Кавказец Лермонтов Михаил

* * *

Магомед-Оглы умирал. Он лежал на прогнутой койке в углу, и глаза его стекленели в палатных сумерках. Он не стонал и ничего не просил. Умирал молча. Каждое утро к его койке ковылял единственный ходячий в палате человек, солдат Банников, и сообщал:

– Живой еще.

– Живой?! – удивлялись раненые. – Вот это корень! Упрямый так упрямый.

В разговор включалась вся палата.

– И умирает через упрямство. Кровь чужую в себя не допускает.

– По ихней вере это не положено. Узнают в ауле, что кровь иноверную влили, все одно угробят.

– А ты откуда знаешь?

– А вот знаю.

– Гляди, какой пережиток! Умри, но не колебайся.

– И что у них там, с сознательностью ничего не сдвинулось, что ли? Неужто не поймут селяне его? На войне человек в крайность попал, в конце концов можно и не говорить ничего. Кровь-то у всех красная.

– Ну, будя трепаться, – покрикивал, как старший, на товарищей по палате солдат Банников, хотя лежали здесь сержанты, ефрейторы и даже старшина. – Человеку и без того тошно, а вы? – и спрашивал Магомеда-Оглы, показывая на еду, стоявшую возле кровати на табуретке: – Поешь чего-нито?