Избушка на курьих ножках Успенский Глеб

Церемония соединения

Старая Яга высовывается в окно и взвизгивает от восторга:

– Я уже и забыла, как это здорово – оказаться в избушке, которая несётся во всю прыть!

Она втягивает голову обратно, её волосы взлохматил ветер, а сама она сияет. С потолка к ней опускаются две виноградные лозы и сплетаются в гамак.

– О, спасибо тебе, милая.

– Милая? – Я вскидываю бровь.

– Конечно. – Старая Яга удобно устраивается на ложе. – Твоя избушка – милейшая барышня.

– Откуда вы знаете? – удивляюсь я: никогда раньше не задумывалась о том, «она» моя избушка или «он».

– Просто чувствую. Гляди! – Её рука взлетает и указывает на что-то, виднеющееся на горизонте.

Небольшое пятно, едва заметное в лунном свете, увеличивается с каждой секундой. Джек расхаживает по подоконнику и тоже смотрит на него. Я подхожу ближе к окну и щурюсь, чтобы разглядеть непонятный размытый предмет.

– Это же другая избушка!

– О, да это старина Онекин! Сто лет его не видела… Да нет, пожалуй, уже все двести прошли. – Старая Яга кладёт руку себе на грудь и широко улыбается.

Вторая избушка всё ближе, и вот она уже поравнялась с нашей. Моё сердце бьётся ещё сильнее, откликаясь на топот двух пар куриных ног.

Из окна второй избушки нам машет старик в ярко-жёлтом котелке.

– Приветствую, Яга Татьяна! – кричит он. – Ты ещё больше похорошела с тех пор, как мы виделись последний раз.

Старая Яга смеётся и машет ему платком:

– Что ж, спасибо, Яга Онекин. Ты тоже хоть куда! Отличная выдалась ночка для пира!

– И правда. – Яга Онекин поднимает глаза на висящую в небе луну: она огромная, яркая и полная. – Ну что, наперегонки?

Его избушка вырывается вперёд, поднимая клубы пыли, которые летят нам в окно. Джек громко вопит и хлопает меня по плечу.

– И ты стерпишь это, избушка? – Старая Яга крепче цепляется за виноградную лозу, и наша избушка набирает скорость.

Я спотыкаюсь и хватаюсь за подоконник, чтобы не упасть. Избушка скачет во всю прыть, как никогда раньше. Пейзажи за окном меняются в мгновение ока, сливаясь в одну размазанную картину. Волнение пронизывает меня, и я кричу в хлещущий из окна воздух:

– Быстрее! Давай, избушка! Ты можешь! Быстрее! Быстрее!

Джек вторит моим крикам, высоко задирая клюв и хлопая крыльями.

Избушка барабанит ногами всё сильнее и быстрее, и вот мы уже снова бежим вровень с избушкой Онекина. Он улыбается и приподнимает шляпу, когда мы обгоняем его. Старая Яга кивает ему в ответ. Я прыгаю от счастья.

– Я знала, что ты сможешь, избушка! – Я победно хлопаю по подоконнику.

Старая Яга смеётся и поудобнее укладывается в гамаке.

– Так это ваше имя? – спрашиваю я. – Татьяна?

– Да, Яга Маринка. – Старая Яга протягивает мне руку. – Меня зовут Яга Татьяна. Рада познакомиться.

Я пожимаю ей руку и краснею. И как мне раньше не пришло в голову спросить её имя?

– Вы знаете всех, кто соберётся на пиру сегодня ночью?

– Да. Они все приходят на рынок за моей настойкой. Потому-то я и делаю её, – подмигивает она. – Мне нравится заводить друзей. Даже если они приходят и уходят.

На горизонте появляются всё новые избушки, пыль от них стоит столбом. Воздух сотрясает топот множества куриных ног, и я содрогаюсь.

– Никогда раньше не видела столько избушек сразу!

– Сбор избушек – и впрямь поразительное зрелище, – вздыхает Старая Яга. – Жаль, что это случается так редко.

– Почему же Яги не собираются чаще? – Я задаю вопрос, но, кажется, и сама уже знаю ответ.

– Наш долг – защищать избушки и Врата от живых. Такие сборища привлекают слишком уж много внимания. – Старая Яга отмахивается от собственных слов, как от назойливой мухи, и смотрит на меня краем глаза. – Мне самой хотелось бы, чтобы мы встречались чаще. Жизнь Яги – это привычка к одиночеству.

– Не совсем. – Я лгу, чтобы она вдруг не подумала, будто я не готова к церемонии. – Мы каждую ночь пируем с мёртвыми.

– Это правда, – кивает Стара Яга. – Я всегда любила пиры перед проводами. Но дождись сегодняшней церемонии. Ничего подобного ты раньше не видела. Кстати, пора бы мне уже приодеться.

Она спрыгивает с гамака и открывает здоровенный чемодан, который принесла с собой. Он прямо-таки ломится от одежды. Она копается в вещах, путаясь в оборках огромного пышного платья, и вытаскивает ещё одно, маленькое, сделанное будто бы из одних только кисточек.

– Никогда не умела упаковывать вещи. – На пол летят меховая шапка, кружевной воротник и боа из перьев, а за ними небольшая сумка, украшенная перламутром, переливающимся всеми оттенками морской воды. – Я думала, может, ты захочешь приодеться, но не была уверена, что именно тебе приглянется. – Старая Яга достаёт мятый пучок накладных волос синего цвета и начинает смеяться. – Думаю, это давненько вышло из моды. Пора мне, пожалуй, навести порядок у себя в шкафах.

– Я прекрасно себя чувствую и в этом. – Я аккуратно разглаживаю своё скромное шерстяное платье, хотя с интересом поглядываю на содержимое её чемодана.

– Лишь бы тебе было комфортно. – Старая Яга уходит с длинной чёрной юбкой и белой блузкой, расшитой цветами. – Но не стесняйся, посмотри, пока я переодеваюсь, – может, тебе что понравится.

В её чемодане перемешались такие интересные ткани и модели, что мне хочется угадывать, из каких они земель и эпох. Почти на самом дне я нахожу чёрное бархатное платье с каймой из разноцветных черепов и цветов. Оно кажется тёплым и мягким, но при этом ткань достаточно плотная, а рисунок так напоминает о бабушке.

– Оно отлично на тебе смотрится. – Старая Яга улыбается, когда видит меня в этом платье. – Сегодня будет весело. – Она запрыгивает обратно в гамак и смотрит в окно. – И не важно, отважишься ты на соединение или нет.

– Что вы имеете в виду? Конечно, отважусь, – твёрдо заявляю я.

– Я просто хочу сказать, что ничего страшного не случится, даже если ты передумаешь. Соединение – это очень важный шаг, особенно для таких, как ты…

– Вы хотите сказать, мёртвых? – По шее пробегает холодок.

– Я хочу сказать, молодых, – мягко отвечает Старая Яга.

– Простите, – смущённо бормочу я; от стыда, что говорила с ней так резко, кровь приливает к моим щекам.

Я поворачиваюсь к окну в раздумьях о сегодняшней ночи: церемония, проход сквозь Врата, путь к звёздам. Раз я мертва, значит, я поплыву над чёрным океаном и стеклянными горами. Потом я отыщу бабушку и отнесу её домой, как несла меня она, когда я была ещё ребёнком.

– Я уверена, что пройду обряд. Я не передумаю.

Звук топота куриных ног меняется, отдаёт глухим эхом.

– Степь, – шепчет Старая Яга, её глаза блестят. – Как я рада вернуться. Всегда считала это место своим родным домом.

Луга, светящиеся серебром в лунном свете, простираются до самого горизонта. Куриные ноги топают по земле, и от неё поднимается свежий запах дождя. Вдали виднеются очертания невысоких гор и чернеет силуэт леса.

Приближаясь к полосе деревьев, избушка замедляет шаг и переходит на галоп, как и все остальные избушки. Чем ближе мы к деревьям, тем лучше я слышу бой барабанов, который приносит ветер. Кажется, звуки окрыляют меня, я будто стала легче и выше. Джек усаживается на подоконник и с нетерпением смотрит в ночь сияющими глазами.

Я вижу огромное сборище на краю леса и чувствую покалывание во всём теле. Даже представить себе не могла ничего подобного. Огромный забор из костей светится рыжим цветом тысячи черепов. Десятки избушек пляшут под музыку, которая льётся из открытых дверей и окон. Несколько старых избушек сидят скрестив ноги и наблюдают за тем, как молодые избушки гоняют по траве кожаный мяч размером с корову.

Из моего чулана вырываются кости и несутся занять место в заборе рядом с другими. А бедренные и берцовые кости складываются в странного вида тележку, которая неуклюже гремит над верхушкой забора.

– Обязательно прокатись, это весело. – Старая Яга выводит меня на крыльцо. – Ой, подожди минутку, у меня твоя вещь. Ты обронила его возле моей лавки несколько ночей назад. – С этими словами она достаёт из кармана бабушкин платок, тот самый, с черепами и цветами, и завязывает его у меня под подбородком. – Вот так. – Она спускается со мной по ступеням и указывает на лужу на влажной земле. – А сейчас что ты видишь?

Я вглядываюсь в воду и вижу, как мои волосы выбиваются из-под бабушкиного платка.

– Своё отражение! – Я наклоняюсь ближе к поверхности воды. – Я вылитая Яга.

– Почти, – коротко посмеивается Старая Яга. – Что ж, увидимся на церемонии.

Я подхожу к жужжащей от нетерпения толпе, и ещё до того, как я успеваю разобраться, что к чему, меня плотным кольцом окружают Старейшины. Они пожимают мне руки и хлопают по спине.

– Я Яга Анна…

– Яга Дмитрий…

– Приятно познакомиться…

– Чудесная ночь для соединения…

– Какая великолепная избушка…

– Яга Елена! Скорее иди сюда, познакомься с Ягой Маринкой.

К нам подбегает совсем молодая девчушка, и моё лицо расплывается в улыбке. Никогда ещё мне не доводилось встречать Ягу своего возраста.

– Привет, Яга Маринка. Поздравляю с соединением. – Яга Елена улыбается мне, как старой знакомой, берёт меня под руку и уводит от Старейшин. – Пойдём покатаемся на костяной карусели?

Я следую за взглядом Яги Елены и вижу ещё несколько костяных тележек, которые гремят на вершине забора. Яга Елена ведёт меня туда, где забор чуть ниже, и одна из тележек опускается прямо к нашим ногам. Мы забираемся в неё, садимся на сиденья из тазовых костей и откидываемся на спинки из лопаток. Мой желудок сжимается, когда тележка взмывает обратно к вершине забора, где дорожка из костей ныряет то вверх, то вниз, образуя большое кольцо вокруг всех избушек.

Джек порхает над нами, пока мы несёмся вперёд, держась друг за друга на безумных подъёмах и отчаянно визжа на головокружительных спусках. Всё вокруг превращается в водоворот ярких огней, смеха и звёзд, и от этой бешеной кутерьмы у меня темнеет в глазах. Когда тележка наконец останавливается, я выхожу из неё на ватных ногах и с улыбкой во весь рот.

Яги повсюду: расставляют угощения на длинных столах и тараторят так быстро, что у меня голова кругом. Все очень приветливы. Улыбаются, сыплют комплиментами мне и моей избушке, кормят Джека прямо с рук. Некоторые рассказывают, как познакомились с моей бабушкой, вспоминают, какой замечательной она была. Я улыбаюсь им в ответ, оберегая свой секрет. Ба ушла не насовсем, скоро я верну её домой.

За этот вечер я встретила столько Яг, но ни с одной не успела толком познакомиться. Они убегают танцевать, растворяясь в толпе, как мёртвые в темноте Врат, но скулы у меня уже болят от улыбки: я рада, что все они рядом, такие же Яги, как я. Ну, почти как я. Я не вписываюсь ни в мир живых, ни в мир мёртвых, но здесь, думаю, всё сложилось бы, будь у меня побольше времени. Жаль, что праздник не продлится долго. Татьяна была права: Ягам стоит встречаться почаще. Интересно, сможем ли мы собрать ещё одну такую встречу, когда Ба вернётся?

– Смотри! – Яга Елена тянет меня за руку. – Твою избушку украсили.

Я оборачиваюсь и вижу свою избушку, освещённую свечами в черепах, свисающих с крыши, и обвешанную гирляндами из крупных алых цветов. Она такая нарядная, что меня переполняет гордость.

– Ты волнуешься из-за соединения? – спрашивает Яга Елена.

Я киваю, все мои нервы как будто наэлектризованы.

– А ты проходила через такую церемонию?

– Что ты, нет, – отмахивается Яга Елена. – Я живу с мамой, Ягой Валентиной. Я и не думаю становиться Хранителем, пока мне не стукнет как минимум пятьдесят. А может, и все сто. Ты смелая, раз отважилась на этот обряд в таком возрасте.

Но это неправда: я вовсе не считаю себя смелой. Я холодею, неуверенность переполняет меня. Мысль о том, что я сбегу от гостей, от шума и света церемонии во мрак Врат, вызывает у меня дрожь.

Возле меня появляется Старая Яга, у неё в руках несколько толстых металлических труб. Яга Онекин рядом с ней, несёт большой ящик, в котором хранятся сделанные нами фейерверки.

– Хочешь зажечь первые заряды? – спрашивает Старая Яга с улыбкой.

– С удовольствием, – киваю я. – Но как же Бенджи и Джек? Они не испугаются?

– Кто такой Бенджи? – спрашивает Яга Елена.

– Мой барашек. Он в домике на заднем крыльце.

– Если хочешь, я побуду с ними, пока ты запускаешь салют, – предлагает девочка.

– Спасибо большое.

Я показываю Яге Елене, где прячется Бенджи, закутанный в одеяла, почёсываю его и Джека на прощание, зная, что вот-вот брошу их. В глазах стоят слёзы, но я стараюсь проморгать их, убеждая себя, что уход сквозь Врата того стоит. Я вернусь очень скоро и приведу бабушку.

Сотни гостей собрались возле переднего крыльца моей избушки, их лица сияют в свете свечей в черепах. Старая Яга отводит меня в сторону и показывает, как обращаться с трубами (она называет их пушками), чтобы отправить в небо наши звёзды.

Яга Онекин помогает мне поджечь первые пять фитилей, мы отбегаем к крыльцу и смотрим, как гигантские красные, зелёные, золотые, синие и фиолетовые одуванчики разлетаются по тёмному небу. Толпа восторженно вопит, и, когда последние светящиеся брызги достигают поверхности земли, я чувствую, как меня овевают знакомые запахи и тепло моей родной избушки.

Пять Древних старейшин собрались в комнате, встали вокруг того места, где всегда появлялись Врата, и что-то громко и радостно поют на языке мёртвых. Яги заполняют комнату, и она оживает. Все хлопают, отбивают ногами ритм и пританцовывают, передавая друг другу тарелки с угощениями и стаканы, наполненные квасом. Сама избушка покачивается в такт музыке, а очаг улыбается мне с довольным видом.

Ожерелье из крошечных белых цветов падает мне на шею, я поднимаю глаза и вижу усыпанные цветами лозы, которые обвивают всё вокруг. Они свисают с потолочных балок, сползают по стенам, укрывают мебель. Яги подталкивают меня к Вратам, и, когда я делаю шаг, виноградные плети с нежностью обвивают меня, накрепко связывая с избушкой. Я чувствую её радость, внутри становится тепло.

– Помни, Маринка, ты не обязана делать это, – шепчет Старая Яга мне на ухо. – Ничего страшного, если ты передумала.

Я прохожу мимо неё и позволяю себе утонуть в сладковатом аромате цветов. Вот я уже у самых Врат, шелковистые лепестки цветов и мягкие стебли обвивают мои руки и лицо. Древние старейшины оборачиваются ко мне и запевают другую песню. Она медленная и торжественная. Я пытаюсь разобрать слова, но никак не могу сосредоточиться. Сердце бешено колотится в груди.

Песня становится всё тише и под конец звучит едва слышно, как шёпот. Думаю, в ней поётся о красоте Великого цикла и чести быть Хранителем. Я стараюсь освободить руки из объятий лозы и дышать спокойнее.

Яги собираются вокруг меня, умиротворённые и тихие, их рты приоткрыты в ожидании действа. Через трубу в комнату проникает сквозняк, и свечи подрагивают от дуновения ветерка.

– Дом Яги! – Один из старейшин кричит так громко, что я вздрагиваю. – Открой свои Врата, чтобы Яга Маринка могла дать тебе клятву, призвав в свидетели звёзды.

Вот оно. Сейчас откроются Врата, всего несколько шагов – и я наконец приведу бабушку домой. Я снова буду в безопасности, и в стенах избушки не появятся новые трещины. Мёртвые, которых не проводили как должно, не растают, а Великий цикл снова обретёт равновесие. Всё, что пугало и мучило меня с того дня, как Ба ушла, исчезнет, стоит мне только прижаться к её груди; она обнимет меня, и всё снова будет хорошо. Избушка исцелится, Ба продолжит провожать мёртвых, а я смогу сама распоряжаться своим будущим.

Я жадно вдыхаю полной грудью. И, как только появляется чёрный прямоугольник Врат, я бегу к нему со всех ног и прыгаю.

Темнота

Всё вокруг замедляется, когда Врата затягивают меня. Усыпанные цветами лозы ломаются и падают мне под ноги. Яги стоят вокруг меня, раскрыв рты, и взволнованно глотают воздух. Некоторые хватаются за голову. Отовсюду на меня смотрят удивлённые глаза, в зрачках отражается свет, падающий откуда-то из пустоты Врат. Воздух свистит у меня в ушах, тёмный океан тянет меня вниз. Я складываю руки на груди, ожидая, что вот-вот холодный поток затянет мою шею, голову…

Но тут мне в спину впиваются когти, кто-то хватает меня за руку, и жуткая боль от удара об пол пронзает мою голову. Меня поглощает темнота и пустота, и только приглушённый звук балалайки, наигрывающей мою любимую колыбельную, нет-нет и нарушает тишину.

Распахнув глаза, я вижу склоняющиеся ко мне расплывчатые лица, на них написано беспокойство. Я зажмуриваюсь, и горячая слеза отчаяния катитя к моему уху. Вот бы мне прямо сейчас провалиться сквозь землю.

Надо мной слышится шёпот Яг:

– С ней всё в порядке?

– Что это было?

– Кажется, она пыталась прыгнуть во Врата.

– Зачем ей это делать?

– Как странно!

– Праздник окончен?

Почему нельзя захлопнуть уши так же, как веки? Не хочу ни видеть, ни слышать их. В голове пульсирует боль, на спине саднит царапина, которую оставил Джек, а рука, похоже, вывихнута. Но что хуже всего, так это ноющее, жгучее осознание, что все Яги смотрят на меня и только обо мне и говорят.

– Она очнулась?

– Перенести её?

– Маринка!

– Ты в порядке?

– С ней всё будет нормально. – Я слышу голос Старой Яги прямо над собой и чувствую, как её рука ложится мне на лоб.

– Давайте-ка освободим им место. – Голос Яги Онекина заглушает остальные, и я мысленно благодарю его, когда он выводит всех из комнаты.

Лёгкие сводит, и я понимаю, что всё это время не дышала. Я поворачиваюсь на бок, спиной к Старой Яге, и смотрю туда, где только что были Врата. Их там нет. Я знала: так и будет, и всё же не могу сдержать слёз. Они льются по щекам, во мне закипает злость.

– Почему? – реву я срывающимся голосом, но тут боль пронзает мою голову, и я сжимаюсь в комок.

– Отнесёшь Маринку в её комнату? – спрашивает Старая Яга, прикладывая что-то холодное к моему лбу. – Ты сильно ударилась. Но скоро всё пройдёт. Просто постарайся немного отдохнуть.

Над моим лицом мелькает жёлтая шляпа-котелок Яги Онекина, его руки проскальзывают подо мной и поднимают в воздух. Перед глазами плывут тёмные пятна, всё тело немеет.

Старая Яга и Онекин шепчутся о чём-то у меня под дверью, а затем повисает тишина.

Джек садится на спинку кровати и трётся клювом о моё ухо. Я отворачиваюсь от него, кровь стучит в висках. Я была так близка к цели. Я могла вернуть бабушку. Если бы только…

Я проваливаюсь в беспокойный сон. Подо мной барабанят куриные ноги, избушка ритмично скачет куда-то. Я хочу её остановить, но не могу издать ни звука. Я пытаюсь пошевелиться, но кажется, что простыни превратились в верёвки, а кровать – в клетку.

Наконец избушка замедляет шаг и опускается на землю. Она продолжает крениться, и я скатываюсь с кровати. Я не успеваю спохватиться и плюхаюсь, а половицы выталкивают меня к входной двери.

– Что происходит? – хриплю я, пытаясь встать на ноги.

Входная дверь распахивается, я выскальзываю на крыльцо, бьюсь о каждую ступеньку, пока не приземляюсь наконец на твёрдую иссохшуюся землю. Я часто моргаю, мир перед глазами бешено кружится. Мы снова оказались на рынке.

– Что происходит? – повторяю я. – Избушка! Ты что делаешь?

Избушка приподнимается и поворачивается ко мне задом.

– Избушка недовольна тобой. – Старая Яга помогает мне подняться на ноги.

– Но почему? – Мой голос звучит как-то плаксиво, я откашливаюсь и продолжаю: – Чем же это она недовольна?

На сей раз выходит зло. Я в отчаянии пинаю ногой заднее крыльцо, и избушка отстраняется от меня.

– Довольно. – Старая Яга крепко хватает меня за локоть. – Избушка устала. Сегодня она прошла немало вёрст. Завтра поговорите.

Я позволяю Старой Яге увести меня по тёмным и пустым улочкам рынка в её лавку. Мы проходим мимо черепов и бесконечных рядов бутылок. Козырёк над дверью избушки Старой Яги встречает нас улыбкой. В комнате тепло, пахнет фейерверком и борщом. Я падаю на стул возле огня. Мой разум затуманен, а голова побаливает.

– Почему избушка так недовольна мной? – снова спрашиваю я Старую Ягу, когда она подаёт мне кружку горячего какао. – Не понимаю.

– Кому же понравится, когда его обманывают? – Старая Яга усаживается напротив меня. – Избушка думала, что ты хочешь связать себя с ней навеки, а ты всего лишь хотела пройти сквозь Врата.

– Я хотела вернуть бабушку домой. – От гнева жжёт глаза, а голос становится всё выше. – Почему избушка не понимает этого? Почему Джек не понимает? А вы? Что вам всем за дело до меня? Я могла бы вернуть бабушку, если бы вы все не вмешивались! – Я в упор смотрю на Старую Ягу и глотаю воздух такими короткими вздохами, что сводит лёгкие.

– Мы вмешались, потому что беспокоимся о тебе. Проходить сквозь Врата опасно. Можно никогда не вернуться.

– Но риск того стоил! – кричу я. – Я бы сделала что угодно, только бы вернуть бабушку домой! В конце концов, это моё решение, вы не имели никакого права!

– Твоей бабушки больше нет, – тихо говорит Старая Яга.

– Неправда! – выкрикиваю я и вскакиваю на ноги.

Голова кружится, я роняю кружку, и она разбивается об пол. Я смотрю на свои руки и через них вижу осколки чашки и пролитое какао. Всё моё тело расплывается, и на мгновение я ощущаю себя невесомой, как утренний туман. Затем я снова обретаю форму, и мои лёгкие наполняются воздухом.

– Маринка, сядь, пожалуйста. – Старая Яга протягивает руку, но я отшатываюсь от неё и уверенно иду к двери. Открыв её, я срываюсь с места и бегу что есть сил через рынок.

На улице холодно и темно, но тьма уже рассеивается, скоро рассвет. Несколько торговцев уже выставляют свой товар, потирая руки и выдыхая на них белые клубы пара. Я мчу мимо них.

Мне нужна моя избушка. И бабушка. Старая Яга не права: я смогу вернуть её домой, я это сделаю. Ба всё исправит, и мы снова заживём, как прежде.

Перед глазами всё расплывается. Я останавливаюсь и жду, когда картинка опять станет чёткой, и меня окутывает такой знакомый, успокаивающий запах горящего в очаге дерева. Я вдыхаю его, выпрямляюсь и спокойным шагом иду вперёд, к своей избушке.

Запах дыма усиливается. Он пропитывает воздух и становится уж слишком насыщенным. Я иду быстрее, снова перехожу на бег. Что-то не так. Откуда валит этот густой дым?

Треск горящего и ломающегося дерева нарушает тишину. Вопит галка. Я бегу изо всех сил, ноги отчаянно колотят по земле. Я слышу крики людей и плеск воды. Я поворачиваю за угол и вижу это. То, о чём я не хотела думать. Избушка, моя избушка – в огне.

Огонь

– Мы не специально его подожгли! – Сальма бежит ко мне, вытягивая руки, будто пытается заслонить от меня горящий дом. – Мы хотели помочь отцу разложить товары, но вдруг заметили, что твой дом стоит вроде как задом наперёд, мы подумали, что это странно, и просто хотели посмотреть, но тут Ламья сказала, что видит под крыльцом твоего дома огромные ноги, а ещё череп рядом валяется, ну я и ответила, что это глупости, вот и зажгла спичку, чтобы показать ей, что ничего такого нет, и тут… – Она делает глубокий вдох. – Я увидела череп, перепугалась и упала, и вот уже повсюду огонь, и мы не можем его потушить. Всё произошло так быстро! Прости, прости меня. – Тут её лицо кривится, она в замешательстве. – Но почему у тебя под домом лежит череп?

Я проталкиваюсь мимо Сальмы и бегу к своей избушке, но чьи-то сильные руки хватают меня за плечи, и низкий голос говорит, что там небезопасно. Мужчины и женщины снуют туда-сюда, носят воду и что-то друг другу кричат. Ламья сидит прямо на земле, раскачивается и что-то бормочет про черепа и огромные когти.

Это я во всём виновата. Если бы я не удержала Нину и дала бы ей пройти сквозь Врата, Ба не ушла бы с ней, и я не оказалась бы на этом дурацком рынке с Сальмой и Ламьей. Ну почему, почему они не могли оставить мою избушку в покое?

Дым поднимается в ночное небо. Вся моя избушка в огне, чёрное пятно в жутком ревущем пламени. Такого же, какой отобрал у меня не только родителей, но и мою жизнь. Я смотрю и не могу поверить своим глазам. Сколько себя помню, меня преследовало одно и то же видение: избушка Яги в огне. А этот пожар – настоящий, вот же он, пылает куда жарче и неистовее, чем в самых страшных моих видениях. Грозит отобрать у меня всё, что я люблю: мою избушку, Джека, Бенджи. И все мои надежды на будущее.

– Джек! – кричу я, пытаясь оттолкнуть руки, которые всё ещё удерживают меня.

Стены избушки трещат и ломаются, и моё тело становится полупрозрачным. Как невесомые мертвецы, я выскальзываю из цепкой хватки и несусь к избушке.

– Джек! – ору я так громко, как только могу, и тут же закашливаюсь, когда наполненный пеплом воздух попадает мне в горло.

Из дыма вылетает Джек, врезается мне в плечо и хватает когтями за руку.

– Джек, – рыдаю я, – где Бенджи?

Джек, неловко хлопая крыльями, улетает в сторону заднего крыльца, и я пробираюсь за ним. Крыльцо объято пламенем. Я поднимаю руки, пытаясь защитить от жара лицо, и подхожу ближе к огню. Бенджи блеет, как обезумевший, и колотит копытцами по костяной ограде своего жилища.

Я ступаю на крыльцо, жар и дым прожигают мне лёгкие. Кажется, платье плавится на моей коже. Бенджи проталкивает голову в щель возле колодца и истошно блеет, зовя меня. Я пинаю ногой трубу колодца – удар, ещё удар, третий, и наконец она поддаётся и падает, раскидывая кости и выпуская поток пара. Пламя чуть отступает, и я хватаюсь за щеколду, которая держит дверцу, но мои пальцы то становятся прозрачными, то снова обретают форму.

Но я так и не успеваю открыть дверцу: избушка кренится набок, и мне приходится схватиться за балюстраду, чтобы не грохнуться на пол. Мы отрываемся от земли: избушка встаёт на ноги, они горят и потрескивают. За завесой дыма кричат и вопят люди, мне удаётся увидеть несколько потрясённых лиц.

– Стой! – кричу я, изо всех сил вцепившись в балюстраду. – Живые же смотрят!

Но я понимаю, что выбора у нас нет. Потушить огонь сейчас гораздо важнее.

Избушка несётся быстрее и быстрее, перескакивая через людей, рыночные прилавки и здания. Дым и языки пламени разлетаются позади нас, как грива. Тлеющие куски дерева падают на землю, как крошечные метеоры, а искры пляшут вокруг нас, словно светлячки. Впереди маячат размытые огни пристани, отражающиеся в океанской глади.

Последний гигантский прыжок – и избушка плюхается в воду. Вокруг нас поднимаются брызги и всё шипит. Меня накрывает холодная волна. Плачет Бенджи, Джек громко вопит. Я соскальзываю по половицам и чувствую на губах привкус соли и золы.

Избушка покрякивает и вздыхает, покачиваясь из стороны в сторону, пока не гаснут последние угли. И вот мы сидим в огромном облаке едкого дыма. Джек прыгает ко мне на колени, и с него стекают крупные солёные капли. Я обхватываю его рукой, несу к входной двери и открываю её. Он топает в дом, похожий на комок скользких мокрых перьев, а я возвращаюсь на крыльцо за Бенджи.

К тому времени, как мы все оказываемся в комнате, сырой и почерневшей, но безопасной, избушка снова оживает. Шлёпает по мелководью, бежит по песку, пересекает пустыню и взбирается на гору, поросшую лесом.

Я нахожу на верхних полках в бабушкиной комнате одеяла. Они провоняли дымом, зато сухие. Я снимаю с себя мокрую одежду, заворачиваюсь в одеяло, усаживаюсь в бабушкино кресло. Бенджи я сажаю себе на колени, а Джек устраивается у меня на плече. Так мы и сидим с ними всю ночь, мягко покачиваясь. Ровный бег избушки убаюкивает нас.

– Прости меня, – шепчу я балкам под потолком. – Я не хотела тебя обмануть или расстроить. Мне так не хватает бабушки. Вернуть её домой для меня важнее всего на свете. Она – единственный человек, которого я по-настоящему люблю, и мне страшно жить без неё. Она нужна мне. Но не только для того, чтобы она снова, как раньше, провожала мёртвых. Мне очень нужна её любовь и забота.

Виноградная лоза сползает с балки и обвивается вокруг меня. Она становится плотнее, обнимает меня, я прижимаюсь щекой к её мягкой, бархатистой поверхности. Её усики цепляются за бабушкин платок, который я тереблю в руках, и тут я впервые осознаю, что избушка тоже тоскует по бабушке.

– Отнеси нас в какое-нибудь пустынное место, – прошу я. – Туда, где вообще нет людей.

Хватит с меня живых. Хочу, чтобы всё стало как раньше. Только я, бабушка и души мёртвых.

Земля снегов

Просыпаюсь я оттого, что у меня стучат зубы. Лёгкие наполнил колючий холодный воздух. Даже глаза замёрзли и не желают открываться, пока я не согрею их ладонями; веки чешутся и побаливают. Слёзы наворачиваются, когда я окидываю взглядом комнату. Всё вокруг или чёрное от сажи, или серое от пепла, или белое от снега и инея. Кое-где в крыше, стенах и полу зияют дыры. Большая часть дерева обратилась в ломкий уголь, и я боюсь представить, сколько времени понадобится избушке, чтобы заново вырастить разрушенные места. Мне дурно.

Я встаю и с трудом дохожу до окна, руки и ноги тяжёлые, будто деревянные. Под ногами трещат доски, и я морщусь от досады. Бенджи семенит за мной, и, когда он поскальзывается на обледеневших досках, я подхватываю его и кутаю в одеяло, которое всё ещё служит мне одеждой.

Сквозь окно в комнату проникает мягкий приглушённый свет. Невозможно даже примерно определить, который сейчас час. Солнце прячется в густом молочно-белом небе, повсюду лишь бесконечный снег, мягкий и ровный, куда ни взгляни. Пейзаж совсем пустой, лишённый даже намёка на жизнь. Именно этого я и просила, но теперь, когда я здесь, моё тело протестует. Меня переполняет желание бежать – куда угодно, без оглядки, – но идти мне некуда.

Джек спрыгивает с моего плеча, усаживается на подоконник и стучит клювом по стеклу. Рама медленно отодвигается, роняя угольки. Ледяной воздух проникает в комнату и кусает мне кожу. Я кутаюсь в одеяло, а Джек взъерошивает перья. Он чуть приподнимает крылья, словно не может решиться, полетать ему на улице или нет.

– Ничего там нет, Джек. Давай лучше разведём огонь.

Избушка вздрагивает от этого слова, и у меня замирает сердце. Сама не хочу видеть огонь, но без него мы тут все замёрзнем. К тому же это единственный способ просушить избушку.

Все дрова, которые у нас есть, промокли. Я оглядываю мебель, но и она вся влажная. Я поднимаю взгляд на балки, решая, что же мне сжечь, и тут одна из них ломается и падает неподалёку от меня.

– Спасибо тебе, избушка, – улыбаюсь я. – Мы тебя очень быстро подлечим, – говорю я, надеясь, что это правда.

Я беру топор и раскалываю балку на брёвна и щепки. Это нелёгкая работа, но, во-первых, она согревает меня, а во-вторых, настроение улучшается от мысли, что я делаю что-то полезное.

Как только огонь разгорается, я раскладываю всё, что есть в доме, вокруг очага на просушку. К счастью, еда не пострадала – всё хранится в жестяных банках под плотно закрытыми крышками. Я пою Бенджи молоком и варю кашу с вареньем для нас с Джеком. Затем я приступаю к уборке.

Повсюду сажа, зола и уголь. Я растапливаю снег в котлах и тщательно намываю всё от пола до потолка. Затем по второму кругу, потому что всё по-прежнему серое и пыльное. Когда я заканчиваю с уборкой, у меня ноют спина и руки, а пальцы покраснели и растрескались. Но избушка всё ещё выглядит грязной. Я валюсь в бабушкино кресло и хватаюсь руками за голову.

Вокруг меня лишь тишина и пустота. И разговоры с Джеком, Бенджи и избушкой не помогают. Мой голос, раздающийся эхом в тихом, спокойном воздухе, лишь напоминает о том, что я совсем одна. День тянется и тянется, и я чувствую, как разруха и одиночество поглощают меня.

Каждая вещь в доме напоминает мне о бабушке – от почерневших кастрюль до обугленных музыкальных инструментов. И за что бы я ни взялась, я точно знаю, что со всем она справилась бы в сто раз лучше и в сто раз быстрее, чем я.

Как бы мне хотелось, чтобы она была рядом, чтобы помогала, разговаривала со мной. Но больше всего на свете мне хотелось бы ещё раз посидеть с ней рядышком, попросить прощения за все глупости, которые я говорила и делала, сказать ей, как сильно я её люблю.

Думаю я и о Старой Яге. В первый момент меня охватывает гнев, ведь она не дала мне пройти сквозь Врата и вернуть бабушку домой. Но всё же я чувствую, что скучаю по ней. Было весело переворачиваться с ног на голову в её избушке, мастерить фейерверки и бегать наперегонки с избушкой Яги Онекина по пути на церемонию. Интересно, как она там, на рынке, не будет ли у неё неприятностей из-за меня? Но потом я вспоминаю её: спина прямая, взгляд гордой и уверенной в себе женщины. И я понимаю: если кто и может в пух и прах разнести слухи о бегающем доме, то это она. Когда я задумываюсь о том, что должны были подумать об мне все Яги, которые присутствовали на церемонии, я ощущаю покалывание по всей коже. Для них я просто глупый ребёнок. Они не понимают, как мне нужна Ба.

Небо за грязными окнами утопает в густых серых сумерках. Я зажигаю свечи и продолжаю убирать. Даже с приходом ночи я не ложусь спать от страха, что огонь может перекинуться на всё вокруг или, наоборот, потухнуть, и тогда мы все околеем во сне.

В конце концов я засыпаю в бабушкином кресле, просыпаясь каждый раз, когда роняю щётку из рук.