Путин после майдана. Психология осажденной крепости Чеснокова Татьяна

Закон силы

(К событиям на Украине)

Мы много слышали от представителей западных стран, что демократия – это, прежде всего, процедура, и, какой бы длинной и скучной она ни была, другого пути нет. Между тем развитые демократии демонстрируют раз за разом, что для них принцип «свой-чужой» играет куда большую роль, чем соблюдение установленных ими же правил. Украинская оппозиция повернулась к Западу передом, а к России – задом, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы объявить ее передовой и демократической. Представим себе, что в Северной Ирландии восставший народ стал бы стремиться в Таможенный союз – каковы были бы его шансы быть понятым и одобренным демократической Британией?

Мало того, руководители внешнеполитических ведомств ведущих стран Европы стали гарантами соглашения об урегулировании ситуации, подписанного действующим президентом Украины и лидерами оппозиции. Но соглашение оказалось ничего не значащей бумажкой – потому что на улицы вышли жесткие люди, стремившиеся получить все сразу и не желавшие ждать какой-то там занудной и долгой процедуры. И вот перед лицом этой грубой силы развитые демократии тут же сделали книксен: «Хорошо, хорошо, ребята, вы же за нас, так что делайте все, что считаете нужным, мы про принципы временно забудем».

Можно ли было продемонстрировать двойные стандарты более явно? И какого ответа надо было ждать от России? Что Путин тоже сделает книксен? Он на это не натренирован, потому как вырос и существует в среде, где в фаворе совсем другие телодвижения. Тех, кто делали книксены, у нас давно скушали, и чтобы рулить такой страной, как сегодняшняя Россия, надобны навыки делать хук и бросок через бедро.

Так что, хотя мне и не нравится вся эта история с активизацией наших военных в Крыму и де-факто игрой на отчленение полуострова от Украины, вынуждена констатировать: Запад сам дал понять, что закон джунглей является более действенным и актуальным, нежели уважение процедуры. Западные обозреватели, кстати, тоже признают, что безответственные заигрывания с «украинской улицей» и ничем не подкрепленные посулы принять Украину в ЕС и НАТО спровоцировали драматическое развитие событий, от которого теперь развитые демократии бросает в дрожь.

Право субъектности

Во многих странах у народа нет никаких шансов сменить правящий режим в рамках нормальной процедуры. Но, на мой взгляд, это не относится к Украине, где в результате выборов у власти оказывались люди разной политической ориентации – и все они проявили одинаковую неспособность управлять государством, а также коррумпированность, вороватость и бессовестность, доведя людей до ручки. Возможно, дело в том, что в реформе нуждалась вся система власти, а на это ни один из президентов решиться не мог, чувствуя, как зыбка его победа.

Справедливо ли желание народа попробовать сменить эту систему? По-моему, абсолютно справедливо. Другое дело – что из этого получится. Украина действительно расколота на части, менталитет у людей разный, и строить на этой основе единое правовое государство очень сложно. Что мы, собственно, и видим. Победив, силы оппозиции, опьяненные успехом, начали штамповать законы, не дожидаясь проведения выборов и референдума по ключевым вопросам – что, конечно, было бы куда более справедливо и уважительно по отношению к гражданам страны. Увы, как показывает история, те, кто пришел к власти благодаря силовым методам, зачастую не могут остановиться и продолжают использовать такие методы и дальше, забывая, что именно против этого сами когда-то восстали.

Тем не менее, на мой взгляд, люди, вышедшие на Майдан, продемонстрировали стойкость, целеустремленность и готовность к жертвам во имя лучшего будущего. Качества, которые и делают народ народом. Думаю, они заслужили право субъектности – право самим вершить свою судьбу. И это колоссальный урок для другой части украинцев, а также белорусов, русских, узбеков, армян и прочих народов, связанных общим прошлым. Возможно, на Украине не всем нравятся пришедшие к власти в результате Майдана. Но их оппоненты оказались не способны к самоорганизации, сплоченности и четкой артикуляции своих прав и целей.

Не способны к этому оказались и жители Крыма, которые предпочли по старинке апеллировать к авторитарной силе, которая только того и ждала. Да, это тоже работает, но вызывает куда меньше уважения и куда больше вопросов, чем право, заслуженное в борьбе и самопожертвовании во имя национальных интересов (пусть даже ложно понимаемых).

Кому я особенно сочувствую в данной ситуации, так это десяти миллионам русских, живущих на Украине. Россия поставила их в очень неприятное положение: теперь им придется либо выбирать украинскую идентичность и демонстрировать отторжение Родины, либо чувствовать себя париями в своей стране.

Вообще, российская игра мускулами осложнила жизнь десяткам миллионов соотечественников, живущих в других странах. Силовые действия разрушают те хрупкие зачатки русского мира, которые только-только начали формироваться. А ведь русский мир мог бы стать куда более действенным и эффективным инструментом в большой политической игре, чем вертолеты и субмарины…

Слишком большая Россия

В то же время, кажется, все больше людей на Западе, интересующихся политикой в целом и Россией в частности, начинают думать, что управлять такой огромной и разнородной страной можно только теми методами, которые использует Путин. Если страна сложилась как империя, многие территории которой были присоединены в результате завоевательных походов, то широкое внедрение демократических методов приведет только к одному – к распаду. Из этого некоторые мои наиболее откровенные собеседники делали вывод: тут уж никуда не денешься, все империи распались. Наверное, ведущие западные стратеги давно наметили для России этот путь, однако предпочитали не обсуждать столь болезненную тему открыто.

Теперь подобные мысли проникли и в широкие массы. Для них это некая историко-географическая абстракция. Вспоминают драмы, связанные с уходом британцев из Индии, французов из Северной Африки и т. д. «Да вы понимаете, что будет на Кавказе, если оттуда уйдет Россия? Там начнется война всех против всех, сотни тысяч людей могут погибнуть, а уж сколько горя будет…», – говорю я. А мне отвечают: «Ну и что? Это историческая неизбежность. Когда Британия ушла из Индии, предварительно разделив индуистов и мусульман, там тоже сразу началась война. Тут уж ничего не поделаешь – так устроен мир».

Мне сложно с этим согласиться. Во-первых, так рассуждать могут только люди, для которых, например, жители Кавказа – это какие-то абстрактные единицы. Подумаешь, начнут резать и убивать друг друга – не в первый раз такое случается, и сколько раз еще случится…

Во-вторых, я убеждена, что есть и другой путь демократизации России, помимо раздраконивания на легко управляемые части, которое приведет к ужасным последствиям для миллионов людей.

Другим путем, на мой взгляд, могла бы быть определенная интернационализация бескрайних российских просторов, осуществляемая сознательно и под управлением государства. Чем с большим дефицитом топлива, минерального сырья, земли и пресной воды будет сталкиваться человеческая цивилизация, тем больше алчных взглядов будет в сторону России. И это обоснованно. Потому что ресурсов у нас действительно очень много – а управляться с ними мы так и не научились. Разбазариваем все – и тепло, и воду, и леса. Никак не можем научиться перерабатывать отходы, заваливаем своими свалками территории, сопоставимые с маленькими европейскими странами. Это никуда не годится.

Надо признать, что мы не справляемся с нормальной эксплуатацией наших безграничных территорий, и сделать значительные части неосвоенных земель России зонами интернационального управления – не выкачивания нефти и вырубки лесов, а, скажем, научных исследований природы, отработки методов нетравматичной эксплуатации земель и развития новых прогрессивных сельскохозяйственных технологий. В общем, зонами работы на будущее всего человечества, а не на чей-то глубокий карман. Политика «собаки на сене» не может продолжаться вечно. Чем быстрее мы это поймем и начнем продумывать методы и механизмы совместного использования Сибири и Дальнего Востока, тем лучше.

Это, однако, требует отказа от психологии осажденной крепости, от постоянной готовности схлестнуться с Западом за зоны влияния. Пока же, после небольшой паузы, Россия и Запад оказались вовлечены в старую схему взаимоотношений, унаследованную от дихотомического деления мира на капиталистический и коммунистический. Российские демократы и либералы полагают, что вина за это лежит только на России. Мне же кажется, что виноваты обе стороны, и демократический Запад демонстрирует немногим меньше предвзятости и необъективности, чем авторитарная Россия. Отсюда и убежденность многих россиян, что единственная заинтересованность Запада – ослабить Россию как своего конкурента. Соответственно, тогда единственная заинтересованность России – ослабить Запад. Преодолеть этот стереотип можно только в совместной работе над серьезными и важными для всех сторон проектами, нацеленными на будущее. Двигателем прогресса может быть не только конкуренция, но и сотрудничество, когда стороны обогащают и дополняют друг друга.

Отчего бы именно Украине не стать переломным пунктом в старой примитивной схеме взаимоотношений Запада и России? Судя по тому, что писали британские газеты в начале эскалации напряжения в Крыму, западная общественность осознавала необходимость переговоров с Россией и некоторых уступок. Отмечали, например, что России можно было бы дать гарантии, что Украина не будет принята в НАТО, да и с реальным, а не декларативным принятием в ЕС перспектива слишком далекая, чтобы о ней сейчас говорить. Причем некоторые аргументы, приводимые британцами по этому поводу, не приходят в голову россиянам. В частности, как указывали британские журналисты, невозможно принять Украину в ЕС в обход Турции – а этот процесс всем членам ЕС очень хотелось бы спустить на тормозах.

В то же время Запад отчаянно заинтересован в российском участии в экономическом спасении Украины. Британцы подозревают, что украинцы, скорее всего, испытают жесткое разочарование от своего европейского выбора, потому что он чреват еще большим снижением уровня жизни в ближайшей перспективе, и надо ждать обратной волны – в сторону ассоциации с Россией. Именно поэтому Запад был готов к кооперации с Москвой для работы на украинском минном поле. Сейчас, правда, ситуация меняется на глазах, и заявления становятся все более резкими – похоже, тайная дипломатия зашла в тупик, и началось очередное противостояние России и Запада.

Интеллигенция и революция

(Размышления после Майдана)

Смена власти в Киеве, осуществленная методом прямого действия наиболее активной и недовольной частью общества, в двадцать пятый раз поставила вопрос о будущем российского политического устройства. То, что российское политическое поле не дает пространства реальной оппозиции власти, это факт, отрицать который невозможно. То, что без нормальной, конструктивно работающей оппозиции не получается эффективного управления страной, это тоже факт. Отсюда следует вопрос: как долго может это продолжаться? До полной смены поколений, затронутых советской властью? Или могут быть и какие-то другие варианты? Если да, то как можно произвести смену вех наименее деструктивным путем?

В российском прошлом, общем с Украиной, этот вопрос уже стоял – в очень похожих обстоятельствах.

Удивительное ощущение абсолютной цикличности российской истории рождается при чтении «Воспоминаний» Павла Милюкова – одного из наиболее влиятельных политиков царской России, оппозиционных царскому режиму, лидера партии конституционных демократов, члена Государственной Думы, неоднократного кандидата, порой даже в роли премьера, в правительство общественного доверия, которое пытались создать и Столыпин, и Витте, наконец, одного из ключевых министров Временного правительства… Многие в России считали, что именно неспособность Милюкова и его ближайших соратников, организовавших партию конституционных демократов (кадетов), пойти на компромисс с царским правительством и попробовать преобразовать самодержавие мирным путем, подтолкнула нестабильность и привела в результате к революции и тотальному хаосу. Милюков в своих записках с жаром опровергает эту точку зрения, доказывая, что Витте и Столыпин сами виноваты, однако, даже читая самого Милюкова, невозможно не поставить под сомнение его видение.

Насколько все же продвинулись пресловутые политические технологии за это время! Формирование Думы – представительного органа власти, которого так долго добивалась российская дореволюционная общественность, проходило по законам, принятым самодержавием. Тем не менее в Думе раз за разом собиралось оппозиционное большинство, и создать «процарское» большинство и тем самым превратить Думу в фиговый листок, прикрывающий самодержавие, властям никак не удавалось. Выборы проходили честно, и сделать с этим царский режим ничего не мог!

Властям приходилось разгонять очередную непокорную Думу, менять избирательный закон и… убеждаться, что опять ничего не вышло! Государственная Дума начала двадцатого века определенно была куда самостоятельнее и представительнее нашего нынешнего аналогичного органа. Дума раз за разом отказывалась действовать в определенных ей самодержавием рамках и требовала принятия конституции, защищавшей права всех граждан и ограничивавшей чиновничий произвол. Представить нынешнюю нашу Думу всерьез оппонирующей правительству совершенно невозможно. И вряд ли кому придет в голову назвать это прогрессом.

Политические реалии за сто лет, конечно, изменились, но, если абстрагироваться от оригинальных названий и рассмотреть ситуацию в общем, то мы увидим удивительное сходство между «тогда» и «сейчас»… Авторитарная власть, опирающаяся на человека, убежденного, что он осуществляет не что-нибудь, а божий промысел. Либеральная оппозиция, ненавидящая российскую власть и «российскую специфику» в целом, повернутая в сторону более причесанного и культурного Запада. Революционная или, если угодно, экстремистская оппозиция, делающая ставку на силовые действия и нелегальные методы борьбы. Наконец, правые экстремисты, подкармливаемые правительством в надежде, что они остановят левых экстремистов. Среди последних некоторые фигуры до удивления сходны с одним высокоактивным депутатом наших дней…

Остался неизменным (увы, увы) и тон абсолютной нетерпимости всех по отношению ко всем. Это не сограждане с другой точкой зрения, а мерзавцы, враги, в лучшем случае – идиоты… Казалось бы, уже сто лет прошло. Культурология и этнология продвинулись вперед. Мы уже знаем, что есть страны, в которых отношения в разных сферах жизни отграничены друг от друга: в рамках этих культур можно спорить до хрипоты о судьбах страны на телешоу, а потом мирно пойти играть в боулинг и пропустить по кружке пива. Есть и другие страны, среди которых и Россия, для которых характерна диффузная культура отношений, когда отношения из одной сферы (скажем, идеологически-политической) легко перекочевывают в частную, и человек, с которым вы по-разному смотрите на будущее страны, превращается в тотального врага и как сосед по гаражу, и как партнер по пиву. Все это знаем, понимаем, что лучше для общества, а воз и ныне там.

Такую особенность национального менталитета определенно лучше изжить – целее будем. Человек может видеть или чувствовать ситуацию по-другому и не быть козлом и хамелеоном. И это может быть его собственное мнение, не проплаченное ни Кремлем, ни Госдепом. Тот или иной взгляд складывается на основе личной истории, в том числе истории семьи, опыта встреч с разными людьми, и, зачастую, запомнившийся с детства очень неприятный сосед-приватизатор или, напротив, оголтелый коммунист определяет наш взгляд на политические течения иррациональным образом.

* * *

Есть в воспоминаниях Милюкова и неожиданное: в частности, с изумлением обнаруживаешь, что оголтелый терроризм был самым что ни есть обыденном делом в царской России начала века. Министров внутренних дел социалисты-революционеры убивали одного за другим. Просвещенное общество радовалось– одним реакционером меньше! Вот, например, как интеллигентный и образованный конституционалист Милюков описывает новость об убийстве министра внутренних дел Плеве: «… Плеве взорван бомбой по дороге к царю с очередным докладом… И эта „крепость“ взята.» И далее – «Радость по поводу его убийства была всеобщей». Другой конституционалист Струве писал в газете в связи с этим: «С первых же шагов преемника убитого Сипягина (предыдущего убитого министра. – Т. Ч.), назначенного на его место два года тому назад, вероятность убийства Плеве была так велика, что люди, понимающие политическое положение и политическую атмосферу России, говорили: «Жизнь министра внутренних дел застрахована лишь в меру технических трудностей его умерщвления»». Нелегко, надо думать, работалось царским министрам в такой обстановке. И наиболее здравомыслящие царские министры пытались найти выход из положения, войдя в коалицию с умеренной оппозицией. То есть – конституционными демократами, партией, наиболее широко представленной в Первой Государственной Думе.

Ключевым вопросом предреволюционной России было формирование правительства, представляющего общественное мнение, оформленное через думское большинство. Такое правительство должно было заменить прежнее, назначаемое царем, и постепенно, шаг за шагом, перетащить центр принятия решений от царского двора в кабинет министров, подотчетных Думе, то есть общественному мнению.

Увы, сам Николай Второй не был человеком, понимавшим реальный расклад сил и способным к осознанным переменам. Однако премьеры его правительства, такие неординарные, сильные личности, как Витте и Столыпин, а также близкий к царю петербургский градоначальник Тре-пов, раз за разом пытались войти в переговоры с лидерами общественности, чтобы создать-таки правительство общественного доверия.

Сколько было списков! Сколько потенциальных министров! Сколько обсуждений! Входе этих переговоров, по сути, решалось, будет ли в России осуществляться планомерная политическая модернизация и демократизация или дело будет неуклонно катиться к бунту, революции и новому авторитарному режиму.

Очень поучительно читать описание этих переговоров и понимать, во что порой упирались разногласия сторон.

Вот, например, один из уважаемых, более чем умеренных общественных деятелей, сначала октябрист, а позже мирнообновленец Шипов, которому Столыпиным и Николаем вторым предложено сформировать правительство общественного доверия, пытается заручиться поддержкой влиятельного конституционного демократа Муромцева – председателя Первой Государственной Думы и слышит в ответ: «По мнению С. А. (Муромцева. – Т. Ч.) ввиду господствующего в стране возбужденного настроения в широких кругах населения и воспитанного в обществе политикой правительства вообще отрицательного отношения к государственной власти никакой состав вновь образованного министерства при переживаемых условиях не может рассчитывать в ближайшем времени на спокойную и продуктивную государственную деятельность и не сможет сохранить свое положение более или менее продолжительное время. Неизбежны революционные вспышки, против которых правительство будет поставлено в необходимость принимать строгие репрессивные меры, и это вызовет, несомненно, недовольство в общественных кругах и лишит власть необходимой ей поддержки со стороны общества»

Как это еще можно трактовать, кроме как «не хотим рисковать своей репутацией и марать руки правительственной работой в вашей системе»?..

* * *

Другой пример: Столыпин ведет переговоры с Милюковым и просит в качестве уступки со стороны Милюкова: скажите в Думе слово в осуждение политического терроризма. Милюков отказывается, ссылаясь на политическую тактику партии и угрозу потери голосов. Столыпин понимает и просит тогда хотя бы осудить политические убийства в передовице кадетской газеты. Милюков отказывается – боится себя этим дискредитировать в глазах общественности. Столыпин понимает и просит в таком случае разместить хотя бы не подписанную Милюковым передовицу. Милюков обещает подумать, Столыпин говорит, что от этого будут зависеть его дальнейшие действия, потому как ему нужно доказательство – кадеты не поддерживают террор. Милюков идет советоваться к партийному патриарху кадетов Петрункевичу и получает гневную отповедь: «Никоим образом! Как Вы могли пойти на эту уступку хотя бы условно! Вы губите собственную репутацию, а за собой потянете и всю партию… Нет, никогда! Лучше жертва партией, нежели ее моральная гибель…».

То есть осуждение бомбометателей, от которых в том числе гибли совершенно невинные люди, страдали дети – у того же самого Столыпина, которого пытались взорвать прямо в его доме Петербурге, взрывом изувечили дочь, – воспринималось как потеря репутации! Хорошенькая же атмосфера царила в благостной в представлении некоторых дореволюционной России!

Статья, осуждающая политические убийства, написана не была, и Столыпин принужден был сделать соответственные выводы. Впрочем, недалек был год, когда и сам он был убит в Киеве в театре в присутствии царя.

Наверняка царскому окружению не больно хотелось идти на союз с людьми из чуждой среды, однако, как заметил в беседе с Милюковым близкий к Николаю второму Трепов: когда дом горит, так приходится и с пятого этажа прыгать. Беседа двух деятелей была посвящена все тому же вопросу – созданию ответственного министерства из людей, пользующихся доверием общественности. И опять – ничего. Образованная общественность (интеллигенция) требовала всего сразу и не хотела, чтобы в правительство вошли представители старого режима, которые, собственно, и инициировали процесс.

Общественность была щепетильна в отношении своей безукоризненной репутации и думала об этом куда больше, чем о судьбе страны. Конечно, если бы тот же Милюков знал о будущей революции, большевизме и всем за этим последовавшим, он был бы куда сговорчивее, гибче, дальновиднее и не отвергал бы синицу, думая о журавле. Но он тогда ничего такого не знал и даже предполагать не мог. С интеллигентских позиций левые экстремисты казались морально много предпочтительнее правительства, связанного с правым шовинистически-религиозным экстремизмом. Люди в картузах, чуйках и косоворотках, выходившие на патриотические молебны с хоругвями, – в описании Милюковым этой части общества читается брезгливое презрение, унаследованное, кстати, и нынешней российской интеллигенцией. «Мужички» всяко с царским правительством, и никаких реформ и модернизаций не хотят – распространенное убеждение того времени. Один из вождей этих слоев – Пуришкевич – рассылал через свою газету указания, когда выходить на патриотические молебны и шествия, демонстрируя поддержку армии и крестьянству. Эти две массовые силы виделись как незыблемая опора царизма. Потому, наверное, демократическая интеллигенция и полагала, что ее моральный долг – поддержать немногочисленных тогда еще левых, пусть и действовавших террористическими методами, но ведь противостоявших такой махине!

Выбор высокообразованной демократической проевропейской интеллигенции был сделан: не пытаться скооперироваться с поневоле вынужденным к этому царским правительством, чтобы давить на него изнутри, маленькими шажками двигаясь к реформам, а «не пачкать рук» и, сохраняя репутацию, ориентироваться скорее на союз с левым экстремизмом, пусть и применяющим террористические методы, но во имя светлых целей. Наверное, в глубине души кадеты полагали, что не стоит соглашаться на частичное участие в управление страной, когда вскорости можно будет получить все целиком.

* * *

Царское правительство, лишенное опоры в образованной и продвинутой части общества, в результате пало. Конституционные демократы во главе с Милюковым решили, что пробил их час. В результате долгожданной буржуазной революции в России возникло Временное правительство. Оно видело свою функцию в том, чтобы поддерживать в стране временный порядок – до созыва Учредительного собрания, где представители всех регионов, народов и слоев решат ключевые вопросы и определят, какой России быть дальше. (Постановка вопроса прямо как у одного нашего нынешнего видного оппозиционера: пусть народ сам решит.) Вопрос о монархии, кстати, тоже не был закрыт: великий князь Михаил отрекся от престола, переданного Николаем, до решения Учредительного собрания. Позиция его была такова: если народ проголосует за монархию, он готов вступить на престол.

Тут и начались сюрпризы. Компетентное и высокообразованное правительство оказалось неспособно управляться с разбуженной энергией масс. Немалую роль сыграл в этом и глубоко ошибочный выбор главы правительства и одновременно министра внутренних дел – князя Львова, земского деятеля с безупречной репутацией, воспевавшего демократическую душу русского народа на все лады. Репутация, чистые руки – эти два соображения оставались основополагающими для демократических интеллигентских кругов. Князь Львов – идеалист до мозга костей – не видел российской реальности в упор и действовал исходя из гипотетических соображений. Правительство демократической интеллигенции решило немедленно откреститься от старой системы власти, скомпрометированной непорядочными людьми и их аморальными действиями, так что Львов уже 5 марта разослал распоряжение на места: «Устранить губернаторов и вице-губернаторов от исполнения обязанностей». Вместо них управлять на местах предлагалось председателям губернских земских управ, которые совершенно не были к этому готовы и не имели никаких связей с аппаратом управления. Возникла ужасная неразбериха, люди с мест повалили в центр – за инструкциями, перепуганный Львов в ответ заявил, что это «старое мышление» и пусть народ на местах сам решает, как все устроить и кого куда назначить. Народ сначала опешил, но тут же нашлись такие, кто решил «не упустить своего» и воспользоваться ситуацией…

В условиях наступавшего повседневного хаоса, усугублявшегося участием России в Первой мировой войне, строгое соблюдение процедуры подготовки Учредительного собрания становилось все более абсурдным: России было срочно необходимо уверенное в себе и решительное правительство, способное на жесткие действия по наведению порядка. В конце концов Львов принужден был признать свою неспособность справиться с ситуацией. Он указывал на «неодолимость» трудностей задачи именно из-за того, что правительство отказалось от старых насильственных приемов управления и от внешних искусственных средств поднятия престижа власти. Далее Львов отмечал, что по мере перехода «к менее сознательным и менее организованным слоям населения» развиваются «насильственные акты и частные стремления, грозящие привести страну к распаду внутри и к поражению на фронте». Подведя этот вполне адекватный итог деятельности своего правительства, Львов отдал власть человеку, как ему казалось, более решительному – Керенскому. Но и тут он ошибся. Керенский был трибуном и позером, но не организатором и стратегом.

Тем временем левые экстремисты, недавно еще бывшие в меньшинстве и разрозненные, быстро и организованно превратились в новую силу, не обремененную заботой о репутации и чистых руках. Эти люди умели использовать энергию масс и не сомневались, имеют ли они на это право. Они не были озабочены идеей пропорционального представительства разных слоев, регионов и народов, а просто хотели взять всю власть себе.

В России наступила новая эра? Отнюдь, в России все вернулось к авторитаризму, просто наполнение этого авторитаризма стало другим. Воспроизвести авторитарное устройство было куда легче, чем построить государство на новых принципах, как к тому стремилась просвещенная интеллигенция.

Потерпевшая фиаско старая гвардия всех мастей быстро уходила не только с политической арены, но и из жизни. Трепов в 51 год умер в Москве еще до революции от болезни сердца. Муромцев в 60 лет умер в Москве еще до революции от сердечного приступа. Столыпин погиб в Киеве от рук террориста. Шипов остался после революции в России, был схвачен и расстрелян большевиками в 1919 году как опасный элемент. Правда, Керенский и Милюков сумели уехать за границу и дожить до весьма преклонных лет.

* * *

Современная Россия тоже, несомненно, стоит перед вызовом демократизации и дебюрократизации, введения общественного контроля и создания правительства общественного доверия.

Сейчас на волне оживления имперских чувств эти проблемы вроде как отступили в тень. Однако это сиюминутное отступление. Все вернется на круги свои очень быстро. И тогда опять остро встанет извечный российский вопрос о модернизации авторитарного государства, о сотрудничестве различных политических сил, о терпимости друг к другу. О желании и готовности жить в одной стране, в конце концов.

И на все эти вопросы у нас так же нет ответов, как и в начале двадцатого века.

Пузырь на политическом рынке

(К вопросу о присоединении Крыма)

Что такое пузырь на рынке недвижимости, все уже много лет как знают. Люди вкладывают в недвижимость все больше денег, строительные компании и риэлторы поднимают цены, а потом раз – и оказывается, что недвижимость перестала продаваться. Постояв и перегревшись, квартиры внезапно дешевеют – пузырь лопнул. В других экономических сферах все происходит по этой же схеме: взвинчивание, перегрев, замирание, падение.

«Пузырь на политическом рынке» звучит непривычно. Между тем механизм тот же самый, только вместо денег другая субстанция – власть. Такая же текучая и ускользающая.

За счет чего наполняются властью государственные институты в стране? Ресурсы власти вполне поддаются структурированию. Власть руководству делегируют люди, а делегируют они ее в обмен на улучшение материального уровня жизни, расширение возможностей страны и ее граждан в мире, предсказуемую и вызывающую доверие политику, улучшение отношений с другими странами и повышение рейтинга своей страны среди других. Есть и более глубинные вещи: уверенность в справедливости и честности своей страны, в том, что она делает мир лучше. Когда по всем этим линиям идут улучшения и плюсы, накапливается своего рода «подушка доверия»: люди испытывают к властям доверие, и это позволяет государству в том числе принимать и необходимые непопулярные меры. Иногда человек еще ничего и не сделал толком, а вот как-то показался людям, и они готовы его «кредитовать». Нечто подобное в советское время произошло с Ельциным, которого российские граждане типичным образом прокредитовали на волне его решительности, бравости и свойскости, выгодно отличавших его от маловразумительного и топтавшегося на месте Горбачева.

Если же непопулярные меры проводятся одна за другой, «подушка доверия» истончается, и на политическом рынке зреет такой же пузырь, как и на экономических. Люди терпят, терпят, а потом в один непрекрасный момент доверие иссякает, и происходят волнения, демонстрации, восстания и революции. На российском политическом рынке сейчас надувается именно такой пузырь. Нашу страну взяли и развернули и против самой близкой и родственной нам страны – Украины, и одновременно против всей западной системы. Мотивы, по которым это сделано, не выдерживают никакой рациональной критики. Мы пытаемся свалить на Запад и украинцев ошибки и провалы собственной дипломатии. Нас 24 часа в сутки бомбардируют сообщениями о гибнущем за украинской границей «таком же, как мы, народе», напоминают, что своих нельзя бросать… Идут разговоры о добровольцах, сборе средств и прочее и прочее…

О чем речь? Русское украинское население собираются отправлять в лагеря, дискриминировать по национальному признаку? Нет, их собираются принимать в Европейский союз, во всех странах которого гораздо больше порядка, свободы и процветания, чем удалось пока построить нам в России. Нашим братьям и сестрам на Украине предлагают начать строить общее правовое и экономическое пространство с Европой. Стоит ли класть голову за то, чтобы не позволить им осуществить эту возможность?

Разумеется, дорога в Европу будет тяжелой, потому что уровень коррумпированности и бардака в Украине никак не меньше, чем в России. По-видимому, отдельные регионы и отрасли хозяйства окажутся в особенно сложных обстоятельствах. Но это носит объективный характер: модернизировать промышленность и сельское хозяйство без потерь и затягивания пояса невозможно. А проводить такую модернизацию под зонтиком ЕЭС – более понятная дорога, чем следовать извилистым ресурсным российским путем.

А может, в том и причина российской официальной ожесточенности, что российским властям очень не хочется иметь под боком пример наведения порядка не в полуторамиллионных балтийских республиках, а в 45-миллионной славянской полурусской Украине?

* * *

Какими бы ни были мотивы российской власти, уже совсем скоро она столкнется с истощением «подушки доверия». Потому что высосать власть из пальца нельзя. Относительное материальное благополучие строилось все эти годы исключительно на выкачивании и продаже ресурсов. Все по-прежнему управляется сверху, и весьма неповоротливо. Этот механизм сжигает огромный властный ресурс, а пополнять его становится совершенно нечем. Энтузиазм от присоединения Крыма минет через несколько месяцев, а увязание России в украинской ситуации не может не напрягать российских граждан, потому что, как ни старайся российские телеканалы, а неестественный характер сложившейся ситуации все равно проступает через телевизионный морок.

В не столь далеком общем прошлом России и Украины есть такая страшная страница, как гражданская война. Еще недавно казалось, что отлистать назад уже невозможно. А оказывается, память у людей очень даже короткая. Только-только относительно примирились в историческом сознании красные и белые – и вот уже новая общественная рана: русские и украинцы.

Пройдет какое-то время. Ситуация на этих землях в любом случае в конце концов успокоится. В учебниках истории появятся описания произошедшего. Какой предстанет в этих описаниях роль России?

Новое противостояние с Западом

Негласный общественный пакт заключен между политической элитой и народом в любом государстве. И именно он является источником власти, а отнюдь не выборы, пусть самые что ни на есть легитимные. Механизмы согласования этого пакта сегодня сложны, зыбки и непроявлены, тем не менее в основной своей части он мало чем отличается от договора племени с вождем времен неолита. Вождь берет себе все лучшее, а взамен обещает, что племя будет сыто-обуто-одето и счастливо.

В каждой стране этот негласный пакт имеет свою специфику. И многие его нюансы никогда и никем не озвучиваются, потому что прописаны на скрижалях подсознания народа. Порой, если народ оказывается слишком покладистым, дело может зайти так далеко, как в свое время в Кампучии или сейчас в Северной Корее. И пенять тут не на кого: в силу сложных исторических причин люди в обеих этих странах в свое время согласились отдать слишком много своей свободы в обмен на то, что они считали усилением государства. Граждане в Северной Корее, к примеру, действительно до определенной степени верят, что, если режим ослабнет, их страну уничтожат, хотя эта вера уже очень далека от сегодняшних реалий и базируется на драматических событиях прошлого, которое до сих пор остается для северокорейцев настоящим.

По мнению ряда российских ученых, в основе российского договора народа и власти веками лежало одно главное положение: власть должна обеспечивать расширение российского пространства, и за это народ готов терпеть многие ее выкрутасы. Если страна растет – значит, в целом дело идет в верном направлении. Такой вот приоритет количества над качеством – главное, чтобы было много, а уж что с этим «много» делать, потом разберемся. Строго говоря, это анахронизм, оставшийся от времени великих географических открытий и охоты за «пряными островами». Сегодня расширение пространства происходит не столько в физическом, сколько в виртуальном измерении – в сфере культуры, языка, менталитета и системы ценностей…

Тем не менее, как показывают события вокруг Фолклендских-Мальвинских островов, Гибралтара и других спорных мест, и архаическая борьба за физическое пространство продолжает волновать чувства наций, в том числе и самых что ни на есть продвинутых.

Распад СССР и последовавшая за ним угроза ослабления единства России были страшным ударом по традиционному российскому пакту власть-народ. Некоторое время после этого наш общественный договор носил размытый характер, потом он начал постепенно трансформироваться. Однако еще при Ельцине постепенно наметились некие новые зыбкие контуры согласия власти и народа. Власть декларировала движение в сторону Запада – экономическое, политическое, культурное и человеческое. И хотя довольно быстро стало ясно, что до интеграции с Западом очень далеко, тем не менее некий консенсус о движении в эту сторону в стране сложился. Новая система ценностей постепенно начала вырисовываться, хотя и страдала большими противоречиями и провалами.

* * *

Краеугольным камнем нового общественного договора стал рост материального благосостояния, открытость миру и усиливающаяся интеграция с Западом. Ориентируясь на это, граждане России могли прорисовывать свое будущее. Жертвы в пользу государства, затягивание поясов, разделение на «мы» и «они» постепенно уходили в прошлое. Путин, придя к власти, поначалу энергично продолжил эту линию. Предпринятые им изменения касались в большей степени персоналий, чем курса. Он отодвинул от властных рычагов группу крупных предпринимателей, слишком очевидно обогатившихся на разграблении государственного имущества, и привел на их место других – не так вызывающе упивающихся своим скоропалительным успехом по приватизации государственного имущества, не так откровенно ориентированных на Запад, ну и – возможно, главное для него, – обязанных своим процветанием лично ему и готовых откликаться на все пожелания главы государства.

Никакого протеста в стране это не вызвало, недовольство возникло лишь в очень узкой прослойке людей, связанных с предыдущей генерацией олигархов. Курс на интеграцию с Западом продолжался. Подразумевалось, что где-то лет через десять мы настолько интегрируемся с Европой, что и визы будут не нужны, и законы и общественные установки будут у нас если не одинаковые, то очень близкие. Исходя из этого переписывались учебные программы в школах и университетах, свободный английский все большим количеством родителей воспринимался как нечто необходимое для детей, да и само мировое пространство стало постепенно восприниматься как часть нашего общего мира, а не враждебная и чуждая территория. Начали формироваться новые «глобальные русские» – не выпихнутые или бежавшие из страны, как это было в революцию и отчасти после Второй мировой войны, а свободные граждане свободной России, которые решили попробовать себя в новых условиях. Конечно, не все в России шло прекрасно, запустить механизм самоуправления и саморегуляции в общественной жизни пока не удавалось, да и прописать какой-то ясный и выполнимый план развития экономики тоже не получалось… Тем не менее на уровне отдельно взятого человека вектор движения страны, перспективы развития все же были более-менее понятны – в Европу.

Негласный договор народа и власти гласил: власть обеспечивает стабильность и поступательность развития, охраняет страну от потрясений и ведет ее в сторону Запада. В обществе был консенсус: в России было слишком много драматических бурных событий, теперь нам нужен период спокойного развития, а там посмотрим… Этот негласный договор помог властям притушить выступления оппозиции в конце 2012 года. «Стране как воздух нужна стабильность», – веско говорила власть, и это было действительно убедительно. С одной стороны эта долгожданная стабильность, а с другой – истерические крики на тему «Путин-лыжи-Магадан». В общем, как-то инстинктивно хотелось склониться к стабильности и не открывать новую страницу оголтелой борьбы за лучшее против терпимого.

На этой стабильности и предсказуемости власть и имела свой ресурс прочности. И вот за несколько месяцев все развернулось совершенно неожиданным образом. От стабильности не осталось и следа, а ситуация с каждым днем приобретает все более и более странный характер. На будущей интеграции с Западом, по-видимому, уже можно ставить точку. И это ставит под вопрос целый комплекс начинаний во всех сферах жизни, которые в своем базисе подразумевали будущую европейскую интеграцию. Если мы не идем к этой интеграции, то тогда куда мы идем? Какой руководствуемся идеей? Какую строим экономику – самодостаточную? Это отнюдь не абстрактные вопросы. Миллионы людей в России связали свою жизнь и планы с развитием европейского вектора экономики. В Петербурге, например, въездной туризм становился серьезной статьей дохода, открывались новые отели разных классов, Петербургский экономический форум превратился в серьезное глобальное мероприятие, планировалось развертывание причалов для яхт со всего мира. И вот все это разом повисло в воздухе. Огромные вложенные деньги, десятки тысяч рабочих мест, перспективы развития оказались под большим вопросом.

* * *

Встает и другой интересный вопрос: а какой теперь договор предлагает власть народу?

Стабильности нас лишили без всяких дискуссий. Что предлагается взамен?

Похоже, взамен мы возвращаемся к прежнему курсу на расширение страны: власть демонстрирует готовность приращивать территорию самым что ни есть архаичным способом, а на все остальные обстоятельства предлагает народу закрывать глаза.

А закрывать глаза есть на что. Объективно говоря, вся драматическая ситуация с Украиной – результат полного провала российской дипломатии в Украине.

Не на того человека сделали ставку, неверно просчитали ситуацию, не подстраховались связями с разными слоями украинской политической элиты и, наконец, оказались не готовы честно принять свой политический проигрыш и начать строить отношения с нуля. Вместо этого во всех грехах обвинили Украину, которая в мгновение ока превратилась во врага, что, вообще говоря, противоестественно для российского общественного сознания. Российский народ определенно не давал власти полномочий превращать украинцев во врагов.

Как это ни удивительно, но крепость власти сейчас во многом строится на убеждении нашего народа, что США – мировое зло, которое мечтает уничтожить Россию. На днях, читая форум на одном популярном сибирском ресурсе, натолкнулась на вполне оформленные рассуждения по этой теме, спровоцированные, естественно, украинскими событиями и привязанные к теме 9 мая. Один из форумистов, возвращаясь к пресловутому неудачному вопросу телеканала «Дождь» по поводу ленинградской блокады (суть вопроса – возможно, стоило сдать город немецким войскам, чтобы спасти население от голодной смерти), предложил либералам пойти до конца и поставить вопрос ребром: «Считаете ли вы, что ради свержения власти усатого ублюдка надо было отдать страну немцам?». И далее – осовремененный вариант: «Считаете ли вы, что ради свержения власти Путина и его клептократии надо позволить США закончить саму историю России как историю ее народа и созданного им государства?».

Это действительно ключевой вопрос. И отнюдь не потому, что он актуален в реальности.

А потому, что в российском общественном подсознании США действительно существуют в виде некоего ужасного монстра, который только и думает, как бы раздавить Россию.

Реальные США озабочены совсем другими проблемами, хотя, конечно, и там есть силы, сконцентрированные на борьбе с Россией, современный мир вообще разнообразен и в нем можно найти кого угодно. Именно на этом живущем в подсознании со времен холодной войны образе врага и играют сейчас государственные СМИ, и это ведет к оживлению целого сонма образов и идей времен противостояния с Западом. Уже и образ Сталина все более и более настойчиво стучится в дверь. В Петербурге, например, во время парада 9 мая представитель администрации нес портрет Сталина впереди колонны ветеранов, да и цитаты из Сталина сопровождали парад. Скажем, звучало: «Иосиф Виссарионович Сталин называл артиллерию богом войны». Это, собственно, к чему вдруг? А вот есть такие незримые тайные связи, и, когда начинаешь тянуть за ниточку «Запад – враг», начинают вытягиваться на белый свет и другие вещи.

* * *

Стабильность и интеграция с Западом отменены, вместо них нам предлагают снова стать самими по себе и бросать вызов миру. Непонятно, правда, на каком базисе мы будем стоять, бросая этот вызов. Что нам предлагает власть вместо стабильности, роста благосостояния, интеграции с Европой, расширения свобод и открытости миру?

Очень часто вместо этого предлагается национализм. Но национализм в полном объеме разыграть в России, по счастью, невозможно – в силу ее многонациональности. Тогда на чем может строиться противостояние с Западом?

Немало толкуется о евразийстве. Но что стоит за этим словом, так и остается неопределенным. Наполнить евразийство конкретным содержанием за многие годы так и не удалось. Это понятие скорее поэтическое, чем рациональное. Поэтому власть пытается нащупать другие, более конкретные «кирпичи», опираясь на которые, можно построить систему ценностей, отграничивающую Россию от Запада. Отсюда и абсурдистская и гипертрофированная борьба с людьми нетипичной сексуальной ориентации, якобы несущими угрозу обществу, и странные всплески оголтелой критики ювенальной юстиции, по сути, просто защищающей детей от жестокости взрослых родственников. Зацепившись за нечто такое, к чему окажется наиболее чувствителен народ, власть попытается предложить альтернативную систему ценностей, очевидно, более консервативную и даже архаичную. Другой вариант – возвращение к социалистической идеологии в той или иной форме – потребовал бы существенной перестройки общества и привел к попытке бегства осязаемой части населения с большой суммой денег. Социалистический вариант малоприемлем и для самих представителей правящей элиты, которые совсем недавно влились в ряды крупных собственников и еще не насладилась всеми радостями обладания разнообразным движимым и недвижимым имуществом.

Разумеется, на идеологическом поле есть и еще много чего, в том числе и зародыши тех идеологий, которые придут на смену современному западному обществу потребления. Однако, по-видимому, перепрыгнуть через определенные этапы развития невозможно. И не прошедшая через развитый капитализм Россия не готова воспринять идеологии будущего, проще цепляться за систему ценностей, обращенную в прошлое.

Русскость – тормоз или опора нации?

(Д. Быков о русской жизни)

В один из уикендов почти две сотни представителей московской интеллектуальной элиты собрались для обсуждения острых проблем, связанных с безопасностью страны. Правда, надо оговориться: это были представители в первую очередь медийной элиты (телекомментаторы и обозреватели) и частые гости «голубого экрана» (ученые-гуманитарии, политологи, общественные деятели). Другая существенная оговорка – либеральный (в российской трактовке) уклон собравшихся (впрочем, либеральных экстремистов среди них не было – собрались люди, в той или иной степени принадлежащие к нашей современной системе власти). В качестве знаковых имен можно назвать Александра Архангельского, Дмитрия Быкова, Даниила Дондурея.

Собрались эти люди на XIX ассамблею СВОП (Совета по внешней и оборонной политике, детища Сергея Караганова, организации, близкой к власти).

Неожиданной была тема конференции – «Культура, будущее России и ее место в мире». Очевидно, состояние культуры достигло такого качества, что стало рассматриваться как фактор, влияющий на безопасность страны. Одно из объяснений выбора темы было следующим: в конце концов страна может приобрести такие черты, что желающих ее защищать может просто не найтись. И это, несомненно, вопрос культуры, вопрос внятного мировоззрения, исповедуемого гражданами страны, объединяющего и помогающего строить жизнь в гармонии с собой, обществом, миром. В качестве идеолога повестки дня собравшимся представили Александра Архангельского – одного из руководителей ГТРК «Культура».

Разговор был долгим – на два дня. Каждая сессия углубляла и заостряла определенный «культурный вопрос». Первая была обозначена так – «Русская культурная матрица: тормоз на пути развития или его опора?». Постановка вопроса сама по себе о многом говорит. Собственно, русская культурная матрица – это то, какие мы все есть, потому что все мы – результат воздействия этой матрицы. Людей вне культурной матрицы просто не существует, соответственно, вопрос стоит таким образом: способны ли русские, оставаясь самими собой, на развитие? Или в этих целях необходимо сменить свою «русскость» – стать, например, европейцами или американцами. Можно перевернуть мысль и по-другому. Если русская культурная матрица мешает развитию, значит, то, что понимается под развитием – есть развитие в рамках какой-то другой, чуждой матрицы.

Мешать развитию в рамках своей собственной матрицы «русскость» никак не может. А вот не вписываться в мировой тренд развития, определяемый иной матрицей, – да, может.

Однако выступающие углубляться в тонкости не стали и восприняли постановку вопроса в лоб. Можно подозревать, что организаторы стремились подобрать докладчиков по этой – главной – теме таким образом, чтобы представить весь спектр мнений. Однако не получилось.

* * *

Киновед Даниил Дондурей и поэтесса Олеся Николаева высоко задрали планку ужаса перед «русской культурной матрицей». Дондурей в деталях и подробностях рисовал три кризиса нашего общества – мировоззренческий, моральных критериев и психологического состояния. По мнению социолога кино и редактора журнала «Искусство кино» Дондурея, 80 % россиян живут в прошлом и мыслят категориями прошлого. Эти люди не принимают частной собственности, капитализма вообще и своих работодателей в частности, они ориентированы на идеалы советского периода и советскую власть, не собираются переходить из идеализируемого прошлого в реальное настоящее. По непонятной причине Даниил Дондурей уверен, что обсуждение всех этих кризисов табуировано и не происходит в общественном пространстве.

Как совершенно справедливо заметил докладчику Виталий Третьяков, огромное количество СМИ давно уже пишет и говорит об этих кризисах (например, газета «Завтра»), Эти медийные ресурсы, однако, настолько неприемлемы для Дондурея по идеологическим соображениям, что они, видимо, просто не присутствуют в его личном пространстве, стало быть, «не существуют».

Поэт и эссеист, профессор Литературного института Олеся Николаева выступила с душераздирающим (и по смыслу, и по манере изложения) эмоциональным докладом. Она живописала русский народ как некое мистически-религиозное сообщество, верующее, что истинная власть лишь божья, и оттого ненавидящее всякую земную власть – узурпаторскую по самой своей небожественной природе. При этом сообщество это страдает раздвоением сознания, каждый предмет, попадающий в фокус своего внимания, любит и ненавидит одновременно: ненавидит и презирает Запад и одновременно мечтает туда каким-нибудь образом попасть, ненавидит и презирает государство и одновременно хочет, чтобы оно было великим и могучим.

На чем сошлись докладчики, так это на том, что русский народ не хочет знать правды о себе и всячески оберегает свое сокровенное «я» (как вещь в себе, не поддающуюся препарации и анализу). По принципу «открой эту истину, и мир рухнет».

Вообще обоим вышеназванным докладчикам не откажешь во внимании к деталям и в стройности рисуемой картины – прямо-таки апокалиптической. Вызывает сильное отторжение то, что ораторы ставят себя в позу наблюдателя, отделяя несокрушимой стеной от пугающего народа, одержимого попеременно то бесами, то святостью. Это описание со стороны, а не изнутри. Наверное, так британцы описывали покоренные туземные племена, а немцы – готтентотов в Южной Африке. Смаковали «ужасные детали дикарских обрядов», кольца в носу и мочки ушей, оттянутые до плеч… Ах, какие дикари!..

Бывший заместитель министра культуры Павел Пожигайло, которому, судя по некоторым признакам, была определена роль защитника русской культурной матрицы, до такой степени не справился со своей задачей, что обсуждать тут просто нечего. Можно лишь выразить ему сочувствие, а самим подумать: и зачем на эту позицию выдвинули такого далеко не сильного игрока?

С весьма резонной ремаркой выступил Сергей Цыпляев (когда-то представитель президента в СЗФО, а ныне человек из бизнеса), напомнивший собравшимся, что история поставила два естественных эксперимента по обсуждаемой теме – в двух Германиях и двух Кореях. Эти примеры демонстрируют, какие различные варианты могут развиться на одной и той же культурной матрице. Поэтому не стоит сваливать все беды на эту самую матрицу, а также смотреть на нее как на клетку, из которой не вырваться. Ведь пример тех же Северной и Южной Корей разбивает дотла все построения, объясняющие неудачи реформирования России, сопротивляющейся несовременной негибкой русской матрицей. Не в матрице, видимо, дело, а в неумении с этой матрицей работать, в непонимании ее сильных сторон.

* * *

Наиболее интересным же стало выступление Дмитрия Быкова, автора романа «ЖД» – одного из самых глубоких и точных описаний вариаций «русского менталитета». В своем докладе Быков остановился на бинарности российской жизни, разделенности на «город» – относительно понятный, и «болото» – где вершится невесть что. «Болото» – это народ, царство горизонтальности, где не любят вертикальных связей. «Болото» неизменяемо, замкнуто само на себя, прекрасно умеет справляться с непрактическими нерациональными задачами, но не умеет и не нацелено на решение задач практических. Ну а «город» – это государство, пытающееся управлять «болотом» и неизбежно вязнущее в его непознанных дебрях. Государство периодически выбивается из сил в попытках справиться с болотом и деградирует – быстрее него.

По мнению Быкова, отличную модель российской государственности дали братья Стругацкие в «Улитке на склоне». Но Дмитрий Быков не остановился на описаниях ужасов этой вечной разделенности, а не побоялся заняться поисками выходов из тупиковой ситуации. Эта позиция выгодно отличала его от практически всех выступавших в течение двух дней.

Дмитрий Быков считает, что Россия была близка к выходу из порочного круга бинарности в начале семидесятых, когда выросла роль «посредника» между «городом» и «болотом» – интеллигенции (не в нынешнем, а в советском понимании этого слова). Интеллигенция, вышедшая из народа, не утратившая с ним живых связей, но при этом знающая современные реалии, устройство власти, умеющая формулировать и выражать требования народа, – спасение России. И, как полагает Быков, Россия в период семидесятых была близка к смене структуры общественной жизни, к общественной гармонизации.

Отражение этого – и в литературе того времени, и в движении бардовской песни, и в общей мягкости и одухотворенности атмосферы жизни тех лет. Дмитрию Быкову кажется, что мы не использовали тот полувековой давности шанс, и нам неизбежно придется вернуться в то время, чтобы попробовать разыграть его снова. Иначе – нарастающее противостояние богатых и бедных, власть имущих и бесправных, образованных и невежественных, хозяев и крепостных, чиновников и ненавидящей их паствы.

Кроме того, Быков предложил два варианта общенародных проектов, которые, на его взгляд, могли бы сплотить страну.

Первый – новый рывок в Космос, с задачей, например, освоения Марса.

Второй – создание лучшей в мире системы образования. Второе, как кажется, могло бы быть технологическим выходом из мировоззренческого тупика сегодняшней России. Если поставить задачу создать систему образования, основанную на всем лучшем, что есть в мире, и охватить ею всех российских детей, мы неизбежно получим народ другого формата, – который самим своим качеством реформирует российское бытие в лучшую сторону.

Правда, встает вопрос, для какого общества должна готовить детей такая школа? Может ли она работать, не понимая, какое общество – конечный потребитель ее продукта? Но вопрос не так безнадежен, как может показаться, – российских детей можно и нужно готовить для успешной и эффективной жизни в рамках современной цивилизации в целом, заказчик может быть расширен – со страны до Земли.

* * *

Следующая часть дискуссии была обозначена не менее провокационно: «Модернизация через культуру и неизбежность национализма».

Эта тема оказалась для аудитории весьма мучительной. Пугало страшное слово «национализм». Хотя, конечно, недавний отказ западных идеологов от мультикультурализма и попавшая в связи с этим под сомнение толерантность придали разговору невиданную мягкость. Один из докладывавших по вопросу – Максим Соколов (обозреватель журнала «Эксперт») – даже предложил задуматься, что нам важнее: внешняя коммуникация (с другими странами) или внутренняя. Если для нас внешняя политика важнее, чем внутренняя, если мы больше озабочены тем, как воспринимаемся в мире, тогда национализм играет отрицательную роль. Если же мы ориентированы на внутреннее сплочение и единство, тогда национализм может быть даже полезен. Еще пару лет назад за такую постановку вопроса в подобной аудитории закидали бы помидорами…

Интересно выступил заместитель председателя Внешэкономбанка, бывший сенатор Сергей Васильев, рассказавший о нашем партнере по БРИК – Бразилии. Там, по мнению Васильева, процветает позитивный мобилизующий национализм – убежденность и народа, и элит в том, что их страна – лучшая в мире Если же пока еще что-то и не так, то надо навалиться всем миром и решить эту проблему, а не искать, куда бы отъехать. Бразилия, по мнению Васильева, – один из наиболее сильных конкурентов России в группе быстро развивающихся стран.

Ярким событием этого дня стало неформальное выступление министра иностранных дел, члена СВОП, Сергея Лаврова. Ярким не в том смысле, что выступление было зажигательным, просто сама фигура представителя власти оттягивала на себя интерес и эмоции собравшихся. К тому же Лаврову задали много вопросов, пытаясь понять генеральный вектор движения страны – куда, собственно, нас пытаются вести?

И тут беспрерывно всплывало слово «Запад». Если не на Запад, то куда?

Сергей Викторович ответил на это, что вступать в Запад, как в колхоз, мы ни в коем случае не будем. И Запад, который постоянно говорит, что более близкие отношения с Россией возможны только на условиях принятия нами западных ценностей, такого одностороннего шага от нас не дождется. Возможно только взаимное движение навстречу. Западная ветвь христианской цивилизации должна воссоединиться с восточной в равноправном союзе. Постановка вопроса, безусловно, подкупает. Но вот вопрос: в каком отношении Запад, по мнению российского руководства, должен продвинуться в нашу сторону? Если у нас мировоззренческий, моральный и психологический кризисы.

Я вовсе не хочу сказать, что у нас все плохо, а на Западе чудесно. Это не так. Но мы упорно не можем разобраться со своим идеологическим и прочим имуществом, скопившимся от предыдущих общественных формаций, поэтому наши позиции (в отличие от западных) слабо прописаны. Если бы Запад даже и хотел пойти нам навстречу, не очень понятно, по какой дороге. Мы сами не можем понять и сформулировать свои сильные стороны. Удивительным показалось видение Лавровым ситуации с частной жизнью, человеческим капиталом в нашей стране. Сославшись на Машу Липман (!), Лавров сказал, что, по ее оценке, никогда еще в частной жизни российские граждане не имели столько свободы. И он полагает, что людям надо дать время насладиться этой свободой частной жизни – напутешествоваться, насмотреться, наесться, напокупаться всего. А потом уже эти люди заинтересуются политикой и вернутся в общественную жизнь.

Маша Липман, как объяснил один из коллег, – работница московского представительства американского фонда Карнеги. Почему для выражения своего отношения к общественной ситуации в России министр апеллирует к Маше Липман? Объяснение может быть только одно – в своих собственных оценках он не уверен, а ориентируется на тот самый Запад, в который вступать, как в колхоз, мы не будем…

Оценивая первый день дискуссии в целом, невозможно не отметить гнетущее впечатление, которое производила неспособность ораторов перейти от эмоционального описательства к осмыслению и вскрытию причин происходящего – с тем чтобы сделать какие-то выводы и наметить пути преодоления нехороших тенденций. Вообще сама по себе культурная матрица в том контексте, в котором она обсуждалась на СВОПе, – это все же предмет психологов, а не литераторов. Смена языка с публицистического на научный могла бы способствовать пониманию скрытых пружин тех явлений и особенностей психологии россиян, по поводу которых сокрушались выступающие. Более того, это могло помочь понять, как эти особенности психологии превратить в сильные, а не слабые стороны общества.

* * *

Второй день ассамблеи, когда речь пошла о русском языке, показал, что профессиональный разговор по теме дает больше пользы, чем разведение идеологических костров на том месте, где должны быть письмена науки.

Разговор о русском языке начался с объемного и всестороннего доклада исполнительного директора фонда «Русский мир» Вячеслава Никонова, рассказавшего, что происходите количественными показателями распространенности русского языка. Пиком распространения, по данным Никонова, были 1950-е годы, когда в зоне русского языка находилось 350 миллионов человек, за последние десятилетия количество русскоговорящих сократилось на 50 миллионов человек. Никонов ожидает в ближайшее десятилетие уменьшения еще на 20–30 миллионов. Однако с ним согласны отнюдь не все эксперты.

Некоторые из них, работающие с другими странами, говорят о возрождении интереса к русскому языку и в бывших республиках СССР, и в странах бывшего социалистического лагеря, и в европейских странах, где многие представители обеспеченных классов рассматривают Россию как страну, в которой можно заработать. Новой тенденцией является появление больших русскоязычных сообществ во многих европейских государствах, США, Канаде, Австралии.