Избушка на курьих ножках Успенский Глеб

Вселенная всё шире

При виде царящего во дворе хаоса я чувствую себя так, будто кто-то воткнул мне нож прямо в живот и провернул его рукоять несколько раз. Дышу я короткими, рваными вдохами и выдохами. Кости забора, покрытые пылью и грязью, раскиданы по земле. Балясины крыльца потрескались и переломались, торчат вкривь и вкось. Избушка пыталась высвободиться из оков, но от этого проволока только глубже врезалась в дерево, раскалывая его.

Горячие слёзы катятся по моему лицу, пока я ползаю на коленях и пытаюсь распутать проволоку.

– Прости, прости, прости меня, – рыдаю я, высвобождая ноги и пальцы избушки.

Проволока слишком глубоко впилась, и на одной из лодыжек зияет широкая рана, из неё сочится кроваво-красный сок. Я больше не могу ничего распутать, сдаюсь и лезу в подвал за кусачками.

Повозиться мне приходится долго, и вот наконец избушка свободна, а вокруг валяются куски проволоки. Я осматриваю повреждения и ума не приложу, что делать. Интересно, сможет ли избушка излечиться сама? Ведь выращивала же она для меня качели, крепости для игр, даже потайные двери создавала. Или ей понадобится помощь, чтобы излечиться? Чувство вины сжимает мне горло. Ба надеялась, что я буду заботиться об избушке, – и вот что я натворила. Никогда ещё мой дом так не страдал.

Джек приземляется мне на плечо, бьёт крылом по уху, а когтями впивается в платье.

– Джек. – Я протягиваю руку и треплю его по шее. – Как я рада, что ты вернулся. Прости меня за то, что было.

Он пытается просунуть мне в ухо что-то сухое, царапая кожу. Это оказывается крупный расплющенный жук.

– Спасибо. – Я улыбаюсь, смахивая слёзы.

Я хочу засунуть жука в карман, но вспоминаю, что на этом платье нет карманов. Вдруг я ловлю себя на мысли, что мне не хватает старого платья с передником и бабушкиного платка.

– Пошли. – Я хлопаю ладонью по руке, и Джек неловко сползает мне на локоть. – Будем чинить избушку.

Я заливаю раны водой из ведра, изорвав простыни на бинты, оборачиваю глубокие порезы, из которых сочится сок, – на лодыжке одной ноги и колене другой. Избушка замерла и не шевелится и только раз вздрагивает от моего прикосновения, да так, что сбивает меня с ног. Я почти уверена, что, падая, видела, как она сотрясается от беззвучного хохота, который тут же прекратился. Тягучее чувство беспокойства у меня в животе ослабевает: есть надежда, что с избушкой всё в порядке.

Закончив с мытьём и перевязкой, я осматриваю результат своей работы и принимаюсь собирать обрезки проволоки. Затем я аккуратно складываю кости в подвал: у меня нет времени строить забор, но я обещаю себе, что сделаю это, как только вернусь от Старой Яги этим вечером.

Я развожу огонь и грею воду, чтобы сделать Бенджи молока. В ожидании еды он прыгает и скользит по полу, а поев, сворачивается калачиком на подушке и сладко засыпает под бабушкиным креслом. Джек так и сидит у меня на плече. Я подкармливаю его кусочками тушёнки из банки и рассказываю обо всём, что произошло с тех пор, как он улетел.

Он внимательно слушает историю о том, как я связала избушку, пока она спала, и как я ходила к Старой Яге, надеясь пройти сквозь Врата её избушки. Когда я рассказываю Джеку, как её избушка перевернулась вверх тормашками, я уже смеюсь, хотя тогда всё это меня страшно разозлило. В ответ Джек издаёт звук, ужасно похожий на хихиканье.

Я рассказываю ему о девчонках, с которыми познакомилась: как весело мне было резвиться с ними в бассейне, как интересно было слушать, о чём они болтают. Делюсь и своими сомнениями: хоть они и были в основном приветливы, но говорили порой злые, обидные слова. Я рассказываю Джеку, что Ламья думает, будто Старая Яга – злобная ведьма, и что Сальма толкнула мальчика на рынке.

Джек вскрикивает, и я вспоминаю, как сама оттолкнула его, как обзывала – и как больно я сделала избушке, когда связала ей ноги. Я вздыхаю и пытаюсь не обращать внимания на тошнотворную мысль: я ничем не лучше этих девчонок.

Наконец я шёпотом рассказываю Джеку о церемонии Соединения, которая, быть может, даст мне возможность управлять своими Вратами. Затем я аккуратно сажаю его на бабушкино кресло, где лежит одеяло из верблюжьей шерсти, и прошу его присмотреть за избушкой и за Бенджи, пока я не вернусь от Старой Яги. Он кивает и на секунду просовывает клюв мне в кулак, прежде чем отвернуться, зарыться в одеяло и уснуть.

Моё новое платье порвано и перепачкано: в нём я и лазала по земле, распутывая проволоку, и кормила Бенджи с Джеком. Но это не важно. Я переодеваюсь в одно из своих стареньких шерстяных платьев и, выходя из дома, наконец чувствую себя собой.

Избушка выглядит чуть лучше. Ступени крыльца выровнялись, и балюстрада, тихо поскрипывая, встаёт на место. Некоторые из сломанных балясин срастаются, и раны на ногах выглядят уже не так жутко, как раньше. Я изучаю повязки: хотя раны под ними всё ещё глубокие, сок из них уже не сочится.

Но трещина возле чулана для скелетов выглядит просто ужасающе. Дерево вокруг неё высохло и крошится. Я опускаюсь на колени и хмурюсь.

– Почему же ты не можешь остановить это? – шепчу я, прижимая руку к сердцу и пытаясь унять боль в груди.

Избушка неподвижна, но ответ я и сама знаю. Прошло четыре ночи с тех пор, как Ба ушла, а избушке нужен тот, кто будет как следует провожать мертвецов. Хоть в горле и стоит комок, я уверяю себя, что это не обязана быть я.

– Я приведу бабушку домой, – бормочу я себе под нос и иду в сторону лавки Старой Яги, полная решимости найти способ открыть Врата и вернуть бабушку, пока снова не навредила избушке или кому-то другому.

Уже темно, воздух тёплый и сладкий от ароматов из недавно закрывшихся продуктовых лавок. Этим вечером черепа у дома Старой Яги, кажется, встречают меня дружескими улыбками, и входная дверь сама распахивается передо мной, выбрасывая в ночную тьму треугольник света от камина.

– Молочной лапши? – спрашивает Старая Яга и тут же ставит на стол две полные миски, не давая мне времени ответить.

– Спасибо, – киваю я и сажусь напротив неё.

В избушке идеальная чистота, ни одного напоминания о вчерашней игре с переворачиванием. Даже на книжных полках полный порядок. Тут я замечаю альбом с фотографиями, который Старая Яга выложила на стол.

– Вы нашли фотографии с церемонии Соединения? – Я задаю вопрос, а по спине от нетерпения пробегает дрожь.

Старая Яга кивает, её глаза блестят. Когда она открывает альбом и поворачивает его ко мне, она выглядит ничуть не менее взволнованной, чем я.

– Это последняя прошедшая церемония Соединения. Её проводили для молодой Яги по имени Наталья.

Посередине страницы я вижу большую чёрно-белую фотографию. Под ней выцветшими чернилами выведена надпись: «Яга Наталья и её избушка. Церемония Соединения».

Женщины и мужчины стоят большой группой и смотрят прямо в камеру с серьёзными выражениями лиц. Всё это – Яги. Позади них видны никак не меньше пятнадцати избушек: одни стоят ровно, другие – на одной ноге, а третьи размыты, будто бы подпрыгнули в неподходящий момент. Избушка посередине украшена гирляндами из цветов, а на её крыльце стоит молодая улыбающаяся девушка.

– Никогда не видела, чтобы Яги собирались все вместе. – Затаив дыхание, я рассматриваю фотографию. – Ба не рассказывала мне, что у вас есть такие церемонии.

Почему Ба никогда не брала меня с собой на церемонии? Я хмурюсь. Быть может, если б я общалась с другими Ягами, я не чувствовала бы себя такой одинокой.

– Наверно, она не хотела приучать тебя к тому, что случается так редко. Между двумя церемониями могут проходить десятилетия, а то и столетия. – Старая Яга поочерёдно указывает на два лица на фотографии. – Вот твоя бабушка. А вот я. – Затем её палец перемещается на один из размытых домов. – А это, кажется, ваша избушка.

Я всматриваюсь в лица на фотографии, узнаю и бабушку, и Старую Ягу. Затем я замечаю дату, нацарапанную в углу фотографии.

– Разве может быть такое, что эта фотография была сделана больше ста лет назад? – удивляюсь я. – Это какая-то ошибка.

– Яга может прожить сотни лет, даже тысячи. Ведь избушки дают нам энергию сродни той, что помогает мёртвым преодолеть их путь к звёздам.

Я снова опускаю взгляд на фотографию, и внутри меня закипает гнев. Ба должна была рассказать мне всё это.

– Бабушка рассказала тебе всё, что тебе пора было узнать. – Старая Яга будто бы читает мои мысли. – И наверняка она считала тебя достаточно смышлёной, чтобы ты смогла сама разобраться во всём, что тебе будет непонятно.

– Сколько лет бабушке? – приходит в голову новая мысль.

– Пятьсот или около того, – пожимает плечами Старая Яга.

– Совсем не старая для Яги, правда? – улыбаюсь я: раз бабушка ещё молода, мне не составит труда привести её домой.

– Многие Яги гораздо старше твоей бабушки, это правда, – медленно качает головой Старая Яга. – Но, когда ты станешь Хранителем, ты узнаешь, что сквозь Врата проходят люди любых возрастов.

– Сколько я проживу? – спрашиваю я не задумываясь и тут же понимаю, насколько этот вопрос странный, я ведь даже не жива.

– Никто не знает, надолго ли задержится в этом мире.

– Это понятно. – Я с нетерпением перебиваю её. – Но если я живу в избушке, как Яга, я тоже могу остаться здесь на сотни лет?

Эта мысль и восхищает, и пугает: может, меня ждут столетия, наполненные удивительными приключениями, а может, сотни лет одиночества.

– Вполне возможно. – Старая Яга склоняет голову и улыбается. – Правда, ты не такая, как другие Яги, верно?

– Потому что я мертва? – еле выдавливаю из себя я.

– Что ж, поэтому тоже, – кивает Старая Яга. – Но в большей степени потому, что ты не рождена Ягой. У тебя есть выбор.

– И какой же у меня выбор? – усмехаюсь я. – Существовать я могу только в избушке, так кем же другим я могу быть?

– Смотря кем ты хочешь быть.

– Я-а-а… хочу быть Хранителем, – вру я, краснея и волнуясь.

Не вижу смысла говорить о том, кем бы я хотела быть. Единственное, что мне нужно прямо сейчас, – это узнать, как провести церемонию и соединиться с избушкой, сделать так, чтобы она открыла Врата, и вернуть бабушку домой. Тогда она будет провожать мёртвых, избушка перестанет рушиться, и всё у нас будет в порядке. Даже если у меня есть шанс стать кем-то другим, не Хранителем, я ничего об этом не узнаю, пока не верну бабушку в мир живых.

– На церемонии Соединения, – Старая Яга вроде как изучает фотографию, но сама краем глаза следит за мной, – Яга обещает быть Хранителем своей избушки и Врат столько времени, сколько отпущено ей на земле. Это большой праздник в честь установления связи, которая может длиться сотни, а то и тысячи лет. Ты уверена, что готова к этому?

– Конечно. – Мой голос звучит куда выше, чем должен бы.

Я проглатываю ложку супа и изо всех сил стараюсь казаться спокойной. Уверяю себя, что всё это вовсе не значит, что я окажусь прикованной к своей избушке на ближайшую тысячу лет. Как только я верну бабушку домой, она снова примет на себя обязанности Хранителя.

– Так Врата откроются прямо на церемонии? – спрашиваю я, уставившись в миску с супом.

– Да, – кивает Старая Яга. – Ты должна будешь принести клятву своей избушке и Вратам, призвав звёзды в свидетели. Можешь выучить традиционные слова клятвы, а можешь сказать свои. Ты пообещаешь беречь избушку, охранять Врата и провожать мёртвых, как заведено.

– Я скажу своими словами, – быстро отвечаю я, уверенная, что, если проскочу сквозь Врата, как только они откроются, мне не придётся вообще ничего говорить и тем более давать обещания, которые я не собираюсь выполнять.

– Ты действительно хочешь это сделать? – Брови Старой Яги приподнимаются.

– Конечно. – Я смотрю ей прямо в глаза. – И чем скорее, тем лучше. Можно завтра ночью?

Старая Яга колеблется всего мгновение, а затем разражается громким хохотом:

– Почему бы и нет? Я люблю весёлые пиры, что-то давненько их не было. Где бы тебе хотелось провести церемонию?

– Как это – где?

– Нельзя устраивать церемонию прямо здесь, на рынке. Живые слишком близко. Нам нужно отправиться в какое-то тихое место. – Старая Яга вздыхает, бросая взгляд на балки под потолком. – Жаль, что моя избушка не сможет пойти. Она так любила пиры.

– А вы можете хоть что-то сделать, чтобы она снова могла ходить?

– Боюсь, нет. Старость порой жестока. Хоть это и благословение – жить так долго. – Она посылает воздушный поцелуй в сторону очага. – Ты же переживёшь без меня одну ночку, правда?

Избушка гремит половицами и будто бы глубже зарывается в землю.

– Тогда решено. Итак. Твоя избушка сможет отправиться туда, куда будет нужно?

– Не знаю. Если не очень далеко. – Я прикусываю губу, вспоминая раны на ногах моей избушки. Надеюсь, их можно залечить до завтрашней ночи.

– Я всегда любила степь, – подмигивает Старая Яга. – Но ты можешь выбрать любое место, какое пожелаешь. А я организую встречу.

– Как же? – интересуюсь я.

– Шёпотом через Врата.

– Ого. – Я верчу головой, не понимая, где они могут появиться. – Вы говорили, что избушка отошла от дел, и я думала, что её Врата закрылись навечно.

– Теперь они не больше крошечного окошка. Но его вполне хватает, чтобы разослать шёпот. Я открою Врата, как только ты уйдёшь. – Старая Яга смотрит на меня так пристально, что на секунду я начинаю сомневаться: уж не подозревает ли она, что я хочу пройти сквозь Врата?

– Степь – отличное место, – говорю я, желая сменить тему.

– Что ж, прекрасно, – улыбается Старая Яга.

Тепло обволакивает меня, мозг гудит от мыслей о завтрашнем дне. Соберутся все Яги!

Интересно, со сколькими Ягами я завтра познакомлюсь. От нервного напряжения покалывает кожу. Встречи с людьми могут быть во благо: познакомившись с Бенджамином, я обрела смелость переступить через забор и следовать за своими мечтами. Но бывает и сложно. Познакомившись с Ниной, я приняла несколько крайне эгоистичных решений и из-за них потеряла бабушку. А встреча с Сальмой и Ламьей убедила меня в том, что не все живые так хороши, как мне казалось. Мне следует быть осторожной. Но завтра мне не придётся хитрить, чтобы встретиться с кем-то, с кем нельзя. Я познакомлюсь с Ягами.

Каждый день мечтая познакомиться с живыми, я даже не принимала в расчёт, что есть и другой мир, который я могу узнать получше. Такое чувство, будто вселенная вокруг меня становится шире и шире. Завтра я не только верну бабушку домой, но и узнаю много нового и о Ягах, и о самой себе. Быть может, в будущем меня ждёт уйма возможностей, о которых я и не подозревала.

Колкие слова

Я несусь домой на крыльях надежды, засыпаю и вижу сон, в котором Ба играет на своём аккордеоне, а избушки пляшут под её музыку. Врата открыты, и все мёртвые, которых я не проводила наяву, уплывают к звёздам с улыбками на лицах. Тут моя избушка подпрыгивает, и я вижу её такой же размазанной, как на фотографии Старой Яги. Но вдруг она спотыкается и падает, рана на колене открывается, и из неё на землю хлещет кроваво-красный сок. Просыпаюсь я в холодном поту, дрожа всем телом. Сегодня избушке предстоит скакать до самой степи, но её ноги замотаны бинтами.

Я бреду к входной двери на ватных ногах и выхожу на крыльцо. Балюстрада уже выглядит не так жутко. Балясины кое-где перекручены, однако все, по крайней мере, срослись. Я опускаюсь посмотреть на куриные ноги, и напряжение в теле медленно спадает. Раны зажили. Осталось осмотреть только самые глубокие.

Когда я разматываю бинты, ноги, поскрипывая, выпрямляются. Шрамы есть, но всё не так плохо, как было прошлой ночью.

– Хочешь вечером отправиться на пир? – шепчу я. – Церемония Соединения в степи. Для нас с тобой.

Избушка вытягивается в мою сторону, распахивает окна и таращится на меня. Меня разбирает смех. Первый раз в жизни вижу её такой удивлённой.

– Это «да»? – спрашиваю я. – Ты сможешь добежать туда?

Избушка подрагивает и выпрямляется во весь рост. Никогда не видела её такой решительной, такой мощной – если не обращать внимания на зияющую трещину возле чулана для скелетов.

– Отлично. – Я глажу рукой балюстраду. – Только лучше тебе до вечера спрятать ноги под крыльцо.

Избушка складывает куриные ноги и прячет их под ступени крыльца, а я иду внутрь, чтобы приготовить молоко для Бенджи и кашу для нас с Джеком.

Убирая посуду, я слышу настойчивый стук в дверь. Я замираю: это, должно быть, Сальма. Она ведь говорила, что зайдёт за мной сегодня, а я забыла выстроить вокруг избушки забор. Если бы он стоял на месте, она бы, наверно, остереглась заходить, ведь обычно забор заставляет живых быстрее проходить мимо. Мелькает мысль не открывать, но стук не прекращается, и я решаю открыть и сказать ей, что у меня другие планы на сегодня.

– Доброе утро, – улыбается мне Сальма со ступеней. – Мы с Ламьей идём купить мороженого. Хочешь с нами?

– Нет, спасибо. – Я засовываю руки в карманы и в одном нащупываю список, который написала, когда убеждала избушку отнести меня на рынок. – Мне нужно за другими покупками.

– Я могу помочь, – отвечает Сальма и наклоняется рассмотреть список, который я держу в руке. – Почти всё это продаётся в лавке Али, и я могу попросить его сына доставить все покупки прямо сюда.

Я не знаю, что ответить. Было бы неплохо пополнить припасы и не таскать на себе тяжеленные корзины.

Однако я не могу не думать о том, как жестоки вчера были Сальма и Ламья с мальчишкой на рынке.

– Что-то не так? – Сальма приподнимает одну бровь.

– Тот мальчик, возле лавки твоего отца…

– Рэтти? – прыскает Сальма. – Даже не думай о нём, он не будет нас трогать.

– Нет, дело вовсе не в этом, просто… Тебе не кажется, что ты поступила с ним некрасиво? Не стоило его так толкать.

От удивления у Сальмы отвисает челюсть.

– Я? Некрасиво? Ты просто не знаешь его, Маринка. Он ужасный. Попрошайка и воришка. Это такие люди: если ты стараешься быть с ними добрее, они тебя никогда в покое не оставят. Так что только так с ними и следует поступать. Так уж здесь всё устроено.

Её слова меня не убеждают. Ба была добра ко всем, кто приходил в наш дом. К богатым и бедным, красивым и уродливым, к тем, от кого пахло цветами, и к тем, от кого разило нечистотами. Она всех кормила досыта, всех провожала с одинаковой заботой, и все они исчезали в одних и тех же Вратах.

– Поверь мне. – Сальма берёт меня за руку, и её тепло согревает меня. – Я не была бы так несправедлива к тому, кто этого не заслуживает. И кстати, где новое платье?

– Сегодня я пойду в этом. – Я отнимаю руку и смотрю на свой старенький передник, абсолютно уверенная в себе.

Сальма чуть морщит нос.

– Что ж, оно смотрится на тебе не так уж и плохо. Правда, простенько. О! Знаешь, что будет с ним отлично сочетаться? – Она роется в своей красивой сумке на ремне. – Вот что! – Она протягивает мне деревянную подвеску в форме канарейки, висящую на кожаном ремешке. Крылья, клюв и глаза птицы сделаны из крошечных кусочков меди, вдавленных в дерево. – Забирай, – говорит Сальма, вешая птицу мне на шею. – Тебе она всё равно идёт больше, чем мне.

Я касаюсь пальцами гладкого дерева.

– Спасибо.

– Мне всё ещё неловко, но, кажется, Сальма старается быть милой.

Джек взволнованно ковыляет к нам по полу, перья подрагивают, когти часто стучат по полу. Сальма недоверчиво поглядывает на него и делает шаг назад.

– Давай. – Она тянет меня за руку. – Пойдём, купим всё, что тебе нужно.

С Сальмой проще согласиться, чем спорить, да и мне нужно как следует наполнить кладовку, ведь Старая Яга сказала, что поможет мне приготовить несколько блюд, которые нужно будет захватить с собой на пир.

Сальма ведёт меня через рынок к большой продуктовой лавке, где торгуется со старым бородачом, пока я пью сладкий мятный чай, который подаёт мне один из его работников.

– Готово, – объявляет она с улыбкой. – Сын Али всё тебе доставит сегодня к вечеру. Тогда и расплатишься с ним.

– И всё? – радуюсь я.

В прошлый раз, когда мы с бабушкой приходили сюда, нам пришлось возвращаться за покупками несколько раз, и каждый раз мы тащили за собой корзины, доверху наполненные банками. Сальма же сделала это так просто!

– И всё! Пойдём найдём Ламью и купим мороженого.

Воздух жаркий и влажный, солнце стоит высоко в небе. Было бы неплохо полакомиться мороженым, да и угостить Сальму в благодарность за помощь с покупками кажется мне правильным решением.

Мы забираем Ламью из лавки Айи и бродим по рынку, наслаждаясь мороженым. Я всего пару раз в жизни ела мороженое, а то, которое выбрала сегодня, – лимонное – и вовсе пробую впервые. Оно такое вкусное и освежающее – как прохладный летний ветерок.

На рынке кипит жизнь, повсюду буйство красок. Над прилавками хлопает ткань навесов, по утоптанному грунту цокают ослы и грохочут колёса телег. Где-то вдалеке поёт бамбуковая флейта и слышен смех живых. Сальма и Ламья широко улыбаются, и моё сердце радостно бьётся от надежды, что я в них ошиблась. Может, я неправильно поняла то, что они говорили и делали; может, в конце концов, они вовсе не злые и не жестокие.

Мы подходим к высокой круглой башне с крышей-куполом на краю рынка, поднимаемся по лестнице на самую её вершину, усаживаемся в тени и изучаем лавки. Над ними раскинулось лоскутное одеяло навесов, и всё же Ламья без труда находит лавку отца Сальмы и Айи и даже указывает на дом Старой Яги, что виднеется из-за её лотка с настойкой «Трость».

– Жутковато, правда? – морщится Ламья. – Такой старый, тёмный и гнилой!

Сердцу тяжело в груди, я встаю, чтобы успеть уйти до того, как Ламья снова заведёт разговор о Старой Яге. Не хочу, чтобы её колкие, язвительные слова испортили мой последний день здесь. Не знаю, когда я снова попаду на рынок после сегодняшнего вечера.

– Дом Маринки похож на старухин. – Сальма облизывает своё мороженое и поворачивается, чтобы найти мою избушку, но, к счастью, она скрыта от глаз длинным красным зданием, обвешанным коврами.

– Правда? – Ламья отстраняется от меня, затем мотает головой и начинает смеяться. – Да нет, дом Маринки не может быть таким же уродливым.

– Нет, может, – кивает Сальма. Она продолжает как ни в чём не бывало облизывать своё мороженое, не замечая, что каждое её слово бьёт меня, как тяжёлый булыжник. – Разве не так, Маринка?

– Они не уродливые, ни мой дом, ни её! – огрызаюсь я, моя шея пылает. – Вы обе не знаете, о чём говорите! – Мой голос всё громче, а лицо – краснее. Я хотела бы замолчать, но в голове будто прорвало плотину, и слова льются сами собой. – Вы понятия не имеете о том, что красиво, а что нет. Вы пышете злобой. Вы обе жестокие!

Сальма хлопает глазами от удивления:

– Но я была добра к тебе!

– Ничего подобного! – ору я, срывая с шеи подвеску и швыряя её к ногам Сальмы. – Ты пыталась сделать из меня совсем другого человека!

– Я всего лишь помогла тебе купить новое платье, – морщится Сальма, по-прежнему не понимая, что со мной. – Думала, оно тебе понравилось.

У меня перехватывает дыхание, когда я понимаю, что не во всём здесь виновата Сальма. Это я хотела стать кем-то другим. Я хотела жить, как Сальма. Вот и соглашалась, не задумываясь, со всем, что она предлагала. Была бы я сильнее, я бы заступилась за Джека и за Старую Ягу, когда Ламья говорила обидные слова. Да и за мальчика на рынке заступилась бы.

Ламья тем временем задирает подбородок и смотрит на меня сверху вниз.

– Сальма пыталась помочь тебе стать похожей на нормальную девчонку, а не на уродливую ведьмину дочку.

– Я не ведьма! – Кулаки сжимаются, в глазах загораются злые огоньки.

Ламья смеётся, но это не настоящий, не добрый смех. От него у меня по коже разбегаются мурашки.

– Ламья просто шутит. – Сальма протягивает ко мне руку. – А я просто сказала, что твой дом похож на старухин. Это же правда. Пойдём вместе, пусть и Ламья посмотрит. Тогда она увидит, что ничего жуткого в твоём доме нет, хоть он и выглядит странновато.

– Держитесь подальше от моего дома!

Слова сами срываются с губ, я и представить не могла, что скажу такое. Но как представлю себе, что злые девчонки будут ошиваться возле моей избушки, оценивающе осматривать её и отпускать едкие комментарии, – нет, это уж слишком. Ба была права. Избушку надо защищать от живых.

– И от меня держитесь подальше!

Я сбегаю вниз по винтовой лестнице, в голове будто сгущаются грозовые тучи. Вселенная вокруг меня становится не только больше, но и темнее. И теперь, когда бабушки нет рядом, а моя избушка трещит по швам, я не представляю, куда мне пойти, чтобы укрыться от этой пугающей темноты.

Проблеск света

Ноги сами несут меня к дому Старой Яги, я вся сжимаюсь, чтобы сдержать рыдания. Дверь открывается передо мной, но хозяйки нигде не видно. Я падаю на стул возле очага, закрываю глаза, жадно вдыхаю запах борща и представляю себе, что я дома, с бабушкой.

Скрипит дверь, и входит Старая Яга, в тяжёлых кожаных перчатках и толстых стеклянных очках на лбу.

– Маринка, с тобой всё в порядке?

Я удивлённо смотрю на неё, не понимая, почему она так странно одета.

– Да. Просто… – Слова застревают в горле, я не знаю, с чего начать. По щеке сбегает слеза, и я вытираю её тыльной стороной ладони.

– Неужели ты снова была с этими двумя девчонками?

Я киваю и всхлипываю:

– Больше никогда. Ненавижу живых.

– Правда? – Старая Яга стягивает перчатки и ставит на огонь чайник. – Почему же?

– Потому что они ненавидят нас, – с горечью в голосе отвечаю я.

– Не думаю. Девочки, с которыми ты общалась, просто молодые и глупые. Наверно, многого не понимают и многого боятся. Но не все живые одинаковы. У меня, например, немало добрых и мудрых друзей среди живых.

– У вас есть друзья-живые? – Я вытягиваюсь в струну, уставившись на неё; спину покалывает. – Но Ягам не позволено дружить с живыми!

– Вообще-то да, поэтому буду признательна, если ты никому об этом не расскажешь. Но мне нравятся живые. Потому-то я и решила поселиться прямо на рынке, когда моя избушка отошла от дел.

Я смотрю на неё с разинутым ртом.

– Но Ба говорила, что Яга должна защищать свою избушку и Врата. Говорила, что мы должны остерегаться живых.

– И была абсолютно права. – Старая Яга разливает чай и кивком приглашает меня к столу. – Я не раз попадала в переделки, заговорив с живыми.

– Так зачем же вы это делаете?

– Затем же, зачем и ты, я думаю.

Я не свожу глаз со своей чашки. Кажется, Старая Яга так довольна своей жизнью! Вряд ли она общается с живыми, потому что хочет стать одной из них и сбежать от своей судьбы и одиночества. Но я не могу озвучить свою мысль, ведь я должна убедить Старую Ягу в том, что хочу стать следующим Хранителем.

– Теперь я понимаю, что дружба с живыми того не стоит, – уверенно говорю я. – Уж лучше никаких друзей, чем такие, как Сальма и Ламья.

– Эти девчонки и впрямь бывают жестоки, – соглашается Старая Яга. – И всё же не спеши ставить крест на живых. Поверь, в этом мире больше хороших людей, чем плохих. Просто нужно быть осторожнее и с умом выбирать себе друзей.

– Не нужны мне друзья. – Горькие слова сами срываются с губ. – Да и нет смысла заводить с кем-то дружбу, когда твой дом всё время перебегает с места на место.

– Слова настоящей Яги. – Старая Яга отпивает глоток чая и улыбается мне.

Я неловко ёрзаю на стуле.

– Мы можем начать готовиться к церемонии? Вы сказали, что поможете мне со сборами.

– Этим-то я и занималась, когда ты пришла. – Глаза Старой Яги загораются. – Только я готовлю кое-что поинтереснее, чем борщ. Пойдём, посмотришь.

Я иду за ней к двери, из которой она появилась немногим ранее. Странные химические запахи щекочут мне нос, а я с благоговением оглядываю стены комнаты, в которой мы оказались. Одну её сторону заполняют огромные медные горшки и трубы. На месте их прочно удерживают растущие вокруг стволы, корни и лозы.

Другая часть комнаты отдана под длинный деревянный стол. Прямо над ним избушка сотворила полки, заставленные всевозможными склянками, горлышки которых оплетены стеклянными завитками.

– Разве не чудо? – Старая Яга с гордостью оглядывает комнату. – Избушка сотворила для меня эту лабораторию больше восьми сотен лет назад, и она так крепко держит каждую колбочку и пробирку, что здесь ни разу ничего не разбилось и не сломалось. Даже когда избушка галопом скакала по степям. Или когда переворачивалась вверх тормашками на потеху гостям. – Старая Яга подмигивает мне.

– Для чего же всё это? – восхищённо шепчу я, изучая всё вокруг широко распахнутыми глазами.

Начищенная медная посуда сияет так ярко, что на неё больно смотреть; я поворачиваюсь к полкам и разглядываю бутылки и склянки, наполненные порошками, гранулами и жидкостями всех мыслимых и немыслимых цветов.

– Это всё для приготовления настойки «Трость». – Старая Яга указывает на половину комнаты с горшками, а затем на ту, где стоит стол. – А это – для разных экспериментов и изобретений. Прямо сейчас я готовлю фейерверк.

– Фейерверк?

По всему телу пробегает лёгкая дрожь, и я начинаю рассматривать всё, что лежит на столе, ещё внимательнее. Круглые бумажные шарики, напоминающие луковицы, аккуратно разложены по столу, из каждой свисает ниточка. Одна из луковиц открыта, и внутри я вижу какой-то чёрный порошок и завитушки из бумаги.

– Это на сегодня, – улыбается Старая Яга. – Хочешь помочь?

– Конечно, – киваю я, мои пальцы чуть дрожат.

Когда я натягиваю перчатки и очки, которые выдаёт мне Старая Яга, ни одной мысли о Сальме и Ламье не остаётся у меня в голове. Я подхожу к столу.

– Можешь заняться звёздами. – Старая Яга постукивает по полке, и с неё спускается лоза, которая подносит ко мне подставку, полную разноцветных порошков. – Вот это придаст нашему фейерверку цвет.

Старая Яга одну за другой достаёт из подставки склянки, называя состав порошков внутри них и объясняя, каким цветом загорится каждый: хлорид бария – бледно-зелёным, хлорид кальция – оранжевым, а нитрат натрия – жёлтым. Потом она рассказывает, что получится, если смешать разные цвета: например, смешав карбонат стронция, который горит красным, с хлоридом меди, который горит синим, я могу получить фиолетовые вспышки. Наконец Старая Яга показывает, сколько порошка нужно положить в каждый заряд, и оставляет это дело мне.

Я делаю маленькие звёзды на одном конце стола, а Старая Яга чем-то занята на другом. Сначала я кладу в каждый заряд только один порошок, но затем начинаю добавлять побольше то одного, то другого, представляя, какими изумительными красками будет расцвечено небо этой ночью.

Старая Яга раскладывает мои звёзды по бумажным луковицам, с вдохновением рассказывая мне о каждом слое и о том, что получается из всей смеси. Она успевает объяснить мне, что луковицы на самом деле называют воздушной оболочкой, что есть подъёмный заряд, который поднимает луковицу в небо, есть взрывной, который вызывает сам взрыв, и есть предохранитель, который отвечает за то, чтобы взрывы происходили на определённой высоте.

– Где вы научились всему этому? – спрашиваю я, когда она на секунду замолкает, чтобы перевести дух.

– У живых! Вот почему я общаюсь с ними – чтобы узнать что-то новое и о мире, и о себе. У меня всегда были друзья-живые, первого друга я нашла ещё в степях, когда была примерно твоего возраста. Это был темноволосый мальчик, из кочевников. Он восхитил меня волшебными трюками. – Старая Яга шевелит в воздухе пальцами и неожиданно достаёт из ниоткуда блестящую золотую монету. – А вот создавать фейерверки я научилась куда позже, у мастера Цзяо на Востоке. Я всегда интересовалась химией, хотя тогда, не одно столетие назад, и науки-то такой не было. Я постигала алхимию с учёными и монахами из разных стран. В те дни нам так мало было известно о химии, что мы и впрямь верили, что можем сделать золото из яичной скорлупы и навоза. Ты не представляешь, какой запах здесь стоял, когда мы проводили свои научные эксперименты. – Старая Яга смеётся, её глаза блестят. – С тех пор наука шагнула далеко вперёд. Я училась у многих великих химиков: Бойля, Лавуазье, Розалинд Франклин. – Она вздыхает. – Кажется, только вчера я занималась с Менделеевым, а ведь с тех пор прошёл целый век.

– Сколько же вам лет? – спрашиваю я.

– Бабушка разве не говорила тебе, что задавать такие вопросы Старейшинам – это дурной тон? – Старая Яга смотрит с укоризной, но всё ещё улыбается, так что, думаю, она шутит.

– Простите, – краснею я. – Ба говорила, что вы из Древних Старейшин, но я никогда не задумывалась о том, что это значит. Думала, вы просто старше, мудрее, ну и тому подобное.

– Старше – это точно. Древние старейшины – это Яги, которые прожили более тысячи лет. Но с возрастом не всегда приходит мудрость, и мне хотелось бы верить, что за свои годы я кое-чему успела научиться.

– Например, химии?

Старая Яга кивает:

– У тебя должны быть и другие занятия, кроме как проводы. Твоя бабушка вот очень любила музыку, не так ли?