Прошу, убей меня! Подлинная история панк-рока Маккейн Джиллиан

Я сказал: «Нет, это ты какого хуя делаешь? Я просто стою здесь и пытаюсь поймать такси, ты, мудак!»

Они стали окружать меня, поэтому я вытолкнул Маршу из этого чертова круга – чтобы она была подальше от этих парней. Но какая-то девка вышла из машины, догнала Маршу и стала ее избивать.

У меня в кармане лежал выкидной нож, и я думал: «Не дай им окружить себя: если они окружат тебя, то выйдут из зоны бокового обзора… Держи всех в поле зрения».

Я посматривал за спину, и сказал одному из них, не шоферу: «Слушай, я понимаю, вас занесло. Вы под кайфом. Я дам твоему другу спокойно уйти».

Один из этих парней достал охуенную цепь, а другой – охуенную бейсбольную биту. Они окружали меня со словами: «Ты, мудак! Ты что, хочешь повыебываться?»

У меня в кармане был нож, но я думал: «Боже, если я достану нож, мне придется пустить его в ход».

Меня окружили со всех сторон – хорошо еще, что внутри этого круга не было Марши – и я достал из кармана нож. Я открыл его, пряча за своим бедром, знаете, КЛИК.

Они услышали звук, посмотрели вниз и сказали: «У него нож!»

Тот парень стоял прямо передо мной – он был одет в армейскую рабочую куртку, и он говорил: «Да, у него нож».

Я стоял между бейсбольной битой и цепью. Я все еще держал нож сзади.

Парень в армейской куртке все приближался, и я просто ткнул ножом – я думал, он даст задний ход, правильно? Это нормальная реакция. Но ребята не были нормальными. Поэтому когда я ткнул этим ебаным ножом, он двинулся вперед.

Я ударил снова и разрезал его ебаную куртку. Лезвие было очень хорошим, им можно было бриться.

Нож распластал его ебаную куртку, прошел дальше и распластал его грудную клетку.

Но он этого не заметил.

И, похоже, даже ничего не почувствовал.

Но когда он поднял свою мудацкую цепь над головой, чтобы ебнуть меня, его херова грудь раскрылась.

Когда я бил его, я не почувствовал, что ранил его, и он не заметил рану, а теперь он был типа: «О, черт!» – и тут все завертелось.

Марша понеслась через улицу в «Дели стоп» с криками: «Они убивают Майкла! Они убивают Стикку!»

Джонни был все еще там вместе с Даниэлой.

Когда Марша закричала, раненый в грудь парень остановился, осознав, что уебан напрочь. Я тоже увидел свой шанс. Я вырвался из круга.

Они были готовы – у парня была открытая рана, и они стали убегать. Они больше не хотели неприятностей. Все закончилось, правильно?

Но тут из магазина выскочил Джонни Блитц.

Он увидел убегающих ребят и закричал: «Они пытались тебя отпиздить – я убью их!»

Я сказал: «Нет, нет, нет! Все закончилось. Уже все. Все сделано. Дело сделано».

Но Джонни побежал за ними по Пятой улице по направлении к Третьей. Знаете этот квартал, там деревья и все такое? Некоторые фонари на улице не светили – приблизительно полпути вдоль квартала – поэтому виднелись только контуры предметов и людей.

Фонари светили мне в глаза, я видел только силуэты убегавших и то, как Джонни преследовал их, и я крикнул вдогонку: «Джонни, все закончилось! Остановись!»

Джонни прокричал мне: «Убью их на хуй!»

Потом два парня отстали. Я видел только силуэты. Я увидел, что один ударил другого и тот упал. Я бежал к ним по этой ебаной улице.

Потом я увидел, что оставшийся на ногах бьет лежащего, а когда приблизился еще, увидел, что это не было избиением – это была поножовщина. Один парень сбил другого с ног и ножом пырял лежавшего в грудь.

Когда я добежал до них, парень на земле был как будто выпотрошен. Просто вспорот. Лохмотья рубашки, вылезшие кишки, полный пиздец.

На Джонни была надета майка Конана. На ней был написано большими ярко-оранжевыми флюоресцирующими буквами «CONAN». Я увидел эту майку и понял, что это Джонни лежит на земле. Он не шевелился; я подумал, что он умер. Резаные раны шли, блядь, от паха до шеи. Это напоминало вскрытие – он был… вспорот!

Когда я увидел, что случилось с Джонни, у меня охуенно поехала крыша. Я заорал: «Ах вы разъебаные мудаки!»

Все вокруг стало очень размытым. Парень, который порезал Джонни, стоял на месте и по-прежнему держал нож в руке.

У меня в руке все еще был мой выкидной нож, я размахнулся и ударил того парня. Я распахал его от бедра до ребер. И он упал.

Потом я услышал, как кто-то сказал: «Доставай пистолет». Я вспомнил «Героев Хогана» и подумал: «Если бежать зигзагами, они в меня не попадут».

И я побежал. Какой-то ебаный цирк, скажу я вам. Я – посреди Пятой улицы, девушки остались сзади, мой друг, насколько я понимал, мертв, а теперь меня собираются пристрелить.

Я побежал туда, откуда прибежал, но я делал короткие броски влево-вправо, я выглядел как полный мудак: «О, я бегу зигзагами».

Я добрался до Второй авеню. Только я успел найти девушек, как началось: сирены и все такое. Я остановил такси и почти швырнул двадцатидолларовую бумажку водителю.

Я крикнул: «Вези нас быстро на хуй отсюда!» Втолкнул Маршу и Даниэлу в это чертово такси, но почти сразу после того, как мы сели, нас остановил полицейский. Таксист уже получил свои двадцать долларов, он посмотрел на нас, а я сказал ему: «Мы едем с окраины, договорились?»

Полицейский подошел и спросил у таксиста: «Где ты их посадил?»

Водитель ответил: «Они едут с окраины. Я посадил их на Пятьдесят седьмой улице».

Полицейский сказал: «Порядок, езжайте дальше».

Так они дали нам уехать.

Я был весь забрызган кровью, и мы поехали к Марше, от нее я позвонил Джеймсу Слаймену и сказал ему: «Они убили на хуй Джонни. Они убили на хуй Блитца».

Джеймс Слаймен: Я позвонил Хилли и рассказал ему, что случилось. Хилли позвонил в больницу Святого Винсента, чтобы выяснить, в каком состоянии Джонни. Еще ничего не было ясно. Хилли сказал: «Ладно, нам надо всем собраться около полицейского участка».

Джефф Магнум: Вначале у меня мелькнуло: «Джонни порезали? Как? Во время бритья?»

Я даже представить себе не мог, что все так плохо. Я знал, что эти ребята привыкли драться в барах Кливленда, где они пиздили других ребят бильярдными киями. Джонни был как бульдог. Я бы не стал с ним связываться. Надо было быть идиотом, чтобы ссориться с ним.

Не знаю, как вы, но я еще не стал бы орать в сторону машины, полной пуэрториканцев. Ну, будто это мама однажды сказала: «Не переходи улицу, пока не поглядишь в обе стороны, и не матерись в сторону машины, полной пуэрториканцев».

Нам не разрешили заглянуть к Джонни, когда мы пришли в больницу. Нам сказали, что он в хирургии. Над ним трудилась команда травматологов – нам сказали, что операция может оказаться безуспешной.

Джида Гэш: Мы с Чита жили в отеле «Ирвинг» на Грамерси-парк, туда нам и позвонили. Вначале мы просто не поверили ушам. Я не помню деталей. Мы тогда были под сильным кайфом.

Джеймс Слаймен: Я разбудил Джимми Зеро, который был со Сьюзи Хэдбенгер. Они пошли с нами. Стив тоже к нам присоединился. В девять часов утра мы все отправились в полицейский участок.

Майкл Стикка: Я шел по Девятой Присинкт часа через два-три после того, как протрезвел и со всеми переговорил. Когда я добрался до полицейского участка, копы уже читали эти идиотские журналы. У них были ебаные фотки Dead Boys и весь этот фанатский хлам – они уже знали, что Джонни Блитц был панк-рок-музыкантом.

Я сказал: «Я хочу заявить об убийстве. Какие-то парни убили моего друга».

Копы арестовали меня. За ранение Джонни.

Они привели меня в комнату типа «Барни Миллер». Понимаете, ведь я ранил какого-то парня – я знал, что порезал какого-то парня, поэтому я ничего не сказал. Но потом они дали мне подписать бумагу, в которой стояло: «Мистер Стикка ранил мистера Мадански».

Настоящее имя Джонни Блитца было Джон Мадански.

Я сказал им: «Вы что? Нет, это не тот парень, которого я порезал. Мадански был со мной».

Они ответили: «А, ну давай просто перечеркнем его имя и вставим другое».

А произошло вот что: после того как я уделал того парня, который порезал Джонни, он исчез. Полиция нашла следы крови, которые вели с места преступления в бар, – думаю, его куда-то тащили, а потом он просто исчез. Совсем исчез. Даже тело так и не нашли. Никогда.

Вначале я думал, что копы говорят о парне, который исчез, но они вписали имя того разъебая в армейской рабочей куртке, которого я порезал в начале всего происшествия. А другой парень, похоже, совершенно пропал. В конце концов меня отправили на Райкерс-Айленд.

Джеймс Слаймен: На следующий день мне пришлось на две недели оставить Dead Boys, Хилли и остальную компанию и отправиться в Лос-Анджелес. В тот же день на концерт в Лос-Анджелес уезжали Blondie, но я не собирался с ними работать.

Потом Майкл Стикка сказал, что я предал его, когда отправился туда, что я пытался перехватить его место. Смотрите, Майкл просидел ночь в Девятом участке на Присинкт, а на следующий день его отправили на Райкерс-Айленд, потому что никто не внес за него залог.

Майкл работал на Blondie дорожным менеджером. Но мне не нужна была его работа. Я на них не работал. Я не делал ничего. Я просто тусовался с ними. Но Майкл говорит, что я предал его, и что я оставил геморроиться с закладом Хилли и Сьюзен. Сьюзен говорила мне, что разберется с закладом. Но она ничего не сделала. Не знаю уж, почему, но ничего не сделала.

Большой успех просто свалился на Blondie. Думаю, это было как раз перед «Heart of Glass». Все видели, что Blondie начинают путь к большому успеху. Понимаете, Blondie приспосабливались, а Майкл Стикка не умел расти с группой. На этом пути часто приходится идти на компромиссы. Blondie нарушили свою собственную артистическую целостность, называйте это как хотите, чтобы делать более коммерческую музыку. Так?

Но Майкл не умел так. Он не сумел стать бизнесменом, как того требовали большие деньги. Знаете, стать быстрее, стараться не пить так много, быть более ответственным. В действительности дорожные менеджеры должны быть более ответственными, чем музыканты группы. Во время турне музыканты могут заниматься чем угодно, пока они в состоянии выходить на сцену и два часа делать свою работу. Правильно? Кроме того, чем выше успех, тем больше музыканты группы отдаляются от команды сопровождения. Майкл не мог больше так много тусоваться с ними, как раньше, потому что их окружали люди из записывающих компаний, журналисты, фанаты, охотники за автографами и прочий народ. Получается что-то вроде классовой системы. Иногда команда сопровождения даже останавливалась в другом отеле. А Майкл был просто дружбан музыкантов, а уже потом менеджер.

Майкл Стикка: Я рассказал общественному защитнику, этой тупой жопе, как все произошло, но он потом стал гнать какую-то охуенно нелепую историю, которую он придумал для ебаного судьи, и я сказал: «Это не то, что я говорил».

Ебаный судья стал стучать молотком: «К порядку! К порядку!»

Они сразу отправили меня на Райкерс-Айленд. Я был одет во все черное – знаете, черный ебаный свитер, черные вельветовые «ливайсы», черные мудацкие битловские ботинки на каблуках, – и я боялся до ужаса.

После осмотра и остальной муры они отвели нас в камеры. Я был прикован к цепи; спереди были прикованы двое пуэрториканцев и двое черных, двое пуэрториканцев и двое черных сзади, а я, как Мистер Белый Мальчик, в середине.

Все заключенные смотрели на меня из камер. Глаза – это все, что я видел. Было четыре часа утра, и какой-то парень из камеры крикнул: «Эй, Хуан! Как дела?»

Другой парень говорит: «Рамон! Где ты на хуй пропадал, мужик? Вот блядь, я ждал тебя шесть месяцев назад… Я здесь уже восемь месяцев!»

Я думаю про себя: «Я в аду. Приехал. Они все знают друг друга. А я не знаю никого».

Кто-то спрашивает: «Эй, а кто этот белый паренек?»

Я подумал: «О господи!»

Парней, с которыми я был скован цепью, развели по два или три человека в камеру, но меня поместили на ебаном верхнем ярусе. Маленький ебаный Мистер Убийца. У меня была своя отдельная камера.

Джеймс Слаймен: Джонни уебали напрочь: живот и грудь были истыканы и порезаны ножом. Он пролежал в больнице Святого Винсента месяца четыре. В него натыкали кучу трубок, ему переливали кровь. Он был очень, очень, очень плох – и у него не было медицинской страховки для оплаты медицинских счетов. Тогда Хилли решил, что мы должны провести концерт в его пользу.

Джида Гэш: Это я собрала тот ебаный благотворительный концерт, а вовсе не Чита. Именно я сидела на этом чертовом платном телефоне в «CBGB» со списком телефонных номеров, звонила всем, обсуждая с каждым порядок выступления – ну, знаете, кто за кем выходит на сцену.

Джеймс Слаймен: Мы организовали большой благотворительный концерт в Нью-Йорке, который продолжался в «CBGB» с пятницы по воскресенье, и концерт поменьше в Кливленде. Во время нью-йоркского концерта я пришел в полный экстаз. Это был самый веселый уик-энд в моей жизни. Divine выходили на сцену вместе с Dead Boys, Джон Белуши играл на барабане с Dead Boys, выступали все нью-йоркские группы.

Майкл Стикка: Благотворительный концерт в пользу Блитца? Совершеннейший грабеж. Хилли говорил, что это я должен был получить деньги и только поэтому Blondie решили играть в концерте. Blondie собирались дать два концерта на Лонг-Айленде и отдать мне собранные деньги.

Дебби Харри говорила очень стильно: «Майкл, я знаю, – ты в беде. Я знаю, тебе нужны деньги. Мы сделаем для тебя два концерта. Мы собираемся отдать тебе сборы».

Я сказал: «Принимайте участие в затее Хилли. В этом благотворительном концерте в пользу Блитца».

Дебби ответила: «Нет, Хилли – отстой. Мы не хотим связываться с этой хуйней. Нет».

Я сказал: «Да ладно уж, я как-нибудь обойдусь».

Дебби спросила: «Ты уверен, что если ты получишь половину сборов, этого хватит?»

Я сказал: «Да, если я получу половину, мне хватит».

На концерте были Divine, Джон Белуши, а я не получил ни цента.

Джеймс Слаймен: Наверно, Blondie решили, что с залогом за Майкла Стикку все ясно, что Хилли об этом позаботится. Как я уже говорил, я и сам так думал, поэтому не стал их разубеждать. Я сказал: «Хилли и другие люди, которые с ним работают, позаботятся о залоге».

Но Майкл думал, что все бросили его в беде. Майкл думал, что все просто оставили его сидеть в тюряге. По-моему, все действительно поступили именно так, но, поймите, не по злобе. Я имею в виду то, что Blondie в то время становились одной из самых знаменитых групп мира, им больше чем хватало собственных проблем.

Blondie пошли вразнос. Как-то я устраивал вечеринку, туда пришли Дебби Харри с Крисом Стейном и еще с каким-то парнем из записывающей компании. Дебби взяла меня за руку и сказала: «Отойдем, надо поговорить».

Они с Крисом втолкнули меня в ванную и показали большую коробку для сэндвичей, наполненную кокаином. Коробку дал им парень, с которым они пришли, – то ли с радио, то ли из записывающей компании. Дебби сказала: «У нас в отеле скопились тонны этого дерьма, то, что ты видишь, – так, капля в море».

Дебби явно струхнула, у нее шалили нервы. Она не знала, что теперь делать, как вести себя с народом, который толпится вокруг, толкает ее, говорит, что она должна стать следующей Фаррой Фосетт[60], Дебби отвечала им, мол, с какой радости ей быть второй Фаррой Фосетт. Все, что она хотела, – это петь. Она была на обложке каждого журнала в Европе, Америке, Японии, Австралии, во всем мире. Она не знала, что делать, не знала, что думать, она потеряла смысл и направление жизни.

Легс Макнил: Жаль, что все так вышло с Дебби и Крисом. Они по жизни просто тусовались. Можно сказать, они были опорой тусовки; знаете, Дебби оставляла свою машину перед «CBGB» и могла любого подбросить до дома. Дебби была великолепна, скажу больше, она была безумно веселой.

А потом однажды я пришел в «CBGB» и увидел у входа киношный трейлер и очередь из сотен пяти людей. Я подумал: «Что такое?»

Я заглянул в трейлер, а там Дебби. Одетая в костюм, вокруг мудаки из записывающей компании, и она сказала мне, что будет сниматься в телешоу в прямом эфире. После этого ей уже нельзя было просто потусоваться, потому что люди ходили за ней по пятам и постоянно ее телепали. Ей приходилось прятаться за шарфами и темными очками. Стать знаменитым – мечта каждого, но, воплотившаяся для Дебби, эта мечта выглядела отвратно. Я жалел Дебби: она была шумной и веселой подругой, но когда пришел успех, она осталась в одиночестве.

Джеймс Слаймен: Дебби не хотела идти назад на вечеринку, где ее ждал парень из записывающей компании. Она сказала: «Они дают нам наркоту, чтобы постоянно держать нас под кайфом. Меня это достало. Забирай, если хочешь. Они постоянно дают нам наркоту. Это все, что мы получаем от этих разъебаев. Они хотят, они хотят, они хотят, и за все про все они дают нам это дерьмо! Джеймс, бери, если хочешь, я больше не хочу дури, вся моя комната в отеле ей забита».

Я взял кокаин. На пару тысяч долларов.

Майкл Стикка: Я не знал, что Джонни Блитц жив, пока не вышел из Райкерс.

Я видел, как во время поножовщины его несколько раз пырнули в грудь. Вокруг сердца у него было пять колотых ран. Еще у него был охуенный разрез, кроме тех пяти дырок, но сердце, слава богу, не задели.

Той ночью, когда я услышал сирены и мы запрыгнули в такси, копы приехали и увидели Джонни, который лежал с кишками наружу, – знаете, ведь копы не должны трогать вас, они должны ждать машину «скорой помощи», но в тот раз они нарушили обычный порядок действий. Они подняли Джонни и положили на заднее сидение полицейской машины, и повезли его в «Бельвю». Если бы копы стали дожидаться «скорой помощи», Джонни бы умер.

Врачи сразу занялись Джонни. Но когда хирург увидел у Джонни татуировку в виде свастики, он бросил работу. Хирург был евреем.

Чернокожий врач подошел и сказал: «Мы не можем так все оставить, парень!»

Черный врач оперировал его восемь часов. Черный врач спас жизнь Джонни. Он был классным врачом.

Чита Краум: Когда Джонни выпал из работы, у нас оказалось очень много свободного времени. У нас не возникало и мысли о том, что группа распалась. Мы знали, что с Джонни все будет в порядке, поэтому мы просто ждали, пока он снова сможет играть. Мы ходили в «CBGB» и тупо там тусовались.

Это был кошмар: именно тогда я с головой ушел в дурь, просто от скуки.

Джефф Магнум: Конечно, меня обвинили в том, что Джонни порезали. Когда ему стало лучше, мы играли в какой-то дыре в Квинсе, дела у нас шли неважно. Кажется, мы успели сыграть две или три песни, и ребята швырнули инструменты вверх и ушли со сцены.

После выступления мы все переругались. И тогда Джимми Зеро сказал: «Ты знаешь, Джонни ранили, потому что тебя не было рядом».

Я ответил: «Я даже не собирался тогда идти с Джонни. Мы не собирались никуда идти вместе, какого черта ты сейчас обвиняешь меня? Вот черт! Это твоя больная фантазия!»

Джимми Зеро сказал, что я внушил Джонни мысль, что надо быть мачо, все дела. Не было такого, это все чушь: я не подначиваю людей.

Я закричал. Я слетел с катушек, говорил что-то вроде: «Не было такого. Я ни в чем не виноват! Меня вообще там не было, как ты смеешь обвинять меня?»

Я сказал Джонни: «Наверное, тебе в больнице наступили на кислородную трубку и у тебя съехала крыша, если ты веришь в эту чушь. Это идиотизм! Как ты можешь верить в эту муру?»

После ссоры нам надо было возвращаться на машине на Манхэттен. Нам пришлось втискиваться на заднее сиденье этого ебаного микроавтобуса, и я сидел спиной по ходу, вместе с Чита и Джидой, знаете эти задние сиденья? Когда смотришь в заднее окно, как восьмилетний ребенок?

Потом Чита и Джида стали меситься. Чита хотел ударить Джиду, промахнулся и попал по мне. Он меня ударил. Я сказал: «Эй, смотри, что делаешь! Ты ударил меня!»

Из-за него я пролил выпивку. Скажите, разве нормально сидеть сзади в микроавтобусе и пялиться в заднее окно? Понимаете, на это место люди обычно сажают собаку. А Чита продолжал бить меня.

Майкл Стикка: Так или иначе, дело дошло до большого жюри; меня вызвали последним. Я рассказал им свою историю. И вдруг я на свободе: типа, что, блядь, это было?

А было то, что большое жюри вызвало девку, сидевшую в машине, которая чуть нас не сбила, ту самую девку, которая избила Маршу. Ее вызвали для дачи показаний, а, надо сказать, что по версии пуэрториканцев я говорил: «Вы, пуэрториканские головорезы, вас всех надо кончить, лохи-латиносы!». Они утверждали, что я расист и орал расистские лозунги и именно из-за этого они вышли из своей сраной машины.

Но они вызвали эту девку – их свидетельницу – и спросили ее: «Что именно говорил мистер Стикка, почему вы вышли из машины?»

А она сказала: «Я вообще ничего не слышала. Той ночью было холодно, и стекла были подняты. Он просто махал руками, и ребята вылезли из машины».

Их обвинение развалилось. Я был невиновен. Они сами все спровоцировали, и это ебаное дело вышвырнули из суда из-за показаний этой девахи. Это происшествие обошлось мне в восемь тысяч долларов и год жизни в собачьем дерьме.

Джефф Магнум: Все, чего я хотел, – зажигать на басу. Я не хотел тусоваться с этими маньяками. Боже, да что ж такое? Я даже не могу спокойно выпить, потому что у Чита сбилась наводка? И у них на заднем сиденье даже не было ремней безопасности, похоже, они хотели, чтобы мы погибли, – это же были места для смертников.

Потом Джида решила пойти пешком. Мы стояли на светофоре, и Джида решила, что не хочет ночевать в отеле. Она вылезла из машины, надула губы и сказала: «Я ухожу. Ухожу отсюда».

Когда мы приехали в отель – мы с моей девушкой жили в одном номере с Чита и Джидой, – Чита решил, что сошел с ума. Он выкинул охапку какого-то дерьма в окно и позвонил копам. Ну да, Чита вызвал копов к самому себе. Он сказал: «Приезжайте и заберите меня. Я сошел с ума. Пожалуйста, приезжайте скорее и арестуйте меня».

Представляете: он стоит в лосинах леопардовой раскраски, без рубашки, и говорит полицейским: «Дуйте сюда и арестуйте меня, потому что я социально опасен».

Я говорил ему: «Дай мне трубку, дай поговорить с ними, они не поверят тебе, я лучше смогу им все объяснить».

В конце концов приехали копы. Это были большие, толстые и грубые копы, и они сказали: «Эй, что тут за дела? Живете коммуной, а? Вы парни, хиппи или как?»

Но копы не забрали Чита. Они не забрали его, они отказались арестовать его. Они сказали, что он вполне вменяемый. Знаете, что-то вроде: «Жаль, но мы не можем тебя арестовать. Это не в наших полномочиях».

Итак, копы ушли, но не успели дойти до своей машины – мы жили на третьем этаже, – так вот, пока они добирались до своей тачки с мигалкой, Чита швырнул фен из окна, здоровенный такой фен, и он бабахнулся на их машину. И чуть не звезданул одному копу в башню.

Потом Чита полоснул себя ножом.

Внезапно копы оказались опять наверху, гораздо быстрее, чем в первый раз. Они просто взлетели по лестнице. Копы взяли Чита и протащили по полу в другую комнату. Они закрыли дверь, и мы слышали только: «БАХ! БАХ! БАХ!»

Я думал: «Боже, я тоже хочу ему врезать! Можно я подержу его за руки? Дайте мне хоть разок его треснуть, ну, дайте, вам, копам, к такому не привыкать. Дайте, я его стукну. Я никому не скажу».

Потом мы услышали, как копы рявкнули: «И НАДЕНЬ ШТАНЫ!»

Чита ответил: «РАЗУЙТЕ ГЛАЗА, А НА МНЕ ЧТО?»

Копы выволокли его в коридор конечно, он был в своих леопардовых лосинах. Копы спросили: «ТЫ В ШТАНАХ?»

Чита сказал: «ДА, ЭТО МОИ ШТАНЫ. Я ВСЕГДА В НИХ ХОЖУ!» Потом они увезли Чита.

Скажите, какого хуя мне было делать в этой компании? Я просто хотел громко играть на басу.

Потом мне позвонил Хилли и сказал: «Ну, знаешь, люди с рыжими волосами легче ломаются, чем все остальные. В них больше сумасшедшинки, чем в большинстве нас».

Я слышу ЭТО собственными ушами? Я пробормотал что-то вроде: «Э-э-э… может быть, может, ты прав, я на Марсе. Мне кажется, все неправильно. Не должно такое происходить в нормальной группе».

Глава 34

Анархия в США

Боб Груэн: Когда Sex Pistols приехали в Америку, я отправился на их первый концерт в Атланте как свободный фотограф. Раньше я фотографировал их в Лондоне, до того как они стали знамениты, и тогда мы нашли общий язык. Поэтому когда стало известно, что Атланта будет первым городом в их американском турне, я решил отправиться на их выступление.

Я собирался приехать в день выступления, посмотреть концерт, переночевать и вернуться домой. Итак, я отправился туда и посмотрел концерт. В Атланте меня удивило количество журналистов. Думаю, от 60 до 75 % слушателей было из прессы. И не похоже было, что все оплачено звукозаписывающей компанией. Люди приехали на свои деньги или на деньги своих газет. Я подумал тогда: «Как же мы все собираемся отбить потраченные деньги?»

Когда Pistols после выступления садились на автобус, я подошел, чтобы попрощаться с Малькольмом. Он сказал мне: «Жалко, что ты не можешь сопровождать нас, Боб».

Я ответил: «Да, я бы с удовольствием поехал с вами. Уверен, у вас будет замечательное путешествие».

Малькольм продолжал: «Да, мы не можем взять тебя, потому что в автобусе только двенадцать мест, должны ехать музыканты и телохранители, секретарь, я сам и, конечно, шофер… угу, получается-то всего одиннадцать… Почему бы тебе не поехать с нами, Боб?»

Я сказал: «Повтори?»

Он сказал: «Да, почему бы тебе не сопровождать нас?»

Я сказал: «Да-а-а, вот это поворот! Сейчас я как раз свободен. И дел-то всего пару дней».

Мы стояли на парковке перед отелем. Я добежал до своего номера и взял сумку. У меня даже не было чемодана, ведь я не собирался никуда надолго ехать. У меня была только одежда, которая на мне, и фотоаппарат. Я быстро расплатился в отеле, вернулся к автобусу, и мы поехали. Вот так. Я оказался в автобусе с группой. Так вот просто: «Привет, ребята, как тут у вас дела?»

Дэнни Филдс: Я следил за публикациями о Sex Pistols и думал: «Вот ведь блин!» Они сильно мешали нашим планам по раскрутке Ramones – неважно, кто из них был лучше, а кто хуже. Они просто оттягивали внимание и энергию от того, что делали мы.

Ну, а что мне было делать? Молиться, чтобы их не стало? Они существовали в действительности, их вызвали к жизни Игги и Stooges. Первая песня, которую сыграли Sex Pistols, была «I Wanna Be Your Dog», которая остается величайшей песней панк-рока до сегодняшнего дня. Если выбирать единственную истинно панковскую песню, это будет она. И сам Малькольм Макларен вызван к жизни группой New York Dolls, ведь когда-то он был их менеджером.

Но стратегия Малькольма для Sex Pistols была теорией хаоса. Это неподконтрольно, это уже не музыка. Отголосок феномена террора, долетевший к нам из Англии. Они вставляли булавки в нос королеве, блевали, и матерились, и воспевали конец света. Я всегда говорил, что если музыкальные новости переползают из музыкального раздела на первые полосы газет, значит, пришла беда.

Боб Груэн: То, что я видел во время путешествия и во время концертов, представляло собой разительный контраст. Концерты являли собой полный хаос, но в автобусе все было спокойно. Обычно мы пили пиво, пускали по кругу косячок и слушали простой реггей.

Но когда автобус приезжал на место и двери открывались, когда появлялись телекамеры и толпа фанатов – начиналось безумие.

На одной из остановок Джонни Роттен открыл заднее окошко и высунулся наружу. К нему подбежали фанаты, и какой-то паренек протянул альбом и стал умолять Джонни: «Пожалуйста, автограф!»

Джонни наклонился и просто плюнул в раскрытый альбом.

Паренек был в восторге: «Ого, спасибо! Просто не верится! Огромное спасибо!»

Именно тогда я начал думать: «Здесь что-то не так. Это ненормально».

Дело было не в безумии Sex Pistols – люди, которые поддерживали их, были куда хуже. Ребята из Sex Pistols были неагрессивными людьми, но когда на сцене они выплескивали свои отчаяние и злобу на окружающий мир, в ответ из всех щелей лезло все самое ненормальное и противоестественное.

Однажды ночью Ноэль Монк, один из менеджеров Sex Pistols, заснул. Часа в два-три ночи автобус остановился, мы с Сидом сидели на передних сиденьях и разговаривали за жизнь. Потом мы вышли из автобуса, чтобы купить по гамбургеру. Мы уселись у стойки и сделали заказ. Я взял гамбургер, а Сид – яичницу. Ноэль прилетел, как укушенный: «Что вы делаете? Что у вас тут?»

Я ответил: «Мы хотим поесть. Знаешь, по-моему, это совершенно нормально».

Ноэль сказал: «Ну ладно, только побыстрее возвращайтесь в автобус». Все было совершенно нормально, но потом вошел какой-то здоровенный ковбой с женой и детьми и занял соседний столик. Ковбой узнал Сида и разговорился с ним, и потом пригласил его за свой столик, поесть вместе с его семьей. Все было просто прекрасно, пока ковбой не сказал: «Раз ты – Вишес, слабо тебе сделать, как я?»

Я увидел, как ковбой взял сигарету и загасил ее о свою ладонь. А Сид просто сидел там и, пользуясь вилкой и ножом, спокойно ел яичницу. Сид равнодушно взглянул на ковбоя и сказал: «Знаешь, я могу порезать себя».

Потом Сид ткнул себе в руку ножом: рана получилась небольшая. И не очень глубокая, но кровь стала сочиться, медленно стекать вниз, потом закапала в тарелку с яичницей. Но Сид не обращал на это внимания: он был голоден и продолжал жадно есть.

Пока Сид ел, ковбой все больше приходил в ужас, пока у него совсем не съехала крыша, потом он вскочил, собрал свою семейку, и все вместе они побежали к двери.

Следующий раз мы остановились в Оклахоме. Встретили там одного местного с симпатичной дочкой. Они узнали группу. Они заметили наш большой яркий автобус. Вообще-то он бросался в глаза.

Мужик сказал нам: «Возьмите с собой мою дочку».

Я подумал: «Классно! Девчонка – настоящая красавица!»

Ноэль сказал: «Никто посторонний не сядет в автобус».

Мы все убеждали его: «Ноэль, возьми ее! Ведь ее отец сам предлагает нам забрать ее с собой».

Но Ноэль сказал: «Нет. Никаких посторонних в автобусе».

Так что она осталась махать нам рукой.

Легс Макнил: Четыре года мы выпускали журнал Punk исключительно по приколу, а потом внезапно обнаружили, что все вокруг бредят ПАНКОМ.

Когда Sex Pistols высадились в Атланте, я жил в Лос-Анджелесе, в отеле «Тропикана», и болтался с Ramones и Элисом Купером. Происходило что-то странное, потому что по мере того как Pistols шли маршем по Америке, ежедневные новости бились в истерике, а ребятишки в Лос-Анджелесе и, надо думать, по всей стране внезапно стали ощетинились булавками, вздыбленными волосами и прочей хренью.

Я чувствовал что-то вроде: «Эй, подождите! Ведь это не панк – вздыбленные волосы и булавки? Что все это значит?!»

Ведь, в конце концов, это мы были журналом Punk. Мы предложили это название и дали определение панка как культуры рок-н-ролльного андеграунда, культуры, которая существовала уже почти пятнадцать лет и в которой жили Velvet Underground, Stooges, MC5 и куча других групп.

Хотелось сказать: «Эй, ребята, если вы хотите основать собственное молодежное движение, какие проблемы, но не надо занимать чужое имя».

В ответ мы слышали следующее: «Да вы ничего не понимаете. Панк начался в Англии. Понимаете, там все сидят на пособии по безработице, им действительно есть на что жаловаться. На самом деле панк – протест против классовой несправедливости и экономических проблем, все дела…»

Я возражал: «Ну как же! Скажите только, какого хуя делал Малькольм Макларен, когда тусовался в Нью-Йорке и работал менеджером New York Dolls и вдумчиво втыкал на Ричарда Хелла в «CBGB»?

Но бесполезно соревноваться с имиджем булавок и «панковских» причесок.

Боб Груэн: Приехал Джон Хольмстром, и после очередного концерта то ли в Тулсе, то ли в Оклахоме мы позвали народ праздновать его день рождения. Все собрались в моем номере, и у нас было бухло на любой вкус, и к нам пришли несколько местных ребят, которые тоже были на концерте. Среди них была одна потрясная блондинка, но нам шепнули: «Между прочим, девочка Лора раньше была мальчиком Ларри».

Эта яркая блондинка оказалась парнем, который с помощью операции избавился от своего члена. Все в Тулсе его знали, но мы-то нет. На первый взгляд он выглядел как симпатичная девушка.

В конце концов Сид пошел с ней в свой номер, и все, кто был на вечеринке, сказали: «Ничего себе! Сид пошел с транссексуалом».

Когда он вернулся, мы стали спрашивать: «Эй, Сид, ну, и как тебе?»

Он ответил: «Э-э-э, нормально».

Сид не искал приключений, приключения находили его сами. Как будто он был чем-то вроде магнита. Все валилось на него. Вокруг Сида постоянно происходили стремные вещи. В ту же ночь какой-то ветеран вьетнамской войны предложил Сиду свою подружку, причем сам ветеран хотел наблюдать процесс.

Через некоторое время Сид вернулся и сказал: «Я просто насрал ей в рот».

Я спросил: «Что? Ты шутишь? На фига ты это сделал?»

Он сказал: «Ну, знаешь, ее друг сказал мне, что хочет, чтобы она испытала нечто незабываемое».

В той ситуации его слова показались мне не лишенными смысла. После нескольких порций бухла можно сказать себе: «Ну что же, все в порядке. В конце концов, это же не мой рот!»

Люди приходили получить встряску. Они не хотели ласки. Они приходили посмотреть, действительно ли Sex Pistols такие свирепые, и если убеждались, что так и есть, то хотели еще худшего. Те, кто приходили туда, не дружили с головой. То есть, я хочу сказать, парня, который отрезал свой член, не назовешь нормальным человеком.

Раскол между Малькольмом и Ноэлем начался из-за того, что Ноэль пытался ограничить контакты группы и держать ситуацию под контролем. Он стал разбрасывать нас по разным отелям. Никто из журналистов не мог нас найти.

Малькольма это выводило из себя. Его идея, наоборот, заключалась в постоянном контакте с прессой. Он постоянно поощрял всякие инциденты. Малькольм любил, когда события выходили из-под контроля. Веселье и контроль были в его понятии несовместимы. Именно из-за этого он всем так нравился. Потому что рок-н-ролл любит бесконтрольность. Вы не должны сидеть на своих местах и бояться, как бы чего не вышло. Вы должны смело войти в хаос.

Sex Pistols выигрывали отнюдь не в музыкальности. Какие еще группы были великими в то время? Bad Company и Led Zeppelin. А Sex Pistols стали успешными, играя совсем другую музыку.

Дэнни Филдс: Каждый вечер Sex Pistols появлялись у Уолтера Кронкайта[61].

Можете себе представить прессинг рекламы? Уолтер вещал: «И вот теперь они прибывают в Америку!»

Я вот думаю: для кого показывали все эти новости? Зря они вытаскивали это на экраны. В Англии Sex Pistols попадали на первые полосы газет каждый раз, когда громко рыгали или пердели, а делали они это часто и со вкусом. Та же фигня получилась в Америке, и именно из-за этого вышло, что на панк-рок навесили такой ярлык. Ведь если нечто под этим названием появляется в семичасовых новостях и на первых полосах газет, именно это нечто и начинает считаться настоящим панк-роком.

Так было с Sex Pistols. Они рыгали, пердели и матерились. Было ли музыкой то, что они делали? Может быть, да, может быть, нет. Кто тратил время на то, чтобы слушать их музыку? Вы думаете, Уолтер Кронкайт когда нибудь слушал их музыку дольше двадцати секунд? В репортажах о Sex Pistols не было музыки. Просто социальный феномен из Англии, который заодно немножко поигрывает музыку.

Но они никогда не делали ничего скандального. То есть они не сделали ничего достаточно радикального, чтобы появиться в семичасовых новостях на CBC. Что они сделали радикального в музыке, сроду никто не замечал. Их не за то ценили.

Боб Груэн: Когда в конце турне мы добрались до Сан-Франциско, в группе чувствовалось напряжение. Чтобы задобрить ребят, Ноэль Монк повез их за покупками. Мы отправились в магазин для геев, гигантский супермаркет кожаных вещей, чтобы ребята купили кожаные куртки. В магазине хватало всякого: были и фаллоимитаторы, и какие-то гели. Сид накупил кожаных браслетов, кожаных ремней, и кроме того, всяких гелей, смазок для ебли в жопу – и намазал себе голову. Они были как крем, и Сид выдавил себе на волосы целый тюбик и поставил их торчком. Джонни Роттен сказал: «Отлично, Сид! Теперь ты можешь засунуть свою голову в чью-нибудь задницу».

Легс Макнил: Когда Хольмстром позвонил мне с дороги и попросил приехать в Сан-Франциско на последний концерт турне, у меня не было ни малейшего желания туда ехать. Но Джон сказал, что это моя работа, что я представитель Punk и я должен показаться там, что это нужно для рассказа, который он пишет. Кроме того, Том Форкейд, который снимал там фильм, по словам Джона, отвалил нам кучу денег, так что приехать на концерт – мой долг перед Томом.

Я прихватил с собой сотрудника Playboy, и мы отправились в Сан-Франциско.

Страницы: «« « ... 1112131415161718 » »»