Избушка на курьих ножках Успенский Глеб
Утром я встаю, измученная как никогда, но, осматривая избушку, я чувствую, как меня переполняет гордость. Здесь чисто, и уже видны первые признаки исцеления.
Оконные рамы и стены обрастают новым деревом. Густой мох и трава покрывают дыры в полу, а в щелях на крыше сплелись виноградные плети. На месте упавшей вчера потолочной балки вырос толстый свежий побег. Несмотря на холод, я спешу на улицу – осмотреть избушку снаружи.
Балюстрада обрела новые узоры, а куриные ноги стали толще. Я с облегчением выдыхаю. Но тут я бросаю взгляд на трещину возле чулана для скелетов. Она тянется уже до самой крыши. Стена чёрная, обугленная, покрытая коркой изо льда и сажи. И передняя сторона избушки на четверть омертвела, на ней ни признака исцеления. Если никто не провожает мёртвых, избушка не сможет полностью восстановиться.
– Избушка. – Я усаживаюсь на ступеньке, обхватив руками ноющий живот. – Нам нужна Ба, чтобы провожать мёртвых. Иначе ты продолжишь разрушаться.
Избушка покачивается из стороны в сторону.
– Но я не смогу сама провожать мёртвых. – Мои глаза наполняются слезами.
Балюстрада тянется ко мне, словно пытаясь расправить мои сгорбленные плечи.
– Нет. – Я отодвигаюсь и мотаю головой. – У меня не хватит сил. Мне нужна Ба.
Балясины тыкают меня в спину, настаивая, чтобы я выпрямилась.
– Перестань. – Я пересаживаюсь на ступеньку ниже. – Я могу привести бабушку домой, я точно знаю. Мне нужно только, чтобы ты позволила мне пройти сквозь Врата.
Все окна захлопываются, и избушка закапывается в снег.
Я вглядываюсь в бесконечные белые просторы, моё тело напрягается. На уши давит тишина, лишь изредка нарушаемая треском или звуком падающей в снег щепки.
Сначала звуки разрушения приводят меня в бешенство: кажется, избушка просто пытается вынудить меня провожать мёртвых. Но это неправда. Она закрыла Врата, чтобы я не пропала. Старая Яга сказала, что это опасно и что я могу не вернуться. Значит, избушка хотела защитить меня, и из-за этого пострадала сама.
Сердце ноет. Я не хочу быть Хранителем. Но не могу позволить избушке и дальше разрушаться. Я знаю, что в моих силах ей помочь.
– Хорошо, – наконец соглашаюсь я. – Я буду провожать мёртвых и не буду пытаться пройти сквозь Врата.
Дом приоткрывает одно из окон и смотрит на меня подозрительно.
– Это не уловка, я тебя не обманываю. – Я глубоко вздыхаю. – Я не могу смотреть, как ты трескаешься, рушишься и разваливаешься. Не могу потерять ещё и тебя. И не потому, что без тебя я сама исчезну, – спешу добавить я. – Просто ты – моя семья. И я люблю тебя.
Избушка улыбается всеми окнами, дверью, козырьком над ней. И всё же есть в этой улыбке какая-то нотка грусти. Она не такая широкая и радостная, какой должна бы быть. Я встаю и качаю головой. Иногда мне трудно понять, что на уме у моей избушки на курьих ножках.
– Давай начнём, – говорю я, пытаясь проморгать невесть откуда взявшиеся слёзы. – Открывай чулан, я буду строить забор.
Я очищаю кости и проталкиваю их сквозь ледяной наст. Кости прячутся под снегом, а мои надежды и мечты о будущем – в потайной уголок моего сердца, где-то так глубоко внутри, что, боюсь, мне уже никогда их не найти.
Пытаясь проглотить ком в горле, я убеждаю себя, что это всего лишь на одну-две ночи. Я провожу нескольких мертвецов, и избушка излечится. Может быть, тогда я уговорю её отпустить меня на поиски бабушки. Но я чувствую себя побеждённой, и мысль о проводах тяготит меня. Вот бы был другой способ помочь избушке и исправить всё, что я натворила.
Джек и Бенджи бродят по снегу, тщетно пытаясь отыскать жуков и траву, пока я развешиваю позвонки между берцовыми костями, а сверху прикрепляю черепа. Когда забор готов, я набираю ведро снега, чтобы натопить воды, и захожу в дом. Я готовлю завтрак и проверяю запасы, чтобы решить, какие блюда приготовить на сегодняшний пир.
Весь день я готовлю: варю борщ из консервированных овощей, леплю пельмени с тушёнкой, пеку пирог с сушёными грибами и ватрушку – я как раз нашла баночку с бабушкиным сырным соусом. Я выпекаю чёрный хлеб и пряники, расставляю закуски и фруктовую пастилу из банок, а затем выношу на улицу застывающий кисель и ставлю его в снег.
В избушке пахнет свежим хлебом и пряными травами. Здесь тепло, в воздухе прямо витает гостеприимство, и сейчас я впервые чувствую себя ближе к бабушке, чего не бывало с того дня, как она ушла. Мне легко представить, что она здесь, рядом, готовится к проводам, и кажется, что сегодня ночью, когда Врата откроются, она будет стоять со мной бок о бок.
Сгущаются сумерки, я зажигаю свечи в черепах, распахиваю костяную калитку, разливаю по стаканам квас и сижу на нервах, ожидая прибытия мёртвых. Вдалеке раскалывается ледяная глыба, вызывая глубокий рокот, похожий на гром, и на горизонте, как туман, появляются мёртвые.
Когда я завязываю под подбородком бабушкин платок и открываю входную дверь, чтобы поприветствовать их, внутри меня всё сворачивается в тугой узел. В комнату просачивается леденящий сквозняк, и пламя в очаге разгорается ярче. Голова кружится от холодного воздуха, огня и мёртвых, плывущих над снегами. Мысль о том, что мне придётся провожать их совсем одной, ужасает. Да, я провожала пожилую пару, Серину и Нину, но это другое. Сколько же их! От предчувствия, что скоро я прибавлю все их жизни к моей, что тысячи и тысячи чужих мыслей и воспоминаний поселятся в моей голове, каждый мускул моего тела начинает дрожать… Сердце отчаянно бьётся, а ноги будто бы врастают в половицы.
Я выхожу на улицу, чтобы сделать глоток свежего воздуха, смотрю на трещину возле чулана и напоминаю себе, зачем я делаю то, что делаю. Затем я морщусь, смаргивая слёзы, и выпрямляюсь в полный рост. Я готова провожать мёртвых.
Ветер свистит в печной трубе, проносится по избушке и вырывается из входной двери, облетает черепа на заборе, одну за одной задувая свечи. Я сбегаю с крыльца, чтобы зажечь их снова. Но избушка встаёт, хватает меня одной из своих огромных курьих ног и бросает на крышу, как делала раньше, когда я была маленькой.
– Ты что делаешь? – кричу я, приземляясь на мягкую снежную подушку рядом с печной трубой. – Мы должны проводить мёртвых!
Рядом со мной вырастает тоненький побег и смахивает слезу из уголка моего глаза.
– Со мной всё в порядке. – Я отмахиваюсь от побега и смотрю, как полупрозрачные мертвецы растворяются в ночном небе. – Давай, их нужно проводить!
Виноградные лозы выползают из-под печной трубы и обвивают меня.
– Не понимаю. – Я морщу лоб. – Вы с бабушкой всегда хотели, чтобы я стала следующим Хранителем. И теперь, когда я наконец пытаюсь проводить мёртвых и позаботиться о тебе, ты меня останавливаешь.
Крошечные синие цветы появляются у меня между пальцев, как в тот раз, когда я просила избушку отвезти меня на рынок. Сейчас, думаю, мне понятно, что она хочет сказать.
– Ты хочешь, чтобы я рассказала, как я себя чувствую, – шепчу я. – Всю правду.
Избушка кивает.
Вздохнув, я стягиваю с головы бабушкин платок в черепах и цветах.
– Я не хочу быть Хранителем Врат. – Мой голос тихий и неуверенный. Я откашливаюсь и пытаюсь придать голосу твёрдости. – Не хочу всю жизнь провожать мёртвых и жить лишь их радостями и горестями. Я хочу жить своей собственной жизнью, со своими радостями и горестями.
Избушка не издаёт ни звука и не шевелится, так что я продолжаю говорить. Слова, наконец произнесённые вслух, заставляют меня чувствовать себя сильнее и слабее одновременно.
– Я не хочу, чтобы жизни, прожитые мертвецами, вливались в мою. Мне нужна всего одна жизнь. Моя. И я хочу, чтобы у меня была возможность выбирать, как ею распорядиться. – Я смотрю на бескрайнее небо и звёзды, сияющие сквозь темноту. – Я знаю, что мертва и навеки привязана к тебе. Но я мечтаю о другой судьбе. И я чувствую, где-то глубоко внутри, что всё это возможно.
Плети винограда крепко обвиваются вокруг меня, пока избушка наклоняется всё дальше и дальше назад, и вот мы обе лежим на спине и смотрим на бесконечное звёздное небо. Над нами танцуют зелёные огни северного сияния, и меня обволакивает тепло: мне кажется, избушка меня наконец-то понимает.
В этой вселенной, полной возможностей, должен найтись другой способ сделать всё правильно, кроме как принять судьбу, которой я не желаю.
Я глажу рукой обвивающую меня лозу и тихо шепчу, призвав в свидетели все звёзды на небе:
– Я хочу свою собственную жизнь. Хочу сама выбирать свою судьбу.
Джек вылетает из окна, прижимается к моей шее и суёт кусочек пирога мне в ухо. Я протягиваю руку, чтобы вытащить его, и мне на лицо падает бабушкин платок.
– И я хочу, чтобы Ба вернулась, – добавляю я. – Знаю, что могла бы привести её домой, если бы ты позволила мне попробовать.
Избушка вздыхает и обнимает меня ещё крепче. Она качает меня, и я засыпаю под звёздным небом, как бывало когда-то давно, когда я была ещё совсем ребёнком. Где-то посреди ночи я чувствую, как лоза приподнимает меня, несёт внутрь и укладывает в постель.
Хоть я и не знаю, что будет дальше, мне уже гораздо лучше оттого, что я сказала избушке всю правду. Я уверена, мы с ней обязательно что-нибудь придумаем.
Край Озёр
Мне снится, что избушка скачет по степи и пол ходуном ходит подо мной. Когда я просыпаюсь, я понимаю, что мы и правда в другом месте: воздух не кусает мне горло, а ресницы не подёрнуты инеем.
Окно моей комнаты распахнуто, Джек сидит на подоконнике. Зелёные и синие пятна за его спиной кажутся такими знакомыми, что я вскакиваю и бегу к окну, а сердце готово выпрыгнуть из груди.
– Край Озёр! – выдыхаю я. Мы вернулись на тот же скалистый выступ, где я познакомилась с Бенджамином. – Спасибо тебе, избушка!
Я быстро одеваюсь и выношу Бенджи на улицу. Он так и рвётся на волю из моих рук, и, когда я наконец спускаю его на землю, он начинает прыгать и кружиться в воздухе, восторженно блея. Напрыгавшись и набегавшись, он опускается на колени и начинает жадно грызть побеги свежей травы у большого валуна.
Горы не такие безжизненные, какими я их помню. Весна одарила их свежей травой и полевыми цветами, тёмно-зелёные кустики вереска кое-где усыпаны фиолетовыми бутонами. Джек громко каркает, взмывая в воздух, пикирует прямиком в куст вереска и принимается искать жуков под обветренными камнями.
Я любуюсь долиной, маленьким городком на берегу озера, крошечными деревнями, разбросанными то тут, то там, и меня накрывает печаль. В прошлый раз, когда мы были здесь, я верила, что смогу посетить маленький городок, если мне удастся сбежать из дома. Теперь же я знаю, что никогда не смогу сбежать. Я возвращаюсь к входной двери.
– Скажи, пожалуйста, зачем ты перенесла нас сюда?
Избушка поворачивается так, что её глаза-окна смотрят на Бенджи. Он медленно бредёт в сторону Джека, пережёвывая свежую траву.
– Мы пришли вернуть Бенджи домой? – Я опускаюсь на ступеньку и вздыхаю. Я знаю, что здесь – среди травы и пастбищ – ему будет намного лучше. Но, кроме него и Джека, у меня совсем никого не осталось.
Из чулана вываливаются кости, и я оборачиваюсь, не совсем понимая, что происходит. И тут что-то во взгляде, которым смотрит на меня избушка, в том, как смиренно опущены козырьки над дверьми, заставляет волнение разлиться по моему телу, как поднимаются пузырьки со дна стакана.
– Ты позволишь мне пройти сквозь Врата? – шепчу я, едва решаясь поверить в это.
Избушка медленно кивает.
– Спасибо! – Я вскакиваю и прикрываю рот руками. Слёзы счастья и облегчения катятся по моим щекам, я смахиваю их и смеюсь. – Джек! – кричу я, спеша поделиться хоть с кем-то радостными новостями. Он ковыляет ко мне, оборачиваясь и поглядывая на кустики вереска, где под камнями водятся жуки. – Сегодня ночью Ба вернётся! Я приведу её домой!
– Какая такая Ба?
Я поворачиваюсь на голос, прикрываю рукой глаза от солнца и смотрю туда, откуда он доносится. Бенджамин машет мне от валуна, где мы сидели в прошлый раз, когда я была здесь.
– Твой дом, наверно, ушёл тогда? – улыбается он со знакомой издёвкой в глазах.
– Да, это правда. – Я подхожу к нему и тепло улыбаюсь в ответ. – А Ба – это моя бабушка. Она кое-куда отлучилась, но сегодня вечером я приведу её домой.
– Достаточно таинственно, – кивает Бенджамин. – Где вы пропадали? Я прихожу сюда каждый день искать тебя, но вас и след простыл.
– Извини. Ты, должно быть, очень беспокоился за Бенджи… то есть за своего барашка! Я назвала его Бенджи. – Мои щёки пылают. – Я не хотела уходить, но избушка… то есть нам срочно пришлось уйти, и…
– Ничего страшного. – Он глядит на Бенджи. – Я знал, что ты о нём позаботишься. О ком я беспокоился, так это о тебе… в смысле, искал тебя. – Его уши краснеют. – Рад тебя снова видеть.
– Я тоже очень рада. – Моя улыбка становится шире. – Поможешь мне с забором? Помню, кости тебе очень понравились.
Бенджамин помогает мне установить берцовые и бедренные кости, развесить позвонки и прикрепить черепа.
Приходит время обеда, и я выношу бутылку кваса и немного еды, приготовленной для вчерашних проводов, которые так и не состоялись. Бенджамин расстилает на земле одеяло, а я расставляю тарелки с пирогом, ватрушками, хлебом с маслом и пастилой на десерт.
– С тех пор как ты пропала, меня беспокоил вопрос, что же это за штука – квас. – Бенджамин нюхает напиток и делает глоток. – Интересно. – Он морщится, будто ему в рот положили кислющий лимон. – Кислый и газированный. Но мне нравится! – Он отпивает побольше. – Так где ты была?
– Даже если я скажу, ты не поверишь. – Я отщипываю небольшой кусочек пирога для Джека, а сама откусываю большую часть того, что осталось.
– Всё равно выкладывай.
Бенджамин смотрит на еду, будто не знает, с чего начать. Одной рукой он берёт кусок пирога, другой – ватрушку и откидывается назад, готовый слушать.
– Я была в пустыне, строила там замки и смотрела, как муравьиный лев расставляет ловушки в песке. Потом я показывала другу океан, который он видел впервые в жизни, мы прыгали на волнах на тропическом пляже и выслеживали осьминога на мелководье. Потом я отправилась на рынок, где нашла друзей, которые потом оказались мне вовсе не друзьями. Но зато там я видела заклинателя змей и плавала в бассейне прямо посреди дома. Потом я делала заряды для салюта с… – В горле встаёт ком. Я отчётливо слышу слова Старой Яги, что бабушка ушла навсегда и что идти за ней сквозь Врата не имеет смысла.
Бенджамин смотрит на меня с любопытством, как будто пытается разгадать какую-то загадку.
– А ты как? – спрашиваю я, желая сменить тему. – Всё ещё отстранён?
– Нет, уже вернулся в школу. И перестал ввязываться в дурацкие споры с парнями. – Бенджамин вздыхает. – Но всё равно я не вписываюсь.
Я киваю. На этот раз я точно знаю, о чём он говорит. Я не вписываюсь ни в круг живых, ни в круг мёртвых, да и с Ягами у меня толком ничего не вышло.
– Но, кажется, и в школе есть свои радости, – улыбается Бенджамин. – Вот недавно к нам пришёл новый учитель рисования, он мне нравится. А на другом уроке мы строили кормушки для птиц.
– Звучит интересно!
Я думаю о том, как здорово было бы наполнить свою жизнь всеми радостями живых, мёртвых и Яг. Если бы я могла продолжать жить в избушке, но иметь при этом друзей среди живых, ходить на праздники Яг, но не прятаться вдали от городов. Я гоню эти мысли прочь. Нет смысла мечтать о жизни, которой у меня быть не может.
– На сколько ты задержишься в этот раз? – спрашивает Бенджамин.
– Не знаю. – Я отдаю последний кусочек пирога Джеку, и сердце начинает ныть в груди. – Когда Ба вернётся, мы, наверно, снова отправимся дальше.
– Жалко. – Бенджамин оглядывается на Бенджи. – Хочешь оставить его себе?
– Нет. – Я мотаю головой. – В смысле, конечно, я бы с удовольствием оставила его, но ему будет лучше с тобой. Мы всё время переезжаем с места на место. Пусть остаётся здесь.
Джек хлопает меня крылом по плечу, и тут в голове проносится мысль, от которой сердце замирает. Сегодня ночью, как говорила Старая Яга, я могу и не вернуться, пройдя сквозь Врата. Я мертва. Может, я отправлюсь к звёздам, и тогда Джек останется совсем один.
– Можно оставить тебе Джека? – быстро спрашиваю я, пока не передумала. – Всего на одну ночь, пока я схожу за бабушкой.
– Конечно.
Бенджамин выставляет согнутую в локте руку и кладёт на неё кусочек хлеба. Джек смотрит на него подозрительно и отворачивается.
– Давай, Джек. – Я беру его и пересаживаю Бенджамину на руку. – Завтра увидимся.
Джек громко каркает и хлопает крыльями. Бенджамин снова предлагает ему хлеб, Джек сердито хватает его и суёт Бенджамину в ухо.
– Извини. Он часто так делает. Не удивляйся, если дело дойдёт до жуков в носках и ушах.
– Ничего.
Бенджамин гладит Джека, пока тот не успокоится. Мне становится значительно легче. Если я не смогу вернуться обратно, по крайней мере, я буду знать, что Бенджамин позаботится о Джеке и с ним всё будет в порядке.
Солнце садится за гору на той стороне долины, и на нас падает прохладная тень.
– Мне пора готовиться к вечеру.
Я встаю и отворачиваюсь, пытаясь проморгать слёзы. Одна лишь мысль о том, что я могу никогда больше не увидеть Джека, Бенджамина, Бенджи или этот великолепный пейзаж за моей спиной, лишает дара речи. Моё тело теряет силы, и, сколько бы я ни моргала и ни дышала, я знаю, что остановить поток слёз уже не смогу.
Я вызываю в голове бабушкин образ и уверяю себя, что всё делаю правильно. Мне нужно привести её домой. Это единственное, чего я хотела с того дня, как она ушла. И вот наконец избушка позволяет мне сделать это.
Сквозь Врата
Дрожащими пальцами я зажигаю свечи в черепах. Огни маленького города на озере тоже подрагивают, отбрасывая оранжевое свечение на гладь воды. Я стараюсь не смотреть в их сторону и проверяю, крепко ли закрыты костяные ворота.
Я захожу внутрь, сажусь за стол и жду, чувствуя, как покалывает шею. Я снова встаю и, не зная, куда себя девать, меряю шагами комнату.
Избушка идёт на поправку. О разрушительном пожаре сейчас напоминают всего несколько следов. Почти всё сгоревшее дерево обросло новым, даже прочнее прежнего. Вся мебель и все ткани чистые, хотя кое-где заметно, что их коснулся огонь. Я вхожу в свою комнату и смотрю на поросшую мхом крепость, которую избушка выстроила для меня. Глаза покалывает.
– Что будет с тобой, если я не вернусь? – спрашиваю я балки под потолком.
Избушка будто бы пожимает плечами и вытягивает ноги. Должно быть, это значит, что она побежит искать себе другую Ягу. Я поджимаю губы и отбрасываю упавшие на лицо волосы. Я не хочу быть следующим Хранителем, но мысль о том, что кто-то другой будет хозяйничать в бабушкиной избушке, невыносима.
Я шагаю обратно в большую комнату и смотрю туда, где должны появиться Врата.
– Давай, открой их. – Я не хотела, чтобы слова прозвучали так резко, поэтому спешу добавить: – Пожалуйста.
Всё тело напряжено, зубы стиснуты. Я должна сделать это сейчас, пока не передумала.
Дуновение ветра проносится по дымоходу, и все свечи в комнате гаснут. Я моргаю, пытаясь привыкнуть к темноте, и вижу звёзды где-то вдали, во мраке. Я шагаю к Вратам на ватных ногах, всё внутри сворачивается в тугой узел.
Чем ближе я подхожу, тем сильнее ощущаю притяжение звёзд, как будто они тянут меня за юбку длинными прохладными пальцами. Сердце бешено стучит в груди, а кровь бежит по телу быстрее, чем когда-либо. В ушах звенит, и я вдруг чувствую себя такой живой, что аж задыхаюсь.
Я останавливаюсь на последней половице и тянусь к Вратам. От страха я вся дрожу. Ощущение, будто я стою на цыпочках на краю высокого утёса и малейшего дуновения ветра будет достаточно, чтобы подхватить меня и унести в неведомую даль.
Я представляю себе бабушку, её улыбку, обнажающую кривые зубы, вижу, как она танцует среди мёртвых, и, сосредоточившись на этом образе, делаю шаг вперёд.
Тишина обволакивает меня, как только я вхожу в темноту. Затем из черноты один за другим появляются огни, красивые, мерцающие, как светлячки. Сначала они медленно движутся вверх, затем ускоряются, пока не превращаются в светлые полосы, и тут я понимаю, что это не они движутся, а я. Я падаю. Барабанные перепонки вот-вот лопнут, и я уже слышу рокот чёрного океана прямо под собой.
Сердце бешено бьётся от страха. Что-то здесь не так. Мертвецы спокойно уплывают к звёздам. Они не падают в чёрный океан. Слова из сказки про девочку, которая не хотела уходить, проносятся у меня в голове: «Она была тяжелее, чем мертвецы, которые медленно уплывают к звёздам, и упала в пучину чёрного океана». Но прежде, чем я успеваю подобрать слова, чтобы объяснить себе, почему я падаю, а не лечу, я плюхаюсь в ледяную воду.
Я отчаянно пытаюсь дышать, но мои лёгкие будто сжимают тиски, я не могу вздохнуть. Руки и ноги бесполезно болтаются, пока меня то выбрасывает вверх волна, то затягивает вниз ледяной поток.
Когда мне уже кажется, что грудь вот-вот взорвётся, я делаю вдох. Я дышу и ритмично отталкиваюсь ногами от воды, считая в уме движения, пока не возьму себя в руки. Успокоившись, я начинаю грести руками и ногами, продвигаясь вперёд.
Где-то вдалеке волны разбиваются о стеклянные горы с глухим звоном, который напоминает мне о прогулке по Пустым камням с Бенджамином. Я плыву на этот звук, то выпрыгивая вверх на гребне волны, то пропадая в воде, пока всё мое тело не немеет от холода.
Проблески света, отражённые в отвесных стеклянных скалах, проплывают мимо меня. Огромная волна подхватывает меня и выбрасывает на плоскую твёрдую поверхность. Руки скользят, ищут, за что бы ухватиться, но поверхность гладкая как зеркало.
Как бы я ни старалась, ухватиться за стекло не получается. Каждый раз, как я снова падаю в ледяную воду, разочарование больно жжёт меня изнутри. Я пытаюсь вгрызаться в скользкую поверхность горы ногтями и зубами, как Ба в сказке, но всё тщетно. Гора возвышается надо мной, такая гладкая, тёмная и невозможная. Что же мне делать? Ни вперёд, ни назад…
– Ай! – Что-то бьёт меня по плечу с оглушительным воплем и шумом мокрых взъерошенных перьев. – Джек! Ты что здесь делаешь? – Мой голос тонет в гуле ледяных волн.
Джек прыгает на стекло, и его когти с треском впиваются в гладкую поверхность. Он бьёт по ней клювом, и трещина расширяется. Джек долбит дыру, пока она не становится достаточно широкой, чтобы я могла просунуть в неё пальцы. Затем он перепрыгивает чуть выше и выдалбливает следующую.
Я медленно продвигаюсь вверх. Стекло больно впивается в пальцы, но становится легче, когда я приподнимаюсь и помогаю себе ногами. Чем выше я взбираюсь, тем тише становится рёв океана подо мной, пока наконец не превращается в негромкий шёпот. Наконец моя рука нащупывает горизонтальную поверхность, и я поднимаюсь на небольшую плоскую вершину горы.
Чернильную темноту вселенной то тут, то там пронзают свет и цвет: серебряные звёзды, фиолетовые и зелёные туманности, вздымающиеся красные облака. Метеоры или, быть может, души мёртвых пролетают мимо нас и возвращаются к звёздам. Я подношу руки ко рту и заворожённо гляжу в бесконечное пространство, глаза распахнуты так широко, что больно смотреть.
Джек садится мне на плечо, и я чешу перья у него на шее. Хочется поблагодарить его за помощь и отругать за то, что полетел за мной, но я не говорю ни слова. Слов тут недостаточно. Мы наблюдаем за длинной молочно-белой дорожкой из звёзд, которая, извиваясь, приближается к нам, пока её сияющий свет не оказывается прямо у моих ног. Я вдыхаю полной грудью, чтобы вместе с воздухом набрать побольше смелости, закрываю глаза и ступаю на звёздную дорожку, ожидая, что вот-вот провалюсь, как сквозь облако.
Но мои ноги парят над дорожкой. Я открываю глаза и с улыбкой начинаю долгий путь к звёздам. Здесь ни холодно, ни жарко. Я не чувствую ни прикосновения мокрой одежды к телу, ни капель воды, стекающих с волос. Но зато я ощущаю боль в ногах, которая усиливается с каждым шагом.
Я совсем теряю чувство времени, и мои веки становятся всё тяжелее от усталости. Они закрываются, и я почти засыпаю, пока внезапно глаза не распахиваются от яркого света впереди. Звёзды кружатся в блестящем водовороте, в центре его свет становится таким ярким, что больно смотреть.
Джек вонзает когти мне в плечо и хлопает крыльями, будто бы пытаясь оттащить меня назад. Но я бегу туда, к свету, сначала медленно, потому что едва волочу потяжелевшие ноги, затем всё быстрее, приближаясь к светящемуся водовороту. Здесь рождаются звёзды. Здесь я найду бабушку.
Свет обволакивает меня, цепляется за мою кожу, и вот я уже сама вся сияю. Я смотрю на Джека: он тоже светится, его перья стали цвета его серебряных глаз. Я смеюсь, но звук смеха уносят потоки света.
– Ба! – кричу я, и мой голос летит к звёздам. – Ба! – кричу я громче, но ответа нет.
Мои ноги отрываются от дорожки, и я парю в невесомости. Меня тянет к свету, туда, где он самый яркий, и я, вращаясь, плыву к нему. Свечение обволакивает кожу слой за слоем. Свет кружится вокруг нас с Джеком, он повсюду, куда я ни повернусь. Здесь так тепло и спокойно. Но я совсем не чувствую бабушкиного присутствия. У нас дома, в избушке, я чувствовала её, а здесь – нет.
Её здесь нет.
Я часто моргаю, пытаясь не дать волю слезам и сбросить с себя весь этот свет и блеск. Мне трудно примириться с этой правдой.
Её здесь нет. По крайней мере, такой, какой я её помню. Она стала чем-то другим, какой-то частичкой этого круговорота света и энергии, который я не понимаю.
Я смотрю на свои руки: они исчезают, растворяясь в свете. Внезапно я осознаю, что больше всего на свете хочу уйти. Не хочу становиться частью всего этого. Пока нет. Я пытаюсь двигать руками и ногами, будто плыву, чтобы вернуться туда, откуда пришла.
– Маринка!
Сквозь свет я слышу голос, он вспыхивает крохотными искрами, тонущими в вихре света. Это голос мальчишки, он кричит откуда-то издалека. Я изо всех сил плыву в ту сторону, откуда он доносится.
– Маринка!
Снова крик, и я узнаю его. Бенджамин! Мои ноги едва касаются звёздной дорожки, и я бегу по ней, сбрасывая свет и блеск со своих рук.
– Бенджамин! – кричу я, вглядываясь в бесконечную тьму вселенной. Кажется, я вижу его силуэт – крошечный чёрный контур на фоне далёкого прямоугольника света. Врата. Мой дом там, на той стороне. Я бегу изо всех сил, и вокруг меня брызжут искры света – это Джек отряхивает свои перья.
Звёзды тянут меня назад, я чувствую это спиной. Но сила притяжения Врат, моей избушки и Бенджамина куда сильнее. Я точно знаю, где мне место.
Я ступаю на вершину стеклянной горы, смотрю вверх, на Врата там, над чёрным океаном, и моё сердце вздрагивает. Как же мне добраться до них?
Я думаю прыгнуть. В конце концов, я мертва, я должна взлететь. Но прошлый раз я просто упала в воду. Если я снова упаду, возможно, мне никогда не добраться до Врат.
Должен быть какой-то способ. Ба ведь тоже это делала когда-то. Я стараюсь припомнить все слова «Девочки, которая не хотела уходить». Ба оседлала солнечный ветер или метеоритный дождь? А может, она плыла на спине грозовой тучи?
– Что же мне делать, Джек? – Я тру лоб, пытаясь придумать способ выбраться отсюда.
Джек каркает, срывается с моего плеча и улетает к Вратам. Я не моргая смотрю в пространство, где он растворяется, и мои глаза начинают слезиться. Наконец я слышу его крик и вижу его приближающийся силуэт. Он держит что-то во рту. Когда я понимаю, что это, улыбка расползается по моему лицу.
Он кружит, обматывая лозу вокруг моей талии. Я оборачиваюсь ею ещё несколько раз, а затем завязываю в тугой узел. Сразу чувствую, как избушка тянет меня вверх. Я закрываю глаза и делаю шаг с обрыва.
Как и в первый раз, сначала я падаю медленно. Будто бы тьма взвешивает меня и решает, бросить меня или поднять. Затем она меня отпускает, и я лечу вниз. Только в этот раз лоза удерживает меня, резко дёрнув за талию, и я остаюсь болтаться над бурлящими волнами.
Лоза тянется вверх, я всё ближе к Вратам и своему родному дому. Я подтягиваю к себе ноги, крепко хватаюсь руками за лозу и начинаю карабкаться по ней. Когда прямоугольник света оказывается прямо надо мной, я поднимаю голову и вижу улыбающееся лицо Бенджамина. Он протягивает мне руку, предлагая помощь.
Я могла бы забраться и сама, но я сжимаю его пальцы и, сияя, позволяю ему протащить меня сквозь Врата. Я падаю на пол и вдыхаю запах кваса, борща и мокрых перьев Джека, прыгающего возле меня. Врата закрываются и исчезают, а лоза тянется обратно к балке, из которой выросла.
– Спасибо, – шепчу я избушке, Джеку и Бенджамину.
– Что это было? – спрашивает Бенджамин, косясь туда, где только что были Врата.
– Не могу сказать. – Я усаживаюсь на полу, мокрая одежда облепила меня, и внезапно я всем телом ощущаю холод.
Бенджамин стаскивает с бабушкиного кресла одеяло из верблюжьей шерсти и заворачивает меня в него.
– Выглядит так, будто в это место тебе не хотелось бы возвращаться.
– Это точно. По крайней мере, пока. Но я ходила искать бабушку.
– Ты нашла её?
Я мотаю головой, пытаясь проморгать подступающие слёзы.
– Её больше нет.
Слова буквально душат меня. Я делаю глубокий вдох, пытаясь сбросить напряжение, сковавшее мне грудь.
– Мне очень жаль. – Бенджамин помогает мне усесться в бабушкином кресле и ставит на огонь чайник. Тепло пламени обволакивает меня, кончики пальцев покалывает – кровь приливает.
– А как ты здесь оказался?
– Твоя избушка пришла за мной, – улыбается Бенджамин. – Похоже, ты не шутила, когда говорила, что она умеет ходить.
Я смотрю на потолочные балки, не веря тому, что слышу. Неужели избушка действительно пришла к Бенджамину, к живому, и попросила помочь мне вернуться домой? Я с благодарностью глажу каминную доску.
– Спасибо тебе, избушка.
– Кому рассказать – не поверят. – Бенджамин садится напротив меня. – Раннее утро, птицы распевают свои предрассветные песни в поле за моим домом, я сижу и рисую их и тут вдруг слышу эти жуткие шаги. Я поднимаю голову и вижу, как твоя избушка несётся прямо на меня. – Бенджамин смеётся. – У меня сердце в пятки, и птицы от страха разлетелись в разные стороны. Одна даже врезалась мне в голову. Тут дверь сама открывается, и я иду искать тебя. – Уши Бенджамина покраснели. – Остальное ты и сама знаешь.
Я смотрю в окно, пытаясь определить, где мы находимся. Мягкий утренний свет отражается в каплях росы на зелёном поле. На другой стороне виднеются несколько домов. Их разделяют цветущие сады, где между кормушками порхают и щебечут маленькие птички.
– Мы в долине? У тебя в деревне?
Слёзы наворачиваются на глаза, уж не знаю почему. Избушка никогда не подходила так близко к домам живых. Она сделала это ради меня.
Бенджамин делает нам какао, мы выносим его на улицу и усаживаемся на ступеньках, потягиваем тёплый напиток и делим последний оставшийся пряник. Я отламываю кусочки и подкармливаю Джека, а он приносит мне червей, которых достаёт из мягкой влажной земли.
– Джек, наверно, выбрался из моей комнаты, как только я уснул. – Бенджамин качает головой. – Прости.
– Ничего. Я рада, что всё так получилось. – Я выставляю локоть, и Джек садится на него, чтобы я его погладила.
– Вы надолго задержитесь в деревне? Ты, Джек и избушка? – спрашивает Бенджамин.
– Не знаю, – признаюсь я. – Это избушке решать.
Я холодею, вспомнив про трещину.
Стены избушки поскрипывают, она закапывается поглубже в землю, чтобы показать мне, как ей здесь хорошо, а, мол, трещина – с ней мы потом разберёмся. Сердце начинает радостно биться: я понимаю, что мы останемся здесь на какое-то время.
Ба всегда говорила: «Не важно, сколь длинна жизнь, – важно, сколь она сладка». Думаю, то же можно сказать и о дружбе. Не знаю, надолго ли мне удастся задержаться здесь, с Бенджамином, но я благодарна за всё отведённое мне с ним время. Жаль, что я не ценила время, отведённое мне с бабушкой. Ничто не остаётся с тобой навсегда. Никто не вечен.
– Чем ты будешь сегодня заниматься? – Бенджамин ставит кружку на ступеньку и потягивается.
– Не знаю.
Я плотнее кутаюсь в своё одеяло и смотрю в сторону чулана для скелетов, но он закрыт. Избушка не хочет, чтобы я провожала мёртвых сегодня ночью. Ощущение пустоты наполняет меня, и я хмурюсь. Когда не надо строить забор, готовиться к пиру, когда нет бабушки, – что же мне теперь делать?
Сажая семена
Я иду переодеться в сухую одежду, а Бенджамин тем временем сидит на крыльце и рисует Джека. Затем он настойчиво зовёт меня пообедать у него. Нужно всего лишь перейти на ту сторону поля, так что я могу быть уверена, что не исчезну, однако всё равно нет-нет да проверяю свои руки, бредя по траве.
У Бенджамина очень симпатичный отец. Он пожимает мне руку и говорит, что сын рассказывал ему обо мне. Затем он наливает нам по чашке чая, мы сидим на кухне и пьём его, пока он готовит нам всем обед. Бенджамин показывает ему в окно мою избушку и говорит, что я здесь на каникулах. Отец смотрит на ту сторону поля, в замешательстве поглаживая подбородок.
– Но как твой дом оказался здесь?
– Пришёл. – Бенджамин подмигивает мне, и я улыбаюсь в ответ.
Жареная картошка, горошек с огорода, маленькие круглые пряники и пудинг – всё это очень вкусно, но вот от жареной ягнятины я вежливо отказываюсь. Я смотрю на Бенджи, который резвится на лужайке за окном.
– Вы оставите Бенджи у себя? – спрашиваю я, пугаясь, что отец Бенджамина может его зажарить и съесть.
– Да, и он точно не попадёт ко мне на тарелку. – Он быстро кивает, догадываясь, что у меня на уме. – У нас большой сад и поле. Он может пастись там хоть до глубокой старости.
– Я не знала, что это поле – ваше. – Я заливаюсь краской: оказывается, избушка устроилась на их земле. – Извините, что…
– Всё в порядке, – перебивает меня отец Бенджамина. – Оставайся здесь, сколько нужно, мы всё равно не используем это поле целиком. Только по краям есть несколько возделанных грядок. Хочешь посмотреть?
Я не замечаю, как бежит время. Бенджамин с отцом показывают мне свежевскопанные грядки, горшки с какими-то травами. Над небольшим цветущим лугом кружат насекомые, а в живой изгороди гомонят птицы.
Нине бы здесь понравилось. Мысль о ней вызывает прилив грусти, но тут Бенджамин открывает коробку с семенами и предлагает посадить их вместе. На самом верху я вижу пакетик с семенами олеандра, который, по рассказам Нины, отец вырастил для её мамы.
Я беру семена дрожащими пальцами, и тут у меня перехватывает дыхание: прямо под ними лежит пакетик с изображением цветка – крошечного, розовато-белого, в форме звезды. Точь-в-точь как тот, что Ба подарила мне в пустыне. Тогда она обнимала меня и называла своей пчёлкой. Мне кажется, это знак: Ба и Нина прощают меня, и всё у меня будет хорошо.
Мы сажаем семена в горшки, и Бенджамин даёт мне по два каждого вида, чтобы я выращивала их у себя на крыльце.
Спускаются сумерки, и Бенджамин с отцом идут проводить меня до избушки. Я очень хочу домой, но мне становится тяжело от мысли, что ночью я окажусь там совсем одна и только Джек составит мне компанию.
Когда мы приближаемся, избушка сужает окна, будто щурится, стараясь разглядеть, с кем это я иду. Затем она без предупреждения встаёт, делает широченный шаг вперёд и усаживается прямо перед нами.
Отец Бенджамина застывает как вкопанный. Он на несколько секунд раскрывает рот, затем издаёт какие-то звуки, как будто задыхается.
– Ш-ш… что?! – Он переводит взгляд то на избушку, то на Бенджамина, то на меня.
– Я же говорил, что она ходит, – пожимает плечами Бенджамин.
Читать бесплатно другие книги:
