоит на потолке.
– Дурацкая игра. Вы посмотрите, какой беспорядок! – Я выбираюсь из-под горы мебели, красная и перепуганная. Сердце колотится как бешеное.
Старая Яга смеётся, и это злит меня ещё больше. Я сижу на балке под потолком, нахмурившись, и пытаюсь отдышаться.
Старая Яга подходит к распахнутому окну и подзывает меня:
– Ты посмотри на это.
Она высовывается в окно и указывает вверх. Куриные ноги избушки тянутся к небу, и её пальцы с когтями извиваются в свете звёзд.
– Моя избушка теперь не может ходить ни далеко, ни быстро, – вздыхает Старая Яга. – Думаю, скоро она совсем перестанет двигаться. Но танцевать на Млечном Пути она всё ещё любит.
Я чувствую, что волосы у меня на шее встают дыбом, а по позвоночнику пробегает холодок.
– Что же будет с вашей избушкой, когда она перестанет двигаться?
– Все мы – часть Великого цикла, – пожимает плечами Старая Яга. – И все мы рано или поздно вернёмся к звёздам.
Я думаю о бабушке и вспоминаю, зачем вообще пришла сюда.
– Так мы будем сейчас провожать мёртвых?
Старая Яга искоса поглядывает на меня:
– Моя избушка очень старая. Даже древняя. Она на своём веку проводила уже достаточно мёртвых, чтобы исполнить своё предназначение. Уже много лет, как её сменила избушка помоложе.
– И что это значит?
– Моя избушка отошла от дел, мы больше не провожаем мёртвых.
– Но вы же говорили, что поможете мне с проводами! – Мне не хватает воздуха: все мои планы насчёт сегодняшнего вечера рушатся на глазах.
– Я сказала, что помогу тебе подготовиться к проводам. Могу научить тебя варить борщ, квас. А можем вместе выучить слова Путешествия мёртвых.
– Я всё это знаю и умею, – бросаю я. – Мне только нужно научиться самой открывать и закрывать Врата.
Старая Яга вертит в руках трубку и понимающе кивает.
– Если ты будешь привязана к своей избушке, сможешь лучше управляться со своими Вратами.
– И как это сделать?
– Здесь нужно время и терпение.
Старая Яга ведёт меня по потолку, затем по стене, пока её избушка перекатывается, на сей раз медленно и спокойно, чтобы снова встать на ноги.
Я разочарована. Нет у меня ни времени, ни терпения. Я должна вернуть бабушку домой прямо сейчас. Избушка рушится, мёртвые пропадают – и всё это из-за меня.
– А нет ли другого пути? – спрашиваю я. – Более быстрого.
– Что ж, есть церемония Соединения. – Глаза Старой Яги сияют. – Я помню свою церемонию, когда я привязала себя к этой избушке. Это такой волнующий момент в жизни Яги. И какой праздник был…
– Церемония? Праздник? Ба никогда не говорила ни о какой церемонии. – Я хмурюсь. Не хочу снова сердиться на бабушку, но она должна была рассказать мне об этом.
– Может, она хотела сделать тебе сюрприз, – пожимает плечами Старая Яга. – Ты не обязана знать об этом, пока не настало твоё время. У меня где-то были фотографии с последней церемонии, где я побывала… – Она окидывает взглядом комнату, заваленную перевёрнутой мебелью и разлетевшимися бумагами, и смеётся. – Но чтобы найти их, мне придётся немного прибраться. Я тебе всё расскажу завтра, хорошо?
– Если хотите, я могу помочь с уборкой, – предлагаю я: мне не терпится разузнать про церемонию.
– О, не беспокойся. – Старая Яга машет рукой на весь этот беспорядок. – Тебе надо пойти домой и поспать. Увидимся завтра.
Меня выставляют за дверь раньше, чем я успеваю ещё хоть что-то сказать. Черепа в лавке, кажется, смеются надо мной – их рты скривились в ухмылке. Я прохожу мимо них и шагаю в темноту рынка. Не могу избавиться от ощущения, что меня обманули или разыграли. Я так хотела привести бабушку домой сегодня вечером.
Что, если она уплывает всё дальше и дальше от меня? Что, если уже слишком поздно? Что, если она ушла навсегда?
Я гоню эту мысль прочь и поднимаю глаза к небу. Оно глубокого сине-чёрного цвета, с востока на запад по нему перекинута дуга Млечного Пути – сияющая вереница облаков. Я делаю глубокий вдох и выпрямляюсь. Неважно, как далеко сейчас бабушка. Я найду способ вернуть её домой. Я должна. И не только для того, чтобы спасти себя и избушку, но и ради всех мертвецов, которые могут раствориться, потому что некому проводить их обратно к звёздам. Постараюсь не думать о других избушках, которые страдают по моей вине. Весь Великий цикл сейчас зависит от того, удастся ли мне привести бабушку домой.
Когда я возвращаюсь, избушка всё ещё спит: карнизы опущены, труба тихонько похрапывает. Из-под крыльца торчит одна из огромных куриных ног, а кости для забора разбросаны рядом с открытым чуланом: напоминание о том, что я обещала построить забор, и о том, что будет, если я этого не сделаю. Я вздыхаю и качаю головой, но всё же сажусь на корточки и приступаю к работе. Если я не сдержу обещание, избушка унесёт меня отсюда прямо посреди ночи и я не узнаю ничего о Церемонии и не научусь управлять своими Вратами.
Я наклоняюсь к подвалу, чтобы достать длинную бедренную кость, и тут мне в глаза бросается что-то блестящее. Это проволока, отливающая серебром в свете звёзд. Большой моток толстой проволоки, которой я часто приматываю кости и черепа к воротам.
В моей голове рождается бунтарская идея. Я медленно достраиваю забор, позволяя идее пустить корни и превратиться в план.
Забор готов: я выстроила его совсем рядом с избушкой и прикрыла простынями и одеялами, чтобы скрыть от любопытных взглядов. Я сижу на ступеньках и прислушиваюсь к дыханию избушки, чтобы убедиться, что она крепко спит.
Одна из огромных куриных ног дёргается прямо у меня перед глазами. Избушке снится, что она бежит.
Всю жизнь только она решала, куда мы отправимся и как надолго задержимся там. Но сегодня всё изменится. Я достаю из подвала проволоку и приступаю к воплощению своего плана, хоть руки у меня и дрожат.
Я накручиваю проволоку вокруг каждого куриного пальца, пропускаю её между столбиками балюстрады, обвиваю вокруг кривой деревянной лодыжки, натягивая изо всех сил. Я проползаю под крыльцом, чтобы найти вторую ногу. Пропустив проволоку через три доски крыльца, я приматываю колено второй ноги к полу.
Довольная тем, что теперь избушка не сможет даже встать, не то что уйти, я выбираюсь из путаницы проволоки и куриных ног с широкой улыбкой на лице. Сегодня я в первый раз в жизни усну, точно зная, что проснусь на том же месте.
Риад
Сплю я не так хорошо, как рассчитывала. Всю ночь избушка стонет и поскрипывает. Она неловко потягивается, и Бенджи начинает скользить по полу, испуганно блея. Я прячу голову под подушку, чтобы не слышать, как трещат доски и скребутся о проволоку деревянные ноги. Я твержу себе, что с избушкой всё будет в порядке. И мертвецы, которых я не проводила, тоже не пропадут. И Великий цикл не собьётся по моей вине. Но ничего не помогает. Чувство вины и тревога бурлят у меня в животе, как неспокойный океан.
Утром я притворяюсь, что не замечаю тоску в окнах и укор в опустившихся балках. Я вожусь с Бенджи и готовлю ему еду, а ещё пытаюсь найти Джека, который так и не вернулся домой. Я зову его, но его нигде нет. Воздух кажется слишком плотным, мне трудно дышать, на грудь будто давит тяжёлый груз. Нужно во что бы то ни стало сбежать отсюда.
Взгляд падает на новое платье и шарф, которые сохнут перед очагом, и я вспоминаю, что Сальма пригласила меня в гости. Я могла бы отвлечься до вечера, когда снова пойду к Старой Яге. Я рассматриваю пострадавшее платье повнимательнее. Пятна пропали, но вот дыру на плече нужно будет заштопать.
Бабушкина шкатулка с иголками и нитками стоит у неё в спальне. Её кровать аккуратно застелена, а под тщательно сложенной ночной рубашкой прячется один из её любовных романов. Помню, как первый раз нашла бабушкину книгу и попросила почитать мне её. Она, краснея, ответила, что эта книжка не совсем для детей. Воспоминание вызывает и улыбку, и грусть. Оно значит для меня гораздо больше теперь, когда я знаю, как сильно бабушка хотела, чтобы в её жизни случилась романтическая история и чтобы появилась семья. Может, она была так же одинока, как я теперь.
Я сажусь на корточки и вытаскиваю шкатулку из-под туалетного столика. Тут прямо на голову мне падает фотография в рамке, и я успеваю поймать её. И вот я уже глажу лицо на фотографии большим пальцем. Это бабушка, держит меня, ещё совсем маленькую, на руках. Улыбка у неё такая широкая, глаза прямо светятся гордостью. Эмоции захлёстывают меня, сменяя друг друга: тоска, печаль, вина, надежда, а затем гнев, яростный, жгучий.
Я злюсь на себя за то, что удержала Нину в этом мире, но и на бабушку я тоже злюсь. Почему она решила проводить Нину, вместо того чтобы остаться со мной? Ей важнее провожать мёртвых или быть моей бабушкой?
Я швыряю фотографию на стол лицом вниз и пулей выскакиваю из спальни со шкатулкой под мышкой.
Я сажусь зашивать платье, но руки трясутся. Они трясутся и когда я выхожу из дома. Я сжимаю ладони, боясь, что могу раствориться и меня сдует ветер. Однако, когда я добираюсь до риада Сальмы, солнце уже вскарабкивается на середину неба, а я всё ещё цела. Со вздохом облегчения я берусь за тяжёлое железное кольцо на богатой резной двери и стучу дважды.
Служанка открывает дверь и ведёт меня через прохладную тёмную комнату на залитый солнцем внутренний двор. Пол покрыт мозаикой из плитки с замысловатыми узорами. Ступени ведут к глубокому овальному бассейну, а вокруг фонтана поднимается туман из брызг.
– Маринка, – зовёт Сальма. – Приходи плавать.
Я смотрю на воду, кафель на дне окрашивает её в глубокий синий цвет.
– У меня нет купальника.
– Ламья, одолжишь свой купальник, раз ты всё равно не плаваешь? – Сальма поворачивается к девочке, отдыхающей на низком деревянном лежаке, и я сразу узнаю её: она-то и смеялась надо мной вместе с Сальмой.
Ламья достаёт из сумки жёлтый купальник и бросает его мне. Я благодарю её и ищу глазами, где бы мне переодеться.
– Ты узнаёшь Маринку? – спрашивает Сальма, и от улыбки ямочки у неё на лице становятся заметнее.
– Не узнаю. – Ламья смотрит на меня и качает головой. – А должна?
– Это девчонка в платке, которая приходила к старухе, которая живёт рядом с лавкой моего отца.
Глаза Ламьи от удивления увеличиваются чуть ли не вдвое.
– Колдунья?
– Больше не колдунья. – Сальма торжествующе улыбается. – Я водила её в лавку Айи.
Я волнуюсь и краснею: смущённая и их разговором, и тем, что мне негде переодеться, я неуклюже натягиваю на себя купальник прямо под платьем.
Сальма опирается локтями о край бассейна и внимательно смотрит на моё плечо. Она хмурится. Я слежу за её взглядом, и от ужаса у меня начинает бешено биться сердце. Только бы не раствориться прямо у них на глазах!
– Это что, дырка? – спрашивает она серьёзно.
Я с облегчением вздыхаю. Моё тело в порядке, пострадало только платье.
– Моя галка порвала его когтями. Я пыталась зашить, но получилось не очень хорошо.
– Твоя галка? – Ламья поджимает губы. – Ты держишь дома галку?
– Я вырастила её, – киваю я.
– Гадкие птицы. – Ламья вытаскивает из сумки крошечный горшочек и начинает рисовать тонкой кисточкой рыжие завитки на своих ногтях. – Жадные, и голоса у них такие злые, совсем не мелодичные. Куда лучше заводить дома певчих птиц. Ты видела канареек Сальмы?
Я рассматриваю разноцветных птиц в полукруглой клетке в углу.
– Они прекрасны, – говорю я сквозь зубы.
Галки красивы, щедры и достаточно умны, чтобы общаться с помощью тысячи разных звуков. И мне не нужно запирать Джека в клетке, чтобы он оставался со мной. Сердце ноет, когда я думаю о нём. Скорее бы он вернулся домой.
– Ты такая бледная, такая худенькая. – Сальма смотрит на мои ноги, когда я снимаю платье и остаюсь в купальнике.
– Как скелет, – хихикает Ламья.
Грудь стискивает, и я изо всех сил стараюсь дышать ровно. Ламья не представляет, насколько близка к правде.
– Это невежливо, Ламья. – Сальма брызгает на неё водой. – Не обращай на неё внимания, Маринка. Она с самого утра не в духе.
– Ты первая начала, – ворчит Ламья и откидывается на лежак, щурясь от солнечного света.
Сальма закатывает глаза.
– Давай, Маринка. – Сальма кивает на огромный полосатый шар в углу. – Неси сюда этот мяч.
Я беру мяч и спускаюсь к бассейну. Не могу смотреть на свои ноги, не вижу в них ничего, кроме костей. Однако от освежающего прикосновения прохладной воды мне становится немного лучше.
– Ловишь? – спрашиваю я, готовая бросить мяч Сальме.
Мы перебрасываем друг другу мяч, потом по очереди ныряем, выясняя, кто сможет погрузиться глубже. В общем-то ни у неё, ни у меня не получается нырнуть уж очень глубоко, так что мы больше смеёмся, чем соревнуемся. Я побеждаю, когда мы плывём с ней на скорость по-лягушачьи, но, когда плаваем кролем, она меня легко обходит. Наплававшись до изнеможения, мы просто лежим на воде и смотрим в небо. Прилетает аист, видит нас и взмывает вверх. Сальма говорит, они часто прилетают по вечерам, но она всё время гоняет их, чтобы не разводили в бассейне помойку.
Служанка приносит нам сладкие фруктовые напитки и бегрир – что-то вроде ноздреватых блинов, политых мёдом. Поев, Ламья вроде бы становится добрее и даже предлагает накрасить мне ногти, как у неё. Она замечает, что мои ногти коротковаты, а кожа рук грубовата, но тут же даёт мне ароматный крем, который, по её словам, сделает кожу мягче. Думаю, она очень старается быть приветливой.
Немного странно проводить время с девчонками. Из того, что они говорят, я понимаю далеко не всё, да и в целом не уверена, что вписываюсь в их компанию, но думаю, будь у меня чуть больше времени, я могла бы во всём разобраться. И я хочу этого. Я столько времени потратила на мечты, что теперь, когда я здесь, среди живых, я хочу узнать о них всё. Чем они занимаются? Как заводят друзей?
– Зачем ты приходила к старой ведьме? – спрашивает вдруг Ламья, прерывая мои размышления о дружбе.
– Она не ведьма. – Я вырываю ладонь из её рук.
– Хамза, старый сказочник, говорил, что видел, как по ночам к ней заходят люди – и больше не выходят. Говорит, она их съедает.
– На то он и сказочник, – хихикает Сальма.
– В каждой сказке есть доля правды. – Ламья наклоняется к нам поближе и переходит на шёпот. – Бабушка всегда говорила, что вокруг её дома прямо витает чёрная магия. Ты и сама знаешь, что у неё есть дар, Сальма.
Я обмираю. Я и сама не раз слышала такие разговоры. Порой, когда наша избушка останавливалась неподалёку от городов и деревень, мимо нашего забора проходили живые люди. Взрослые спешили убраться подальше, делая странные жесты руками, будто пытались от чего-то защититься. Дети на спор заставляли друг друга подойти поближе к забору, чтобы хоть одним глазком взглянуть на бабушку.
Только они не называли её ни бабушкой, ни Бабой-ягой. Они придумывали ей обидные прозвища, шептались, что она делает ужасные вещи. Не понимаю, почему живые пускают такие сплетни про Ягу, чем она их так пугает. Это же глупо. Наступит день, когда им не обойтись без Бабы Яги, и, что бы они там ни говорили, встретит она их с теплотой. Я хмурюсь, думая о мёртвых, которых нужно провожать. Мне тоскливо от мыслей о том, что хоть один из них может растаять из-за меня.
– Старуха странная, – кивает Сальма, отправляя очередной кусок бегрира в рот.
– Что она вообще продаёт? – задумывается Ламья. – И почему все её покупатели сами выглядят, как ведьмы и колдуны?
– Это всё традиционные напитки, – вздыхаю я. – И многие из её покупателей носят традиционную одежду своего народа. Она не ведьма и вовсе не странная.
Я забираю своё платье, переполненная чувством, что мне здесь не место. Сальма, только что дувшая на свои ногти, вдруг вскакивает.
– Уже не так жарко. Мы тебя проводим.
– Не стоит, – отвечаю я, не желая, чтобы девчонки увидели избушку. Я, конечно, накрыла куриные ноги и проволоку простынями, но всё равно выглядит она подозрительно. Уверена, что Сальма и Ламья будут задавать вопросы.
– Всё в порядке, – улыбается Сальма. – Я так и так обещала отцу помочь забрать вещи из лавки.
Я неохотно соглашаюсь прогуляться с девчонками до лавки отца Сальмы, но уверяю их, что прекрасно дойду оттуда до дома сама. Мне горько от того, что Ламья сказала о Старой Яге. Я хочу домой.
Солнце опускается к горизонту, воздух раскалён и наполнен запахами специй. Торговцы собирают свои товары, а маленькие попрошайки клянчат непроданную еду с прилавков. Сальма не обращает на них внимания, а Ламья смотрит с отвращением.
– Фу, это Рэтти. – Ламья кривит рот, замечая маленького мальчика возле прилавка отца Сальмы. – Уходи! – кричит она. – Я уже говорила, нечего тебе здесь попрошайничать.
– Я не попрошайничаю, – отвечает мальчик. – Акрам сказал, что, если я помогу ему убраться здесь, он даст мне немного бессары.
– Мне всё равно, чем ты тут занимаешься, – фыркает Ламья. – Просто держись подальше от меня. От тебя воняет грязной уличной крысой.
Сальма усмехается, делает шаг и, обходя мальчика, с силой толкает его локтем. Он падает наземь и поднимает на неё глаза. Лицо у него красное и озлобленное.
– Скажи, он ведь и правда похож на крысу. – Сальма берёт меня под руку и шепчет мне на ухо, однако так громко, чтобы и мальчишка смог расслышать. – Большие уши, маленькие глазки-бусинки и дурацкие передние зубы.
Я молчу и хочу прямо сейчас провалиться сквозь землю. Почему Сальма так жестока с ним? Я поднимаю глаза и вижу, что Старая Яга наблюдает за нами из-за плотных занавесок своей лавки. Мне стыдно, и я отворачиваюсь. Когда я снова поднимаю глаза, её уже не видно.
– Мне правда пора. – Я высвобождаю руку. – Спасибо за сегодняшний день.
Я пытаюсь выдавить из себя улыбку, но мне тошно.
Читать бесплатно другие книги:
