Владыки Земли Волков Сергей
— А вторая половина беды в чем? — нетерпеливо спросил Зугур, ерзая на месте — у стены земля была сильно каменистой и мало для сидения подходила.
— Вторая и главная половина в том, что пока жив бер, метку на колобуке его видно. А когда умирает он, тухнет метка. — ответил чуть слышно Шык, и все замолчали, вертя головами и тщетно пытаясь разглядеть друг у друга на черных, грибообразных колобуках метки. Наконец Зугур пробормотал сквозь зубы:
— Выходит, мы — мертвые беры… Весело, ничего не скажешь. А чего ж нас до сей поры не раскрыли?
Волхв ничего не сказал, и за него ответил Луня, найдя самое простое, по его разумению, разъяснение:
— Должно быть, не заприметили пока что — не до того им…
Зугур хмыкнул и замолчал, и тут вдруг заговорила Руна:
— Мужики, вы б, чем лясы попусту точить, спать лучше укладывались! Вон, черныши проклятые уже ложаться. А когда лежишь, не видно же, есть у тебя метка, или нет…
— И то верно! — обрадовался волхв: — Я постерегу, а вы спите пока. После полуночи Лунька сменит меня.
Но так долго спать не пришлось. Задолго до полночи разбудил волхв спутников, и рукой незаметно в ту сторону, откуда пришли они, указал. Луня, глянув сквозь прорезь колобучную, так и обмер на месте — в свете множества факелов, в блеске начищенных броней, в сверкании щитов и шлемов подъезжала к берской крепости арская дружина, и в переднем всаднике, что под высоко воздетым на алом шесте знаком Сва-астика ехал, признал Луня Любо Троерукого, Правителя и Ар-шэра Ар-Зума, по двум мечам признал, а еще по той надменной и гордой посадке, по взгляду уверенному и властному. Никто иной ТАК ехать не мог, и с ТАКИМ лицом к обители бога, пусть даже и Черного, не осмелился бы приближаться.
«А ведь он, Любо этот, себя равным богу мнит!», — вдруг подумалось Луне: «Он же в величии своем и гордости давно уж порог желаний человечих перешагнул, и ныне на богово посегает, все Землю покорить мечтая, и во многом мечты свои в явь уже воплотил.»
* * *
Заныли, загудели берские рога внутри крепости. На черных башнях вспыхнули сотни факелов, повинуясь гортанным командам своих набольших, стали выстраиваться беры, оставляя у горящих костров лишь костровых.
Со скрипом раздвинулись черные бревна, разгораживая проход, и из крепости навстречу Любо вышло с десяток беров и несколько аров, что, видать, вроде посланников Ар-Зумских были и при Чернобоге в берской крепости жили.
И беры, и ары низко, до самой земли, поклонились Любо, Троерукий же лишь кивнул в ответ, высокомерно и презрительно кривя узкие губы, которые на его суровом лице больше на шрам мечный походили, а не на рот человеческий.
Луня, стоя вместе с остальными у стены, исподволь следил за главным их человеческим ворогом, и чуял, осязал, понимал — Любо сильно обеспокоен, не по себе ему, что-то почувствовал арский правитель, и теперь понять пытается, узреть тревогу свою и унять ее, коли получиться.
«Не уж-то он тоже чародеить может, и нас распознал под колобуками черными?», — гадал Луня: «Да нет вроде, человек он, обычный и не особо умный, по-моему. Но что-то в его голове вертиться, что-то там такое, что его заставляет сейчас тревожиться и беспокойствовать. Но вот что?».
И едва Луня подумал, как Шык зашипел слева:
— Он Руну ищет… Ума не приложу, зачем, но она его помыслы занимает, хотя и не видал он ее ни разу. Просто Владыка такие мысли вложил в Любову голову, и Любо всегда почуять может, где Руна, в какой стороне. Потому-то и рыскали ары по Приобурью, потому-то и в Черный лес за нами такие рати отправили. Не за нами, вернее, а за Руной. Повелел Владыка, вот Любо и старается.
— А зачем… зачем ему Руна, а, дяденька? — срывающимся от страха за любимую свою шепотом спросил Луня. Шык ответил не сразу:
— Убить он ее должен, убить во что бы то ни стало. И мыслить мне, от того это, что…
Но узнать, что мыслилось волхву, ни Луне, ни остальным путникам так и не довелось. Правитель Ар-Зума, рассеяно слушавший то, что говорили ему его посланники и берские старшины, вдруг вскинул руку, и говорившие враз умолкли, точно им отрезали языки. Берские воины, в великом множестве стоявшие вокруг и тихо переговаривающиеся меж собой, тоже умолкли, и наступила зловещая, мертвая тишина, нарушаемая лишь треском факелов.
Любо повел взглядом по черным рядам беров, прищурился, как-будто хотел разглядеть под колобуками изуродованные лица черного народа, в задумчивости нахмурился, прикрыл глаза, и вдруг резко выбросил руку, указуя своей боевой перчаткой, украшенной златыми бляшками, в сторону путников, и громко сказал по-арски:
— Ло эр! Вот она!
— Все, други, заметили нас! — уже не таясь, крикнул Шык: — К утесу пробиваться будем. Тут не до жалости, и не до страха. К оружию, рубить всех, кто на пути встанет, и вперед, все время вперед! Судьбина за нас!
Ары во главе с самим Любо бросили своих арпаков в сторону путников, скинувших плащи и обнаживших клинки. Беры, ничего не понимающие, узрели вдруг среди себя четверку невесть откуда взявшихся людей, да еще Шык огонька чарного добавил, и заблистали вокруг голов путников пламенеющие нимбы. Беры, огня не терпящие, в ужасе попятились в стороны, и в их криках потонули и вой рогов, и повеления берских набольших.
В сумятице ары врезались в черноплащную толпу своих же союзных беров, сам Любо, рыча от переполнявшей его ярости, обнажил длинные мечи и начал прорубать себе путь, словно не живые и союзные ему люди были перед ним, а стена камыша приозерного.
— Волхв! К воротам надо, а то поздно будет! — крикнул Зугур, уже успевший зарубить пару шальных беров, что не успели вовремя отбежать от вдруг возникших среди них страшных пламенеющих воинов с мечами и луками. Луня с Руной тем временем пускали во все стороны стрелы, и они тоже находили свои жертвы. Шык же творил чары, и на крик Зугура ответил:
— Погодь маленько, еще немного, и закончу я! Тогда без ворот обойдемся, понял?
Ары приближались, да и беры, точно очнувшись от охватившей их поначалу сумятицы, сгрудились в толпы по сторонам от арского конного клина, подняли щиты, прикрываясь от стрел, и выставили копья, готовые броситься на горстку людей, дерзнувших бросить вызов берской силе прямо в ее черном логовище.
— Весь мир против нас. — прошептала Руна, в очередной раз вскидывая лук и всаживая стрелу точно в прорезь колобука одного из беров.
— Страшно, ладушка? — спросил Луня, улыбнулся жене, ободрил: — Не бойся, вот увидишь, Шык сумеет нас от смертушки оградить…
— На Шыка надейся, а сам не плошай! — перебил Луню Зугур: — По арам, по коням их бейте, на беров стрелы не тратьте!
— А ну, зажимай уши! — вдруг заорал Шык, и тут загрохотало, загремело, оглушающе и могуче. Обернувшийся Луня с восторгом и ужасом увидел, как зелено-желтый, ослепительно полыхнувший в ночи огненный шар величиной с доброго быка вспыхнул на месте черной каменной стены, что высилась позади них, разметал камни, а потом покатился вперед, к самому подножию Черного утеса, разнося в щепы, песок и прах попадавшихся ему на пути строения, заборы, стены, башни, и нерасторопных беров из крепостной стражи.
— За мной! — Шык бросился по проделанной его чародейством дороге, и остальные путники поспешили за волхвом, огрызаясь стрелами, а Любо, углядев, что добыча уходит, прокричал что-то и с таким неистовством погнал своего коня вперед, что вырвался наконец из толпы беров и влетел в пролом стены следом за убегающими путниками.
Зугур на бегу бросил в Любо кинжал, но тот лишь скрежетнул по златой бляшке на сбруе сбоку от конской морды и улетел в сторону. Луня выпустил последнюю стрелу, и тоже промахнулся, а вот Руна не сплоховала.
Вскинув отцовский лук, она выстрелила и всадила бы стрелу точно в то место, где между шлемом правителя аров и воротом его брони можно было поразить незащищенную шею, но в самый последний миг, словно по беззвучному приказу, арпак Любо вскинулся, вытягивая вверх голову и поднимаясь на дыбы.
Рунина белоперая стрела пробила конский глаз и глубоко ушла внутрь, под череп. Арпак захрипел, разбрызгивая кровавую пену, ноги его подломились, и Любо полетел в щебень и песок, устилавший все вокруг.
— Быстрее!! — прокричал Шык, уже далеко убежавший вперед и почти достигший подножия утеса. Путники устремились за ним, уверенные, что теперь погоня замешкается и не сможет помешать им достичь утеса — пока поднимут Любо, пока то, пока се…
Но правитель Ар-Зума сделал все по-своему. Не успели первые ары ворваться следом за своим повелителем в устроенный Шыком стенной пролом, а Любо уже вскочил на ноги и огромными скачками бросился следом за Зугуром, Луней и Руной, высоко подняв вверх свои длинные мечи.
— Я задержу его! — крикнул Зугур остальным, и повернулся к приближавшемуся правителю Ар-Зума, выставив перед собой секиру.
— Чэро?! — взревел Любо, неожиданно увидев перед собой человека, дерзнувшего бросить вызов ему, Ар-шэру и великому воину, Любо Троерукому, Властелину Мира! Взмахнув мечами, правитель Ар-Зума бросился вперед, готовый стереть в порошок, изрубить на части вагаса, и так силен был его натиск, что Зугур вначале дрогнул и отступил на несколько шагов, с трудом защищаясь и отбивая сыпящиеся со всех сторон удары.
Любо не зря носил свое прозвище Троерукого. В поединке с ним не смогли бы устоять самые прославленные воины всех народов стран Хода, окажись они против арского правителя с равным оружием. Но двулезвийная секира Зугура, тяжелая и длинная, мешала Любо подойти близко к вагасу и достать того мечами. Как бы ни исхитрялся Любо, какие бы приемы и выверты он не применял, всегда перед ним оказывались полукруглые лезвия и граненая пиковина меж ними.
Вокруг поединщиков высились руины берской крепости, и меж черных камней застыли черные же ее хозяева, пораженные и растерянные. За спиной Любо сгрудились вломившиеся сквозь пролом ары, а за спиной Зугура у самого подножия исполинского утеса стояли Шык, Луня и Руна, и никто из смотрящих на поединок не знал, кто одержит в нем победу, чья возьмет, кто вскинет победно руки, а кто бездыханным рухнет в черный прах.
Так продолжалось долго, очень долго. Звон бронзы о бронзу, хриплое дыхание бойцов, шорох и скрип щебня под ногами. Выпады и удары Любо, скрежет его клинков о секиру Зугура, и вновь, и вновь, и вновь то же самое…
Из-за быстроты и мастерства Любо вагас так и не смог, не сумел нанести ему ни одного удара, он все время защищался, но защищался так успешно, что вымотал своего противника, утомил его, да к тому ж Любо за последние годы поотвык от честных ристалищ, ибо ни один из воинов его дружины не отважился бы, зная бешеный характер правителя, биться с ним на воинском поле в полную силу, и эта боязнь сыграла с Любо злую потешку.
Он устал, но разозлился еще больше, чем в начале поединка. Мечи Любо взлетали и обрушивались на Зугура все медленнее и медленнее, тогда как закаленный в боях и походах вагас, к тому же только защищавшийся, был еще полон сил, и вот в тот момент, когда Любо опустил один меч, а второй только-только вознес для удара, Зугур просто ткнул противника острием секиры, целя в незащищенную подмышку. И удар его достиг цели.
Любо вскрикнул, страшно и визгливо, отшатнулся назад, и испачканное его кровью острие секиры вышло из раны. Рана была не смертельной, ибо кровь покрывала граненую пиковину лишь на три пальца, но правитель аров зашатался и вдруг начал падать. Но Любо не был бы великим воином, если б позволил победить себя вот так, легко и просто. В падение, уже почти коснувшись спиной молотого камня, устилавшего землю, Любо неожиданно метнул в Зугура один из своих мечей.
Остроконечный арский меч свистнул в воздухе, блеснув в факельном свете, и ударил вагаса в левую руку, пробив ее насквозь и выставив испачканный кровью клинок с другой стороны. И тут же ары с дикими воплями бросились вперед: одни — к своему хрипевшему на земле правителю, а другие убить тех, кто не побоялся не только бросить вызов Любо, но и нанести рану его божественной плоти.
Зугур, со стоном вытащив меч из руки и отшвырнув арский клинок на камни, одной рукой поднял секиру, готовый и дальше защищать своих друзей и побратимов, но Луня с Руной по велению Шыка подхватили вагаса под руки и потащили к утесу. Волхв чарами обрушил стену высившейся рядом с началом круговой дороги угловатой берской башни, и груда камней преградила путь арам и берам, что отважились последовать за ними.
* * *
Теперь путникам предстояло пройти путь, возможно, последний в их жизни, и путь этот вел вкруг Черного утеса к его заоблочной вершине, прямо к чертогам Чернобога, Хозяина беров, создателя Черного леса и жутких его обитателей, аваты Владыки.
Сзади по пятам шли ары и беры, впереди были боги и чары. Перевалило за полночь. Небесная Гора приближалась к Земле, и назавтра, в день, носящий у родов имя ныне уже мертвого бога Яра, злодейский замысел Владыки должен был стать явью…
Глава десятая
Подмога Гроума
Сильный и теплый ветер, что вдруг налетел с полудня, поднял целое облако пыли и песка, запорошив глаза четырем медленно бредущим по круговой дороге Черного утеса людям. Они уже сделали один, самый большой, оборот обогнув подножие утеса, и вновь вышли на то место, с которого начали свой подъем, но теперь путники были гораздо выше, и внизу, озаренная сотнями сотен факелов, под ними лежала крепость беров, гудящая, словно растревоженный муравейник.
Понукаемые арами слуги Чернобога споро разбирали завал, что преграждал после чародейства Шыка путь на круговую дорогу. Груда камня и щебня на глазах становилась все ниже и ниже, вот уже первые ары взошли на гребень завала и перевалили через него, громко оповестив своих, что путь свободен.
И тут же следом за передовыми на круговую дорогу хлынули блистающие бронями арские сотни, и Шык, попридержавший шаг и глядящий вниз, крикнул своим еле ковыляющим спутникам:
— Они прошли! Теперь — бегом!
— Может, полетим, а? — хрипло спросил Зугур, зажимая рану на плече окровавленной тряпицей. Луня, помогавший вагасу идти и вдобавок волокущий его тяжеленную секиру, тоже крикнул волхву что-то, но усилившийся ветер вдруг унес слова, зато все тут же услыхали странно знакомый вой, даже не вой, а клич, и Руна, убежавшая вперед, за поворот дороги, закричала, пересиливая приносимый ветром клик:
— Там что-то движется… Не пойму, кони скачут… Или еще кто…
Шык, прижимая одной рукой развевающуюся бороду, поспешил вперед, обогнал еле шагающих Луню с Зугуром, перескочил неширокую трещину и выбежал следом за Руной на поворачивающий дорожный изгиб.
Внизу творилось нечто невообразимое. Невеликое, но могучее воинство, накатившись с полудня, в темноте легко перевалило через черные стены берской крепости с той стороны утеса и теперь растекалось по ее внутренним улочкам, круша все на своем пути и убивая во множестве попадавшихся беров.
И не глаза неизвестных подмогщиков, полыхающие во тьме желтыми огнями, и не страшно знакомый клич, который наконец расслышал волхв, позволили ему узнать нежданных ночных гостей, пожаловавших в берскую крепость.
Передовые зулы, а это были именно они, волокли на себе здоровое бревно, и на нем, уцепившись за корявый сук, во весь рост стоял тот, кого давным-давно похоронили и враги, и друзья.
— Э-э-гу-гей!! Волхв! Я пришел!! Я пришел!! — раскатилось над всей Черной пустошью, и громовой этот крик перекрыл и вой зулов, и вопли убиваемых ими беров, и вой ветра в камнях.
— Руна, вон прадед твой пожаловал! — ткнул девушку в спину подошедший Зугур. Он один не удивился такому обороту дел, потому что был усталым, раненым, и сил для удивления у него уже не осталось. Если пришла помощь, ее надо принимать, и идти дальше, оставив свирепым зулам биться с берами, арами и прочими Владыкиными прихвостнями, коли таковые еще тут отыщутся-найдуться…
Посему Зугур, увлекая за собой поддерживающего его Луню, протиснулся вперед, дернул Руну за рукав, обернулся к застывшему, точно идол, Шыку, рявкнул:
— Рот закрой, волхв, ворона залетит! Пошли, после дивиться будем!
— Но как же он смог… — пробормотал Шык и шагнул следом за остальными.
* * *
А внизу началась такая битва, коей еще не видывал свет белый. Гроум привел с собой восемь сотен зулов, и все они, подвластные его воли, бросились вперед, убивая беров, а потом, когда им удалось выбить стражу из сторожевых башен и обогнуть Черный утес, то и аров, что готовились ступить на круговую дорогу.
Ары не сразу сообразили, что за страшный противник возник перед ними из мрака ночи, и поплатились за это тремя сотнями своих, полегших почти мгновенно под не знающими промаха когтистыми лапами зулов.
Но потом ары, выставив в узких улочках у подножия Черного утеса сильные отряды, сдвинули щиты и ощетинились копьями, и зулы начали терять напор, начали вязнуть в этих каменных рвах, мешая друг другу в узких закоулках меж черных стен.
Арские сотники сплели боевые чары, и зеленые молнии ударили по зулам, разнося тела ящеров в клочья, и пятная все вокруг чуть светящейся зуловой кровью.
Гроум, чьи глаза сверкали во тьме желтым, словно старый колдун и сам стал зулом, тоже творил чары, запуская в сторону арских дружин огненные шары, и крики обожженных воинов тонули в несмолкаемом шуме битвы.
Гремский колдун бросал вперед отряд за отрядом, и в двух местах зулам удалось пробиться к самому началу круговой дороги, но тут на полуночи запели арские рога, возвещая о приходе новых ратей, и Любо, что лежал раненым в переносной палатке под охраной десяти дюжей самых опытных и могучих воителей Ар-Зума, повелел — подошедшие свежие силы бросить против зулов, а тем, кто остался у подножия утеса — идти вверх, следом за четверкой дерзких, и чтобы до полудня следующего дня их головы, а в особенности голова внучки Старого Корча были у его ног, а иначе не выполнившие повеления могут бросаться с Каменного Копья вниз, ибо Великий Сва-астик карает ослушников, не выполнивших приказ, только лишь смертью, и ничем иным боле…
И лютая сеча продолжилась, и черная земля берской крепости стала алой от потоков людской крови и зеленоватой от крови зуловой, но во тьме никто этого не видел…
* * *
— Волхв, мы хотя бы половину одолели? — сквозь хрип и отдышку спросил Зугур. Шык покрутил головой, но потом понял, что в темноте ничего не видно, ответил вслух:
— Нет еще, и боюсь, до вершины дойдем только после рассвета…
— Что там, внизу, а, дяденька? — тоже хрипло спросил Луня, который вымотался под своей ношей и еле волочил ноги. Шык прислушался, устремив свои помыслы к основанию утеса, потом начал говорить:
— Подошедшие арские рати вкупе с берами теснят зулов, больно уж мало ящеров привел Гроум. Но зулы сумели пробиться к круговой дороге, Любо едва не попал в их лапы когтистые…
— Эх ты, жалость-то какая! — не выдержал Зугур: — До чего ж везет паскуде! И от секиры моей ушел, и от зулов! Небось, без сала в любое дупло залезет, коли придется!
— …Теперь внизу дела таковы… — продолжил Шык: — Тот первый отряд аров, что начал подъем следом за нами, так и топает вверх, отставая от нас на оборот круговой дороги. Следом за ним бегут зулы, и Гроум с ними. Их число меньше, но зулы сильнее аров, хотя… Хотя внизу ары уже почти одолели ящеров, и снова отбили начало дороги. Так что други, по Черному утесу все идут друг за другом, и каждый хочет успеть, догнать, убежать. И времени в обрез…
— Дядько Шык, а никак нельзя напрямки, не по кругу, а так, по камням? — спросила Руна, поддерживая Зугура под другую руку — вагас потерял уже слишком много крови и еле брел, качаясь из стороны в сторону.
Волхв в ответ устало усмехнулся:
— Мы ж не птицы… Чарами-то я б смог нас подкинуть, да боюсь, ветром снесет, или промахнусь малость в темени этакой, и потом костей не соберем. Так что иного выхода нет, топать надо. Зугурушка, как ты? Сдюжишь? Кровь вроде остановилась, я б и сильнее тебя подзнахарил, да нельзя нам останавливаться, и время на исходе, и ворог на хвосте.
— Ничего, волхв, жив буду — не помру, а коли помру, так жив не буду. Третьему точно нельзя случиться! — отозвался через силу вагас, пытавшийся шутить, чтобы не подумали остальные, что ему совсем худо.
Они поднимались все выше и выше, и теперь каждый оборот круговой дороги проходили все быстрее и быстрее, и чем короче становились витки, тем светлее и ярче становилось небо на восходе. Ночь катилась к своему концу, наступало утро последнего дня рода человеческого, и лишь четверо изможденных и израненных людей могли предотвратить этот последний день, но впереди их еще ждал Чернобог, и Луня временами дивился, почему он до сих пор не спустился из своего заоблачного чертога и не помог своим берам.
Дивился — и тревожился, ибо значит Чернобог настолько силен был, что надеялся легко с гостями незванными без слуг своих управиться, сидел он на вершине Черного утеса, поджидал людей, точа свои зубы или когти, или что там еще у него было…
* * *
Луня боялся конца пути, а Руна больше тревожилось за то, что после случится. То, что волхв и учитель мужа ее Шык могуч и силен, она уже поняла и особо не переживала — лишь Чернобога смерть ждет, боле никого. А потом они разобьют камень, разрушат чары неведомого Владыки, и вот тут-то придется встретиться с арами, берами, а тех сотни сотен, и даже какие-то зулы, страшилища, коих привел, если верить волхву, ее давно сгинувший прадед, вряд ли помогут, потому как перебили их уже почти всех…
* * *
Совсем иные мысли тревожили Зугура. Нет, вагас не боялся, что умрет от потери крови или что Чернобог возмет его жизнь в последней схватке. Не страшился Зугур и того, что может случиться после. Подумаешь, сотня-другая аров. И не с такими ворогами встречались, и не таких бивали они.
Но когда закончится время битв и походов, время деяний славных, наступит время мира и покоя, время созидания, и если первое время было временем Зугура, то в том, другом, в будущем времени он себя не видел, и как жить в нем — не понимал.
Приживалом при дряхлеющем Шыке? Было уже, при дряхлеющем Веде жил, для мужа не жизнь это, а маета пустая. А у Луни и Руны своя семья, зачем им еще один взрослый мужик в доме? Лишние люди — лишние сплетни…
Можно было в степи вернуться, своих попробовать отыскать, но этого Зугур не хотел и боялся пуще всего. Он понимал, даже не умом, душой понимал — то, что мир они спасли и бесчинствам злодейским конец положили — в это не поверит никто, решат — все само собой случилось, а вот спросить: «А где был ты, Зугур, сын вождя Зеленого коша, года мужи коша твоего гибли, жен и детей своих защищая?», это обязательно спросят, и что бы он не ответил, не поверят ему, и обвинение в трусости будет самым легким из тех, что бросят вагасы в лицо своему соплеменнику…
Еще одно занимало мысли Зугуровы — помнил он гремку статную, что дарила его ласками своими, и у которой, если сердце вагаса не обманывало, должен родиться его ребенок, сын ли, дочка ли… Можно было бы и к ней вернуться, да тут новая заковыка — жива ли она, живы ли гремы остальные, а то может ары уже и порубали последних беловолосых жителей Ледяного хребта на их последнем рубеже, у горы, Луней нареченной Мурашником?..
* * *
Шык о том, что с миром и с ним самим станется после того, как все закончится, и помыслить не смел. Он шагал по узкой круговой дороге, крепко сжимая в правой руке удобную рукоять Молневого меча и лишь одного хотел, жаждал, всем существом своим желал — не опоздать, успеть к сроку и свершить все, как надо. А потом хоть трава не расти, хоть коровы летать начни, все едино, долг-то выполнен будет…
* * *
Когда ждешь рассвета, он всегда приходит неожиданно. Еще миг назад восходный окоем в сизой дымке дрожал, и зелено-голубого там больше было, чем красного, но вот уже ослепительно-золотой луч бьет в глаза, заставляя прищурить их, слезу рукавом смахнув, а следом за первым лучом появляется расплавленной бронзой светясь, диск солнечный, и длиннющие тени ложатся на землю. Солнце будет ползти все выше и выше, а тени, наоборот, будут становиться все короче и короче.
— До того, как тени исчезнут вовсе, Могуч-Камень разбить нам должно, ибо ровно в полдень Небесная Гора упадет на Землю. — сказал Шык своим спутникам в краткий миг отдыха на восходной стороне Черного утеса.
Люди полюбовались закатом, и вновь двинулись по круговой дороге — до жилища Чернобога оставалось совсем чуть-чуть. Здесь, на подходе к вершине утеса, стало заметно холоднее, чем внизу, а редкие облачка проплывали вровень с подошвами поршней путников и казались клочьями тумана, только очень белого и густого.
Поворот, еще поворот, и вдруг перед взорами предельно уставших людей открылась вершина утеса. Скалистая каменная площадка — сотня локтей на две сотни, десяток исполинских, просто невиданно огромных черных елей, горящие у их корней колдовские огни и черное чрево входа в неожиданно низкий чертог, больше похожий на пещеру, каменный и тихий.
— Хух, пришли наконец-то. — выдохнул Зугур, оттолкнул Луню и Руну, поудобнее перехватил секиру, готовясь к схватке, но Шык остановил вагаса:
— Ты отдохни, Зугурушка, присядь вон, в теньке. Тут моя битва, и мне вражину сразить надобно, а вы лишь жизни свои зазря отдадите. Этого мне не хочется…
Шык, вертанув Молневой меч в руке, словно он всю жизнь только ратному делу и отдал, сделал пару десятков шагов в сторону недобро молчащего чертога и зычно крикнул:
— Эй, поганец рукастый! Выходи на бой, смерть твоя пришла!
Ничего, кроме свиста ветра в ветвях исполинских елей не услыхали путники в ответ. Шык усмехнулся, сунул конец своей растрепанной бороды за опояску, плюнул и снова крикнул:
— По имени вызываю: Чернобогом зовущийся, выходи, я, волхв рода Влеса Шык, у дверей норы твоей стою и грожу тебе!
И снова тишина. А солнце меж тем поднялось над окоемом уже на палец и Шык, не выдержав, разразился бранью:
— Ах ты, так тебя и растак, и мать твою, и отца твоего, и тебя самого, и вот так еще, и вот эдак, и вот в эти, значит, места…
— Ты глуп, волхв… — неожиданно раскатился над вершиной Черного утеса низкий и могучий глас, и все невольно вздрогнули, ибо шел он отовсюду и ниоткуда, и сила в нем была неимоверная.
— Ты глуп, волхв. — повторил глас: — И ты умрешь, и твои еще более неразумные спутники тоже. Ты дерзнул притащиться сюда и привести их за собой, и я буду с радостью грызть ваши кости. А теперь повернись и посмотри, как НА САМОМ ДЕЛЕ выглядит смерть!
Шык, что стоял с мечом наготове посреди каменного пятачка между краем круговой дороги и черными елями, резко повернулся, озираясь, а остальные, что сидели на камнях у небольшой скалы на краю утеса, повскакивали с мест. Вдруг Руна охнула, указывая рукой на ели.
Оттуда, из-под полога черного, непроглядного мрака к волхву прыжками несся Чернобог, и так страшен, так ужасен был его вид, что Луня впервые в жизни почувствовал, как сердце его сжалось в комок и не хочет биться, ибо увидеть такое и жить — невозможно.
Огромный и непроглядно аспидный, Чернобог действительно имел по пять узловатых лап с кривыми когтями с каждой стороны тулова, и три руки росли из груди его, и были они самыми толстыми и могучими.
Ликом Чернобог на жуткую помесь кабана и зула походил, и чело его венчала корона из множества длинных черных рогов, росших прямо из черепа, прямо из отливающей вороновым крылом кости.
Лишь глаза Чернобога, налитые красным и горящие ненавистью и злобой, выделялись на черной голове Хозяина Черного леса, и эти глаза сейчас были обращены на седобородого, старого человека, который бесстрашно стоял напротив чудовища, держа в опущеной руке серебристый меч, и дерзко смотрел в лицо приближающемуся богу.
Чернобог в несколько прыжков достиг Шыка, растопырил свои ужасные руки, собираясь хватать убегающую жертву, но Шык и не думал отступать. Наоборот, он сам шагнул вперед, а когда Чернобог схватил волхва и поднял перед собой, разевая усеянную огромными кривыми зубами пасть, Шык нанес первый удар.
Молневой меч сверкнул, и люди вздрогнули, услыхав странный звук: «Д-з-зван!», точно Чернобогова плоть была из бронзы. И в тот же миг первая из трех грудных рук отрубленной рухнула под ноги чудовища.
— А-а-а! — заревел Чернобог, отшвыривая от себя Шыка, как ребенок отшвыривает оцарапавшего его котенка. Волхв упал на бок, ловко, не смотря на свои лета, перекатился через плечо и вскочил на ноги, занося меч для нового удара.
— Клянусь всеми мечами мира, в нашем волхве пропал великий воин! восхищенно прохрипел Зугур и Луня с удивлением кивнул — он первый раз видел Шыка ратящимся, как обычный человек, правда, супротивник у него был такой, с кем ни одному из смертных воев еще биться не доводилось…
Чернобог, продолжая реветь, как раненный зубр, и зажимая руками рану, из которой хлестала черная кровь, вновь бросился на волхва, но теперь он не стал дуром лезть под меч, а издали принялся махать своими когтистыми лапищами, стараясь снести Шыку голову. Волхв, не долго думая, клубочком катнулся под самое брюхо Чернобога, и снизу, привстав на одно колено, срубил вторую из оставшихся на груди берского Хозяина рук.
Чернобог взревел еще громче, и от его рева люди оглохли. В дикой и лютой ярости принялся многорукий бог молотить лапищами воздух вокруг себя и задел не успевшего увернуться Шыка. Волхв снова отлетел в сторону, но на этот раз не так удачно. Он ударился головой и замер, недвижимый, а Молневой меч, жалобно звеня, проскользил по камням в сторону и замер у края обрыва.
Луня бросился к мечу, Руна — к волхву, а Зугур, прихрамывая, направился к самому Чернобогу, на ходу здоровой рукой расскручивая над головой свою тяжеленную секиру.
Чернобог на миг замер, словно бы решая, на кого ему напасть: добить ли волхва и заодно девку, что приводит его в чувства, убить ли парня с опасным мечом или сперва совладать с грозно оскалившимся и вертящим блистающую секиру черноусым воином?
Он замешкался, но совсем не надолго. Огромным прыжком Чернобог перемахнул через Зугура, ударил лапой склонившегося над Молневым мечом Луню, отшвырнув его через весь каменистый пятачок чуть не к подножию черных елей, бросился к Шыку и Руне, и уже было занес свою корявую когтистую ножищу над распростертым на камнях волхвом и прикрывающей его с железным меч в руках девушкой, как вдруг на вершину утеса с круговой дороги ступил еще один человек, и его спокойный голос остановил Чернобога и заставил его в замешательстве попятиться.
— А ну, посмотри сюда, выблядок давно сгнившей кучи навоза! — сказал Гроум, властно протягивая руку. Молневой меч вдруг сам собой взлетел в воздух и впрыгнул в руку гремского колдуна.
Чернобог оказался меж двух огней — со спины к нему приближался Зугур и его секира с шипением рассекала воздух, а перед ним стоял невесть откуда взявшийся чародей, в коем жила мощь и сила множества иных, нелюдских сущностей, которых он сумел покорить и подчинить себе. А кроме того, чародей держал в руках опасный меч, один удачный удар которого мог стоить Чернобогу жизни.
И Хозяин Черного леса решился. Воздев к небесам единственную из оставшихся на груди рук, он завыл, зарычал, запел на жутком и мерзком языке, взывая к породившему его, прося помощи и силы, и все увидели, как темная полоса, похожая на дымный столб, начал расти с вытянутых корявых и когтистых пальцев, быстро устремляясь в синеющую небесную высь.
— Гроум, руку руби! — истошно заорал Зугур, прыгая вперед и изо всех сил бросая свою секиру в спину Чернобога. Колдун уже и сам догадался, что к чему, и в отчаянном прыжке снес черную руку, влетев прямо в смыкающиеся когтистые лапы Чернобога.
И тут секира Зугура ударила божество в спину, с мерзким хряском и треском рассекая черную плоть, и глубоко ушла одним из лезвий под левую лопатку Чернобога. Он зашатался, сделал нетвердый шаг в сторону, к самому краю обрыва, продолжая сжимать в смертельных объятиях Гроума. Грем изловчился, высвободил правую руку и всадил Молневой меч в самое основание божеской рогатой башки.
Чернобог взрыкнул и тут же захлебнулся своей черной кровью. Ноги его подкосились, и вдруг то, что еще мгновение назад было наводящим страх и ужас на все живое Хозяином Черного леса, полетело вниз с вершины Черного утеса, продолжая последней хваткой сжимать в своих объятиях гремского колдуна.
Зугур, страшно закричав, подбежал к краю обрыва, но он лишь успел увидеть летящие вниз сцепившиеся тела, быстро уменьшавшиеся в размерах. Вскоре черный клубочек исчез из виду, пропал во мглистой мрете черных дымов, что поднимались от подножия утеса.
— Память тебе вечная, друже Гроум, и слава великая! — глухо вымолвил Зугур. Заплаканная Руна швырнула на камни железный меч, с которым стояла над бездыханным телом Шыка, обороняя его, оглянулась, ища глазами Луню, но тот уже поднимался, очумело крутя головой, потом спросил через силу:
— Одолели? А Шык чего? Жив?
Глава последняя
Великое Лихо
Шык был жив, но сознание не спешило возвращаться в старое тело волхва. И Луня, и Руна, и даже Зугур, который в знахарстве смыслил совсем мало, пытались очухать Шыка, но все без толку. А время шло, и солнце все выше и выше поднималось на голубом небосводе. Наконец Зугур махнул рукой:
— Не выйдет так ничего. Рунка, ты с ним останься, посиди, покарауль тут, мало ли что, а мы с Луней пойдет в нору молот златой искать. Эх, кабы знать еще, каков тот молот из себя…
— Хорс же говорил — златой молот, значит из злата, надо думать! ответил Луня, но Зугур только махнул рукой, мол, не умничай, это-то и козе понятно, что из злата…
В чертог Чернобога вошли с опаской — мало ли что? Если на самой вершине утеса людям ничего не грозило — аров, что шли следом за ними, догнали и порвали на куски зулы Гроума, а их после того самих нагнали посланные Любо свежие дружины, и в лютой сече Гроум чарами обрушил большой кусок круговой дороги, обрушил вместе с арами и зулами, преградив таким образом путь остальным арам, а оставшись один, поспешил на подмогу Шыку.
Это все путники разглядели и уяснили уже после того, как грозный некогда Хозяин Черного леса и сразивший его колдун сорвались в бездну, и потому оставили Руну с Шыком одних безо всякой опаски.
В чертоге Чернобога же могло таиться и злое чародейство, и какие-нибудь недобитые беры, к примеру, посыльные или дозорные. Но все оказалось иначе.
Зугур и Луня осторожно прошли мимо пылающих черных огней и ступили под темные своды каменного чертога. Тут царил мрак и удушливая жара, показавшаяся побратимам особенно тяжкой после свежего и бодрящего ветра поднебесья, что не на мгновение не утихал на вершине утеса, шумя в верхушках черных елях.
Зугур, оставшийся без своей любимой секиры, которая улетела вместе с Чернобогом, перед тем, как войти, взял у Луни цогский кинжал и нарубил охапку смолистых еловых сучьев — вместо факелов. Шагнув под своды обиталища Чернобога, люди запалили по суку, и в мятущимся пламени начали оглядываться, смекая, что тут и как.
Чертог, невысокий и неказистый снаружи, оказался лишь входом в большой зал, углубленный в тело Черного утеса. В дальнем конце зала Зугур и Луня увидали высокий престол с резной спинкой и подлокотниками в виде согнувшихся человеческих скелетов.
— Вот оно, седалище поганое! — пробормотал Луня, а Зугур, кивнув на каменный стол, что высился сбоку от престола, добавил:
— И едалище к тому ж!
Весь пол в зале был усеян хрустящими обломками, мусором и тряпьем, и Луня не сразу понял, что они с Зугуром ступают по человеческим останкам, по костям сотен и сотен несчастных, замученных в этой обители ужаса и смерти.
— Ну и где тут молот? — сам у себя спросил Зугур, прошелся по залу, внимательно оглядел стены, обошел стол, сунул горящий сук за резную спинку престола, потом крикнул Луне:
— Что делать-то? Нет тут ни хрена, или я не вижу, что-то в глазах пятнисто как-то. Иди-ка, сам посмотри.
Луня подошел к престолу, оглядел его со всех сторон, еще раз прошелся по залу — ничего!
— Да что этого чернорогого козла все волки, какие в посмертии его поганом окажуться, порвали и сожрали! — рассвирепел Зугур: — Ну где тут найдешь этот молот? И Шык валяется, точно колода, видать, крепко его приложило! Время, время ведь уходит! Лунька, что молчишь, делать что-то надо! Может, чем другим этот Могуч-Камень разбить можно?
— Хорс говорил — златым молотом, значит, надо молотом, и не чем иным! — отозвался Луня, которого уже начала трясти дрожь, как будто ученик волхва подхватил Трясу. Еще бы, Шык в беспамятстве, час назначенный близиться, и все прахом может пойти только потому, что они с Зугуром слишком тупыми оказались, и молот найти не сумели.
«Думай, Лунька, думай!», — сам себе повелел ученик волхва, присел на край Чернобогова престола, отмахнулся от что-то говорящего ему Зугура, и закрыл глаза, попытавшись, как когда-то на пути к Ортайгу, послушать камни.
Сперва он ничего не услышал. Потом со всех сторон вдруг нахлынули на Луню странные звуки — похоже на далекий-далекий плач и вой, точно стоит он посреди густого леса, а вокруг него, меж кустов, меж деревьев бродят сотни сотен усталых и изможденных людей, и плачут, стенают, просят о чем-то.
«Это ж души загубленных Чернобогом!», — вдруг догадался Луня: «Может, они подсказать смогут? Может, их спросить? Но как?».
Луня напряг всю свою невеликую чародейскую силу, начал вспоминать заклятия, что использовал Шык для вызова духов, но в голову, как на зло, лез только знахарский наговор, успокаивающий такого злого духа, что в кишках у перебравших гороховой каши заводится.
«Нет, не помогут мне души эти!», — наконец решил Луня: «Они тут сколько лет бродят, их дух Чернобогов пропитал, проел насквозь, точно моль доху в сундуке у дурной хозяйки проедает. И камни здешние ничего не скажут, и стены эти, и ели за порогом. Но к кому ж возвать тогда? Кто поможет, кто найдет?..»
Мысли Луни прервал Зугур. Вагас выходил наружу, и теперь явился с тревожной вестью:
— Слышь, Лунька, солнце-то уже половину пути до полудня прошло, поспешать надо! Руна говорит — Шык дышать начал глубже, головой вертел пару раз, но в себя никак не придет. Думай, думай давай!
— Да думаю я, Зугур, всю думалку уже поломал, а не выходит ничего! Может, вовсе ошибся Хорс? Может, и нет тут никакого златого молота? И вообще, что за молот такой, откуда и для чего он? И почему именно им Могуч-Камень древний разбить можно?
— Сь-сь-и-и-у-ю! Нашел, у кого спросить… — насмешливо присвистнул Зугур: — Я и здоровый-то не больно в таких делах соображал, а уж раненый да голодный и вовсе еле-еле имя свое вспомнить могу.
Вагас ушел — в зале Чернобога ему было не по себе, и он пошел бродить меж черных елей, надеясь найти там хоть какую-нибудь разгадку того, где спрятан златой молот.
Луня же так и остался сидеть, и чем больше он думал, тем меньше мыслей про то, как отыскать молот, оставалось в его голове. Лишь одно чародейство могло мало-мальски помочь, но было оно сложным и опасным. Могло так статься, что Луне после него не быть живым, однако прикинув и так, и этак, ученик волхва понял — иного пути нет…
* * *
Солнце уже на ладонь минуло половину пути до полудня. Луня, закрыв глаза, сидел в изголовии у попрежнему лежащего в беспамястве волхва, положив руку ему на лоб. Зугур поодаль разводил костер, Руна набивала деревянный рожок травами из чародейской котомки волхва.
— Готово? — Луня открыл глаза, улыбнулся жене через силу, но по бледному лицу и бескровным губам Руна поняла — боится Луня, боится и тревожится, не за себя, за то, что не сможет все, как надо, сделать.
— Держи, ладо мое, да сторожись там. Иной мир, он на то и иной, чтобы там иные жили, а не мы. — Руна протянула мужу набитый рожок, взяла железный меч и Лунин кинжал, ударила для пробы бронзой о железо.
«Дзинь-тан!» — звонко раскатилось над вершиной Черного утеса. Зугур шагнул от костра с горящей еловой веткой, протянул Луне. Ученик волхва запалил чародейские травы в рожке, и знакомый сладковатый дымок поплыл окрест, одурманивая и навевая сон. Луня закрыл глаза и храбро вдохнул дурмана, страясь одновременно представить, как душа его вылетает из тела и устремляется в иной мир, туда, где ныне душа волхва бродит.
Сперва вроде ничего не происходило, только круги цветные перед глазами проплывали, а потом вдруг увидал Луня сверху костер, людей каких-то. Вот девушка с двумя клинками обнаженными на коленях, вот старик лежит, а рядом с ним парень какой-то обросший. И мужик еще поодаль, смотрит тревожно, солнце меряет.
«Так это ж я сижу возле Шыка!», — вдруг осенило Луню: «А это Руна и Зугур! Вот чудно-то!». И тут вдруг все закружилось, завертелось перед взором ученика волхва, и неожиданно оказался он в длинной и темной пещере, наполненной туманом или дымом. В ушах голоса закурлыкали, завыли, заквакали противно, и какие-то жуткие личины из мрака то и дело высовываться начали, пугать, зубами клацать.
«Дяденько Шык!», — хотел крикнуть Луня, но ни звука не смог издать. Тогда представил он образ волхва — морщинистое лицо, пронзительный взгляд, белую бороду, и тут же услыхал сквозь квак и вой:
«Лунька? Ты ли это? Но как попал ты сюда?»
«Я это, дяденька, за тобой я! Беда у нас! В беспамятстве ты, а мы молот златой найти не можем, чтобы Могуч-Камень разбить. И времени мало до полудня! Пойдем со мной, назад, а?»
«А ты знаешь, куда попал ты?»
«Нет, дяденька, я зелье дурманное из рога вдохнул и душа моя полетела куда-то. Я тебя звал, вот и дозвался…»
«Эх, Лунька! Нет отсюда возврата, никак не возможно нам с тобой обратно в тела наши вернуться. Это место — начало пути в посмертный мир, туда, где души предков наших обитают. Мне-то, вишь, пора пришла, посля того, как Чернобог проклятый саданул меня лапищей своей. А вот ты зря сюда залетел, по дурости, ну да теперь уж сделанного не воротишь. Вот так Судьбина распорядилась, вот так все сложилось…»
«Нет, дяденька, не может такого быть! Морок это, биться надо, вырываться надо отсюда. Я Руне манку сделал, из меча и кинжала, она стучит в них, и мы на стук этот назад сможем добраться.»
«Нет, Луня, нет.»
«Да, дяденька, да, захотеть только надо! Ну, а как же род людской, а? А Небесная Гора? Она ж скоро уже на Землю упадет. А ты, значит, дяденька, помирать собрался? Котомку сложил и к душам предков бежишь?»
«Ну пойми же, Луня, сын Мочага, нет отсюда пути, нет и быть не может, и никакая манка не поможет нам…»
«Есть путь.»
«Это кто сказал, дяденька?»
«Не знаю, Лунька, не пойму никак. Вроде душа человечья, а не мертвая…»
«Правильно догадался, волхв, так оно и есть. И душа моя тут, и сам я не мертв. Я помогал тебе однажды, и думаю, не забыл ты помощь мою. А теперь дай, с сыном поговорю я, а после вас выведу отсюда и до того места, откуда манку хорошо слышно, доведу.»
* * *
«Здрав будь, сынок.»
«И тебе зравия на долгие лета, батя.»
«Не чаял я, что вот так мы с тобой повидаемся. Горжусь я тобой, Лунька, ибо великим мужем ты вырос, и деяния твои велики, равно, как и спутников твоих.»
«Благи дарю тебе, батя, за слова добрые. Ты не серчай на меня, только без благославения твоего женился я. Жену Руной зовут, она Корчу, что в Доме на Великом Ходу Хозяином был, внучкой приходится.»
«Совет да любовь, сынок. Совсем большой ты у меня. Мы не свидимся с тобой боле, чую я, не доведется, так прими благословение мое и жене передай, а теперь прощаться давай, торопиться надо, а то не поспеете вы с волхвом ко сроку. Прощай, сынок.»
«Прощай, батя.»
* * *
Дзинь-тан! Дзинь-тан! Дзинь-тан! «В кузнице я, что ли?», — сквозь тяжелый сон подумал Луня, с трудом разлепил глаза и с удивлением увидел напряженную Руну, мерно стучащую мечом о его кинжал, а рядом Шыка, которому помогал подняться с земли Зугур, в стороне — черные ели невиданной высоты и солнце, подбирающееся к полудню. И все вспомнил.
— Молот! Дяденька, молот где? Чародействуй быстрее, время…
— Сейчас, Лунька, сейчас! — Шык и сам торопился, но был слишком слаб, и если бы не Зугур, которого тоже шатало, но который все ж смог поддержать старое тело, волхв упал бы на камни. Закрыв глаза, Шык поводил в воздухе рукой, прошептал что-то, и заговорил, запинаясь:
— Беги, в чертог Чернобогов беги! Златой молот под престолом его, ронять престол надо, на части разбивать, или еще как. Давай, торопись, а я помогу, как смогу.
Луня сорвался с места и вместе с Руной бросился ко входу в заваленный костями зал, прихватив из костра пару пылающих еловых ветвей.
— Ну, Рунка, навалились! И… раз! И… два! И…
Луня выгибался дугой, пытаясь сдвинуть с места высокий и широкий престол, Руна тоже упиралась со всей своей немогучей силою, но черный резной трон как стоял недвижимо, так и оставался стоять.
— Не получается ничего, ладушка! Тяжел престол этот треклятый! Может, Зугура позвать? — Руна смахнула со лба прядь волос, тяжело дыша привалилась к резной спинке. Луня в ответ только головой покачал:
— Он сейчас плохой помошник, себя еле носит. Чарами надо! Погоди-ка, как там…
Луня воздел руки, совсем как Шык, когда творил свое волховство, и нараспев произнес:
— Молния-огница, перка небесная, из туч сизых, из облаков белых сюда сойди, в престол черный приди, камень сокруши, остальное не тронь…
Сперва ничего не произошло. Потом где-то в небесной дальней дали глухо заворчал гром, и вдруг с ужасным грохотом разлетелась каменная крыша чертога и ветвистая молния ударила в черный резной трон, разбив, расколов его на части и ослепив еле успевших отбежать в сторону Луню и Руну.
— Вон он, молот-то! — закричала первой Руна, жмуря заслезившиеся глаза и указывая рукой на странную круглую колотушку из злата, что открылась после того, как расколотый престол Чернобога разбросало окрест.
Луня поднял молот, удивленно повертел его в руках, пробормотал:
Читать бесплатно другие книги:
