Держите ножки крестиком, или Русские байки английского акушера Цепов Денис

Как принять роды у капитана Боинга

Женщины героических профессий — моя слабость, а также сфера пристального изучения и искреннего восхищения. Что заставляет двадцатилетнюю девушку пойти в королевские морские пехотинцы или в пожарницы? Что движет желанием женщины управлять многотонным грузовиком, паровозом или, скажем, трансатлантическим «Боингом-747»?

Несмотря на всю героичность и провозглашенную полную независимость от мужчин, такие тетеньки, что характерно, тоже беременеют и то и дело приходят к нам рожать детей. Тут-то часто и возникают трудности психологического плана. Нередко выходит, что сильной, независимой женщине, инструктору по боевому карате в Королевской морской пехоте со стальными нервами и смертельным ударом, бывает психологически гораздо труднее родить ребенка, нежели женщине-повару, женщине-парикмахеру или, к примеру, женщине-домохозяйке.

Видимо, дело тут в том, что женщины типично «мужских» профессий, привыкшие держать под полным контролем ситуацию, себя и, нередко, других людей, очень часто полностью теряют контроль и уверенность в себе во время родов, когда от них, в общем-то, мало что зависит, а на карту поставлено слишком много — их собственная жизнь и, главное, жизнь и здоровье их ребенка. Они, привыкшие принимать решения в сложных ситуациях сами, теперь вынуждены полностью, безоговорочно, на сто процентов доверять врачу — человеку, которого они зачастую видят впервые в жизни! А это — нелегко. Профессионально занимающиеся сложным десижн-мейкингом[9] и риск-менеджментом[10] меня поймут…

Кстати, знаете ли вы, что из мужей, присутствующих на родах, чаще всего падают в обморок, аки бледные курсистки, именно пожарные и морские пехотинцы?! Причина, скорее всего, та же. Но покончим со вступлением и перейдем непосредственно к повествованию!

В то утро выпало мне, реджистрару Королевского Девонширского госпиталя, делать плановые кесарева сечения — в утреннем распорядке их обычно три, — так чтобы закончить все к часу дня. Обычно перед операцией пациентка общается с хирургом, он рассказывает, что именно собирается делать на операции, какие при этом есть риски для жизни и здоровья и что обычно предпринимается, чтобы эти риски свести на нет. Захожу в палату, вижу пациентку. Дженни. Лицо белого цвета. Глаза полны ужаса. Руки трясутся. В общем, боится до смерти. Начинаем разговор, пытаюсь шутками-прибаутками ее как-то развеселить, успокоить и приободрить. Получается, но с трудом. И тут в мою голову закрадывается подозрение…

— Кем вы работаете, Дженни? — вкрадчиво так спрашиваю…

— Пилотом на «Бритиш Эйрвейз», «Боинги» вожу и аэробусы…

— Капитаном?

— Ага…

Оп-па! Тут все сразу стало понятно! Пообщались мы еще минут десять, согласие больной на операцию кое-как получено, но, чувствую, хоть и улыбается женщина наша пилот, ужас в глазах все-таки присутствует… Конечно! Это тебе не штурвалом рулить да автопилота включать, как бы свысока нисходя до пассажиров по громкой связи! Дескать, говорит капитан… всем расслабиться… я, хитрый профессионал, крут и спокоен… а вам сейчас бифштекс принесут и «Шато Моргон» в маленькой бутылочке…

Видела бы она ужас в моих глазах каждый раз при взлете и посадке! И это с учетом как минимум трехсот граммов коньяку, принятых на грудину заблаговременно! Страшно ж ведь! Кошмар! Сидишь как овощ, пристегнутый, благоухаешь, как безмозглый гладиолус, после массового опробывания духов в магазине дьюти-фри и при этом дико боишься умереть — сделать-то ничего уже нельзя…

Кто он, этот летчик?

Сколько он вчера выпил виски?

Может, он вчера с женой поссорился?

Может, он спал плохо?

Кто последний раз проверял у этого «Боинга» шланг бензонасоса?

А винтики, интересно, в креплениях шасси туго закручены?

А не китайской ли сборки ероплан?

Вот эти мысли обычно приходят ко мне в голову каждый раз, когда я сижу в самолете перед взлетом, пьяный и тревожный, делаю вид, что читаю рекламный журнал «Полетное ревью» о том, как мило, оказывается, купаться на пляже Эпанема и как вкусно кормят в Праге.

Тех, кто выживет, блин.

Я так думаю, что примерно с таким родом мыслей Дженни, женщина-летчик, ехала на каталке в операционную на кесарево сечение. День рождения ее ребенка! Светлый день, если бы не страх перед операцией. На которой, если верить этому шутнику-доктору с легким восточноевропейским акцентом, то есть мне, обычно все проходит без осложнений, но редко, крайне редко может быть такое, ага! значит, все-таки может, что хоть святых вон выноси… Чего только стоит фраза: «Мы делаем экстирпацию[11] матки во время кесарева сечения крайне редко, и только в том случае, когда кровотечение становится опасным для жизни и другие методы остановки кровотечения не помогают!» Есть о чем подумать, не правда ли?

Я захожу в операционную, Дженни уже на столе со спинальной анестезией, при которой пациент полностью находится в сознании, но не чувствует боли. На лице смирение и тихий ужас. Накрываю операционное поле, поправляю свет, киваю ассистенту, анестезиологу — все готовы — можно начинать.

И я начинаю. Обращаясь к Дженни, которая видит мою голову через экран, отделяющий ее от стерильного поля, и все, что я делаю, — через отражение в бестеневой лампе, говорю:

— Уважаемые пассажиры, добро пожаловать на борт нашего лайнера «Цезарь-747», выполняющего свой рейс… в матку… за ребенком. Говорит командир корабля, пилот — реджистрар высшей категории Дэннис!

Акушерки переглянулись, дескать, «не заболел ли наш мальчик?», и только анестезиолог понял меня правильно и беззвучно ржал, уткнувшись в историю родов. Дженнифер даже на минуту перестала бояться и вопросительно уставилась на меня своими большими от страха глазами. Я продолжал:

— Все готово к взлету, все системы жизнеобеспечения проверены и работают нормально, на всем протяжении нашего получасового маршрута стоит прекрасная погода, однако на второй-третьей минуте после взлета возможна некоторая турбулентность, связанная с доставанием малыша из матки. Пожалуйста, во время рождения малыша не отстегивайте привязные ремни и не гуляйте по салону!

— Анестезиолог к взлету готов!

— Ну, взлетаем тогда!

Разрез… Подкожка, диатермия, апоневроз, белая линия, брюшная полость, мочевой пузырь вниз, разрез на матке, воды, воды, воды… Ребенок! Достаем! Урраааа! Орет! Живой! Красавчик! Молодец!

Дженнифер плачет, но уже от счастья… и улыбается. Страх отступил, полегчало…

— Уважаемые пассажиры, наш лайнер начинает снижение (шью матку). Через некоторое время вам будут предложены товары нашего дьюти-фри: прохладительный внутривенный окситоцин и антибиотик дня — аугментин. Новую гламурную линию обезболивающих препаратов, включая трамадол и диклофенак, вы сможете приобрести после приземления, в послеоперационной палате! (Зашиваем апоневроз.) Пожалуйста, не забывайте свои личные вещи и инструменты в животе пациентки (счет тампонов и инструментов верен!). Просьба оставаться на своих местах до полной остановки лайнера… (Зашиваю кожу косметическим внутрикожным монокрилом.)

Дамы и господа, наш лайнер совершил посадку в палату выздоравливающих аэропорта «Хитроу»! Командир корабля и экипаж прощаются с вами и желают вам и вашему беби дальнейшего счастливого пути!

Через неделю я обнаружил в своем внутреннем почтовом ящике бутылку коньяка «Хеннесси» и записку: «Спасибо за мягкую посадку, коллега. Захотите сменить профессию — мой „Боинг“ в вашем распоряжении. Капитан Дженнифер Лорренс».

Есть ли в Даулише девушки на выданье?

Урогинекологическая клиника «Мисс Марш» в Королевском Девонширском госпитале. Всем девушкам-пациенткам хорошо за семьдесят… Проблемы после менопаузы у женщин возникают самые разнообразные: и недержание мочи, и выпадения матки, и опущения стенок влагалища, и прочая, и прочая… Но старушки не расстраиваются и к гинекологу на осмотр ходят регулярно и с удовольствием, тем более что это хороший повод накануне сходить в парикмахерскую на укладку и нацепить свои бриллианты.

В кабинет входит миссис Юингс, семидесятипятилетняя бабуля с высоченной прической, полным макияжем и, на мой взгляд, на слишком высоких для ее возраста каблуках. Этакая радикальная блондинка из частного дома престарелых в местечке Даулиш. Кстати, прибрежная деревенька Даулиш — не самое дешевое место на берегу Атлантического океана, чтобы скромно и со вкусом окончить свои дни. Частные дома престарелых там — это практически пятизвездочные отели, только с медицинской помощью. По-нашему — пансионаты. Поздоровались, поговорили за матку, за детей, за дороговизну жизни в Лондоне.

— Доктор, а вы не бывали в Даулише?

— Конечно, миссис Юингс, я частенько бываю в этом чудном городке и люблю сиживать в пабе «Королева Елизавета» на берегу океана за бокалом красного вина.

— Тогда, возможно, вы заметили, что в Даулише полным-полно… блядей?

Я профессионально смутился, но, не подавая вида, продолжал разговор, становившийся весьма интересным.

— Дело в том, миссис Юингс, что за все время моего пребывания в Даулише я таки не заметил того факта, что там полным-полно блядей…

Миссис Юингс наклонилась ко мне и неистово прошептала, обдав меня ароматом старинных духов:

— Вы не видели там блядей, потому что все они сидят по домам престарелых и практически не выходят наружу!

Профессора бранятся — только тешатся

Раннее утро в оперблоке. Начался операционный день. Операционные у нас сообщаются между собой стеклянными дверями, и, в принципе, если прислушаться, по музыке, что играет в стереосистеме в той или иной операционной, можно понять, кто именно сегодня оперирует. Мистер Галистер, уролог, отрезает людям почки под хриплый баритон Леонарда Коэна, мистер Пэрис, хирург, ищет в пациентах неотрезанное под Билли Холидей, а ваш покорный слуга предпочитает на лапароскопиях слушать «джипси-свинг», а на открытых операциях — Тома Уэйтса. Профессор Клементс, хирург-гинеколог, к которому прилетают оперироваться на частных самолетах жены арабских шейхов, предпочитает оперировать под едва слышные мелодии Вивальди.

Так вот, идет микрохирургическая операция по восстановлению маточных труб у жены какого-то то ли царя, то ли принца. За «роялем» — профессор Клементс. Тихо-тихо нашептывает Вивальди стереосистема «Боуз», в операционной полнейшая тишина, все передвигаются на цыпочках, и слышно, как в прорези между операционной маской и голубым операционным колпаком шуршат пышные ресницы операционной сестры Донны. Донна всегда очень расстраивается, что ее шикарную грудь не видно под стерильным, наглухо задраенным хирургическим халатом, и поэтому ей остается только шуршать ресницами. Кстати, следует заметить, что операционные сестры уделяют макияжу глаз огромное внимание, ведь именно эту часть всегда видит хирург, и кокетничать с ним удается зачастую только глазами, в перерывах между «зажим, зажим, спирт, огурец». Хорошей операционной сестре, кстати, совершенно не нужно в большинстве случаев говорить, что именно нужно хирургу. Надо только протянуть руку, и желаемый зажим Гуиллама или ножницы Мак-Индо тут же оказываются в руке.

Но оставим сиськи операционной сестры Донны в покое… Речь, собственно, не о них, а об общении между хирургами во время операции. Я ассистирую профессору, от бинокля с лампой, надетого на голову, ужасно болят глаза. Но без него нельзя — нитку невооруженным глазом просто не видно. Операция по восстановлению маточных труб ужасно кропотливая и напряженная, занимает часа три, не меньше. Вдруг из соседней операционной начинают доноситься… громкие ритмичные звуки. Первое впечатление — соседи не любят Вивальди и пытаются показать непопулярность данного композитора сильными ударами молотка по водопроводной трубе. Профессор Клементс перестает оперировать. Он поднимает голову и просит сестру-анестезистку немедленно узнать, «кто это долбит молотком и мешает ему делать операцию века». Сестра-анестезистка говорит, что в соседней операционной сегодня осуществляет протезирование бедра профессор Эггертон, лучший друг и собутыльник профессора Клементса, его товарищ по лондонскому яхт-клубу и великий хирург-ортопед Старого и Нового Света.

— Дарлинг, — обратился он к сестре-анестезистке опять, — не могли бы вы пойти в операционную профессора Эггертона и сказать, что профессор Клементс очень просит его не долбить молотком ближайшие два-три часа, так как профессор Клементс выполняет очень деликатную операцию на маточных трубах, и, кроме того, из-за его ударов молотком по пациенту мистеру Клементсу не слышно Вивальди!

Анестезистка скрылась за прозрачной дверью ортопедической операционной.

— Терпеть не могу ортопедишек! Разве это хирургия? Мясники и то работают нежнее… — продолжал бурчать профессор Клементс.

Через минуту удары молотком по бедру пациента прекратились, и профессор Клементс, удовлетворенно крякнув, продолжил деликатнейшую операцию, а звуки Вивальди опять нежно заполнили прохладный воздух операционной. Однако минут через пять долбление молотком возобновилось с утроенной силой. Профессор Клементс снова перестал оперировать, отложил микропинцет, поднял голову и, найдя глазами сестру-анестезистку, спросил:

— Dear, what exactly has professor Eggerton said when you told him that professor Clements asked him to stop that disgusting hammering noise because he was doing this most delicate microsurgery operation and was trying to concentrate?[12]

Рыжая сестра-анестезистка густо покраснела.

— Sorry, professor Clements. Professor Eggerton has asked me to tell you to… FUCK OFF![13]

— I thought he might! See, Mr. Tsepov, those orthopaedic surgeons do not have any nice manners.[14]

Профессор Клементс продолжил операцию. От хирургического бинокля у меня уныло болела голова. За стеной продолжали долбить молотком еще минут пятнадцать.

Потом заработала электродрель. Профессор Эггертон начал пилить бедро.

Десперадо из химчистки

— Хэй, компадре! — сказал он, обнажив желтые зубы и пахнув мне в лицо запахом сигарного дыма. — Если бы старому Хуану нужно было бы отрезать яйца заклятому врагу, я не надевал бы такой шикарный костюм! Но синьор может мне доверять — я ничего не скажу легавым. Если вы решили пустить кому-то кровь, значит, на то были причины!

Его смех перешел в кашель…

Я работаю акушером-гинекологом в Университетском госпитале Северного Миддлсекса, в Северном Лондоне. В четверг у меня всегда студенты. Утром они идут со мной на клинический обход, суют всюду нос и понимающе кивают, когда я начинаю распространяться о патогенезе каких-нибудь преждевременных родов или сахарного диабета при беременности. Во второй половине дня у нас академическая сессия. Весь департамент гинекологии и акушерства собирается в лекционном зале послушать интересный доклад, обсудить новости и попить хорошего кофе, предоставленного представителем какой-нибудь фармакологической компании. Все без исключения доктора по четвергам приходят нарядные. Когда еще, если не в четверг, можно похвастаться коллегам своим новым галстуком «Гермес» или запонками «Нью энд Лингвуд»? Уж точно не когда ты дежуришь в родильном отделении высокого риска, где то и дело по воздуху летают сгустки крови, какашки, фрагменты плаценты и околоплодные воды. А в четверг — можно. К тому же кокетничать с восемнадцатилетними студентками гораздо приятнее, когда на тебе не синяя хирургическая пижама, вся в пятнах от предыдущих родов в комнате номер четыре, а костюмчик «Саймон Картер». Гораздо эстетичнее, кто понимает, о чем я…

Ну так вот, иду я со студентами, весь такой красивый, через родильное отделение. И надо же случиться такому совпадению, что в тот момент, когда ответственный дежурный по родилке делал экстренное кесарево сечение тетеньке из комнаты номер девять, у тетеньки в комнате номер шесть после родов четырехкилограммовым плодом произошла атония матки и массивное акушерское кровотечение… Массивное акушерское кровотечение, скажу я вам, это дело серьезное… за двадцать минут тетенька может запросто потерять всю кровь. Хлещет как из ведра. Тут минуты решают все… Ну, конечно, «краш-блип», сирена, тревога… По матюгальнику срочно требуют реджистрара, анестезиолога и гематологическую бригаду в шестую комнату. Операционные сестры бегут срочно развертывать вторую операционную, а посредине всей этой тревоги — я в сером костюмчике от «Саймон Картер». И плевать, что я просто «мимо проходил», — раз тревога, значит, кто-то может умереть, а раз я здесь — надо бежать и чего-то делать. Метнуться в раздевалку и быстренько напялить хирургическую пижаму у меня времени нет. Надо нестись останавливать кровопотерю. Вбегаю в комнату. Лужа крови. Тетенька бледна, как и все тетеньки, потерявшие более двух литров крови. Пульс сто сорок, давление семьдесят на тридцать. Шесть единиц крови четвертой группы резус-плюс уже заказали, а пока в обе вены уже льют гелофузин и хартман, кровезамещающие растворы, под давлением. Принесли первую отрицательную — льем! Кровотечение не останавливается. Сажусь на кровать между ногами роженицы и что есть силы сжимаю матку руками. Нужно срочно в операционную! Именно в таком положении — я на кровати у пациентки между ног, с рукой по локоть во влагалище, в сером костюмчике «Саймон Картер», сжимающий что есть силы не желающую сокращаться матку, — едем в операционную, где меня сменяет Джес, мой доктор-стажер, пока я таки переодеваюсь в операционное белье для чревосечения.

…Обошлись без экстирпации матки. Наложили компрессионный шов и еще для пущей гарантии перевязали маточные артерии. Закидали матку простагландинами, окситоцином и прочими вкусностями… Жизнь спасена. Пациентку — в реанимацию. Я — писать историю…

Захожу в раздевалку… мой серенький костюмчик «Саймон Картер» выглядит, прямо скажем, неважно. И штаны, и пиджак — все в кровище. Засовываю костюм в пакет, переодеваюсь в чистое синее белье, в таком виде иду, дописываю историю болезни и вспоминаю, что меня ждут в лекционном зале студенты. Дочитываю лекцию, по понятным причинам, в хирургической пижаме. В ней же еду домой. Дома вытаскиваю из пакета серенький костюмчик «Саймон Картер» и понимаю, что отстирать его самому нереально. Либо выкидывать, либо химчистка.

В нашем районе Тоттенхем — море химчисток. Но сдаю я свои рубашки только старому мексиканцу Хуану. Он меня узнает, приветствует каждый раз по-испански: «Буэнос Диас, компадре Денисио!» — и делает мне скидку на партию рубашек больше пяти штук.

Семидесятилетний Хуан, судя по всему, прожил бурную жизнь. Орлиный нос, хищный взгляд и шрам на горле говорили мне о том, что до того, как старый Эль-Койот стал гладить рубашки, кое-чего в жизни повидал. Он встретил меня с неизменной потухшей сигарой в зубах. Я молча вывалил ему на прилавок окровавленный серо-буро-малиновый костюмчик «Саймон Картер».

— Каррамба! — пробормотал Хуан и пристально посмотрел на меня.

— Буэнос диас, дон Хуан!

— Хэй, компадре! — сказал он, обнажив желтые зубы и пахнув мне в лицо запахом сигарного дыма. — Если бы старому Хуану нужно было отрезать яйца заклятому врагу, я бы не надевал такой шикарный костюм! Но синьор может мне доверять — я ничего не скажу легавым. Если вы решили пустить кому-то кровь, значит, на то были причины!

Его смех перешел в кашель.

Я не стал возражать и объясняться. Я не хотел, чтобы Хуан подумал, что я ему не доверяю. Оплачивая услуги химчистки, я лишь только прищурился, многозначительно покачал головой и… зачем-то протянул ему дополнительную банкноту в двадцать фунтов. Видимо, за молчание.

Я люблю кровотечения

После ночного дежурства в родильном отделении, если потереть лицо рукой и понюхать, ощутишь запах, знакомый мне до боли уже пятнадцать лет. Это ни с чем не сравнимый запах дежурства: смесь аромата горелого табака, околоплодных вод, крови, собственной кожи и одеколона «Живанши». Запах, который говорит мне, что подвиг на сегодня — закончен. Нужен душ, нужна утренняя бутылка «Бордо» под френдленту «Живого журнала», и нужно немедленно спать, спать, спать…

Спать, несмотря на то что обезумевший от напряжения мозг то и дело посылает удивительные и нелепые сигналы к разнообразным причудливым действиям. Он сообщает, что жизненно необходимо прямо сейчас, немедленно пойти погулять по Гайд-парку, зайти в «Селфриджес» и купить наконец-то уже себе часы «Брейтлинг» за три тысячи фунтов стерлингов. После этого, сообщает мозг, нужно немедленно заняться бурным и продолжительным сексом с любимой женой, по окончании которого, как бы играючи, налепить одну-две тысячи пельменей, разморозить холодильник, как следует пропылесосить в спальне и, возможно, даже спасти мир. Все эти проделки мозга я знаю наперед. Но, вынужден признаться, то и дело покупаюсь на его хитрые уловки…

Дело в том, что я… люблю кровотечения. И боюсь их. И уважаю, как летчики уважают небо, или матросы уважают океан, или как расстрельный взвод уважает арестанта. Уважает за то, что тот улыбнулся в нацеленные на него дула ружей и не боится, и презирает их, и молчит, как мужик. Кровотечение — это как пощечина. Отрезвляет, бодрит, и очень хочется ударить в ответ. И я, словно мазохист, почти скучаю по нему и… проклинаю его, когда оно случается. Оно всегда собирается унести чью-то жизнь, а мы — всегда против. Мы знаем его настолько близко, что даже чувствуем его прохладное дыхание, его характер, его нрав и повадки…

…струя крови в потолок из маточной артерии из-за внезапно соскочившего зажима… как сеанс эксгибиционизма… сомнительное и нелепое шоу на полсекунды! Именно полсекунды хватает нам, чтобы с хрустом сжать железные зубы зажима Гуиллама на вырвавшейся на свободу артерии. Сложнее, когда льет отовсюду понемногу, как, например, с ложа удаленной раковой опухоли, — тут зажимом не схватишь… тут надо нежно, трепетно, тампончиком, диатермией и молитвой заветной, которую каждый хирург сам сочиняет и бубнит тихонечко про себя… И никого уже не впечатляет примитивное кровотечение после разреза промежности в родах — чистой воды дамский трюк для привлечения внимания! Выглядит как трагедия мирового масштаба, но пара-тройка швов — и драмы как не бывало… Любой салага-резидент с довольной улыбкой придушит такой блидинг[15] в три стежка…

Самое страшное — как извержение вулкана, горная лавина или стая белых акул — это атоническое кровотечение после родов. Вот тут-то даже у полковника и генерала колено дрожит… Атония матки — это убивец… методичный и беспощадный маньяк… Всякий акушер припомнит, когда после родов матка не сокращается и льет кровищу водопадом тебе на колени, литр в две минуты, не давая матери ни единого шанса на жизнь. Вот тут-то битва и случается, вот тут-то мы и рвем друг другу горло зубами. С самой смертью деремся — не шутка! Команда работает на совесть. Короткая фраза — приказ, — тут же повтор обратно — исполнение. Как на лодке во время торпедной атаки.

Общая тревога — массивное акушерское кровотечение!

Краш-блип — бригада спешит на помощь…

— Венозный доступ, быстро…

— В две вены физраствор под давлением!

— Есть!

— Заказать шесть юнитов[16] крови!

— Кровь будет готова через десять минут!

— Окситоцин сорок единиц внутривенно!

— Есть!

— Карбопрост двести пятьдесят в матку!

— Есть!

— Ручной массаж матки! Мизопростол! Эргометрин!

— Есть!

— Кровопотеря?

— Два литра плюс!

— Развернуть экстренную операционную!

— Развернута!

— Приготовиться к процедуре «шов Билинч», приготовить набор на удаление матки!

— Есть!

Ну вот, наконец-то прислали кровь, и ты в операционной делаешь то, что должен… и, казалось бы, после такого натиска все должно получиться! Да просто и не может быть иначе!

А кровь тем временем из темно-красной становится алой… светло-красной и почти розовой… и тут ты делаешь паузу, потому что понимаешь, что такого цвета кровь не бывает… И еще понимаешь, что за плечом у тебя стоит смерть и неторопливо ждет, пока тебе наскучит эта битва за жизнь… или пока ей наскучит смотреть… Ждет, чтобы взять эту жизнь себе и потом с улыбочкой подглядывать из-за угла, как ты своими белыми губами шепчешь ей под размеренный писк наркозного аппарата: вернись, вернись, вернись… пожалуйста, вернись… И от этого знания не становится ни грустно, ни страшно… Мы просто продолжаем драться за жизнь. Мы больше делать-то ничего и не умеем…

…Немного отпустило меня только в машине. После трех сигарет, выкуренных одна за одной «до самой фабрики», после глотка холодного кофе, оставшегося в автомобильной кружке со вчерашнего вечера, и после пяти минут мурлыканья Эдит Пиаф из динамиков сердито ворчащего «мерседеса», который разбудили в воскресенье в девять утра, не дав как следует досмотреть сон про, возможно, какое-нибудь элитное машинное масло, заливаемое в его трехлитровый двигатель какой-нибудь грудастой блондинкой в бикини…

Про то, что, скорее всего, будет атония матки, я знал сразу. Женщина в родах двадцать восемь часов, гигантский диабетический ребенок, плотно застрявший в малом тазу, все не рождался и не рождался. Многократные вчерашние попытки заполучить согласие роженицы на кесарево сечение увенчались успехом только сегодня. Вы думаете, я не сторонник естественных родов? Да я, извините за выражение, ярый сторонник! Только вот в чем беда, милая вы моя девушка, естественные роды при определенных обстоятельствах могут привести к вполне естественной смерти вашего долгожданного ребенка. И к вашей тоже… Давайте все же, может, сделаем кесарево сечение? Обещаю вам — кесарево будет как можно более естественным…

Наивно заказав всего четыре юнита донорской крови перед операцией, я сделал разрез на матке. Доступ Коэна. Извлечение. Крик. Пуповина. Окситоцин. Кровопотеря — литр в первые пять минут операции. Пульс сто сорок. Давление восемьдесят на пятьдесят. Матка сифонит, как Рейхенбахский водопад… Шью викрилом.

— Большие салфетки, пожалуйста! Джейн, если вас не затруднит, держите отсос вот здесь, пожалуйста, я не вижу, куда накладывать зажимы… Рану заливает… Твою мать!

— Джейн! Отсасываем кровь из раны! Большие салфетки, я сказал! А, это и есть самые большие?

Кровопотеря два литра. Кровотечение не останавливается. Атония таки… Давление шестьдесят на тридцать. Пульс сто сорок пять.

— Гематологическую бригаду в родилку, быстро! Мизопростол! Карбопрост! Плазму! Кровь в обе вены под давлением. Гелофузин! Еще восемь юнитов крови! Нет! Еще двенадцать! Приготовить набор для удаления матки! Хирургического реджистрара в родилку! Мне нужны еще руки! И еще один анестезиолог! Уже здесь? Хорошо…

Матка не сокращалась. Из-под пациентки, лежащей на операционном столе, течет на пол тоненькая, но вполне уверенная в себе струйка крови. Кровь под столом собиралась в лужицу, но и не думала свертываться. Факторы свертывания закончились, как краковская колбаса в гастрономе под Новый год. Все больницы Северного Лондона подняты по тревоге. К нам везут кровь. Много крови. Нам нужно много крови. Иначе — кранты. Иначе зачем это все?

Мне нужна передышка. Мне нужно избавиться от туннельного зрения и осмотреть поле боя. Сжимаю огромную атоническую матку двумя руками. На ноги льется теплая кровь. Видимо, та самая, которую мы только что перелили… Пытаюсь наложить компрессионный шов Билинч — матка, мягкая, как желе, рвется под нитками, заливая рану новой лужей крови. Накладываю зажимы на маточные артерии.

Игры закончились — матку надо удалять. Иначе — пиздец. Кровопотеря четыре литра. Гемоглобин после десяти юнитов перелитой крови — четыре с половиной.

Матка уходит в пластмассовый таз. Сука. Теперь работают гематологи. Для них разрулить ДВС-синдром[17] — вообще не проблема. Наверное. Только бы не умерла. Если не умрет — подарю ей торт и шампанское. И коньяк! И цветы… Только не умирай… Дура! Давление восемьдесят на сорок. Кровит теперь не так сильно, но понемногу и отовсюду. Но не очень сильно, терпимо…

— «Серджисел» восемь упаковок, пожалуйста!

— Мистер Цепов, вы знаете, какой дорогой этот «Серджисел»?

— Не дороже похорон!

— Сию минуту, мистер Цепов!

Встречаюсь глазами с хирургическим реджистраром. Маска. Глаза. Сразу видно, свой парень… Одобрительно киваю. Едва заметно кивает в ответ. А фигли, матрос — не дешевка… Плавали, знаем. Закрываем живот с закрытыми глазами, чтобы не волноваться по пустякам. Трубок напихали аж три штуки… Переводим в интенсивную терапию. Помоги, Господи. Не убий. Не навреди. Упаси, сохрани и прочая… Ну, в том случае, если ты есть, как брата прошу, а? До конца дежурства еще три часа. В родильной комнате номер пять двойня на тридцать пятой неделе с кровотечением. Господи, дай мне силы. Да, кстати, и эту тетку, которой мы недавно матку отрезали, не забудь тоже… Упаси, спаси… ну, ты помнишь…

Воскресный февральский Лондон развлекал, как обычно, туманом и мелким, как капельки пота на лбу, дождем на лобовом стекле. Двигатель уже прогрелся, но сил ехать домой от этого не прибавлялось. Усталость настолько комфортна, что если закрыть глаза, то тут же начинаешь видеть какие-то цветные пятна и слышать приглушенный женский смех. Да, галлюцинации… а что делать? Ладно… поеду. Главное — опять не заснуть на светофоре, как в прошлый раз. И в душ, обязательно в душ… на этот раз точно доползу.

Зачем матросу брильянты, или Почему мне неудобно перед «Де Бирс»

Вообще, конечно, нормальному пацану брильянты не нужны. Серьга с брильянтом в ухе взрослого дяденьки выглядит достаточно пошло, кроме случаев, если вы — Роберт Плант или Риччи Блэкморр. Усыпанная алмазами заколка для галстука, если вы, конечно, не Слава Зайцев, председатель народного гламура, тут же наводит на мысль о пещерах Али-Бабы, индийских фильмах и сутенерах из Южного Кройдона. Единственное из брильянтового, которое лично я могу себе дозволить, это запонки с гербом Королевской коллегии (там, помимо всего прочего, маленьким алмазиком изображена Полярная звезда, которая, типа, покровительствует акушерам), да и то надеваются эти чудо-запонки исключительно на помпезные церемонии в Риджентс-Парке, где все ходят в черно-синих мантиях, надувают щеки и участвуют в выносе из закромов всяких бесполезных товаров, пафосно называемых «Регалии».

Так что, на мой взгляд, обычному мужику алмаз не нужен. Не то что тетенькам. Тетенькам алмазы — самое то! Знающие тетеньки от брильянтов млеют просто, и понятно почему. Брильянт ненавязчиво подчеркивает женскую красоту, не затмевая ее. Я не беру случаи, когда зажиточные тетеньки вешают на себя брильянты по полкило. Во-первых, это глупо — вешать на себя углерод такого размера, во-вторых — некрасиво, а в-третьих — грабители могут дать по балде и драгоценность похитить. Единичный, не очень большой брильянт в ухе, на шее или на руке — это все, что нужно для завершения утонченного образа красивой женщины. Скромно, дорого и со вкусом. Это вам не стразами обвешаться и сверкать, как люстра во дворце бракосочетания. У некоторых тетенек любовь к алмазам выражается особенным образом. Доводилось в прошлом вынимать из живота самодельную золотую внутриматочную спираль со впаянным туда средней руки алмазом. Найти бы умельца, такие поделки изготавливающего, да и хвост бы ему накрутить! Смысл делать кустарные спирали из золота, да еще и с брильянтами, не совсем ясен. Кроме как желания «блеснуть» в обществе, других показаний не вижу. Но забавно, да.

Есть у нас на углу Пикадилли и Олд Бонд-стрит магазин «Де Бирс». Торгуют брильянтами изумительной красоты. Там можно купить как шикарное колье за сто тыщ миллионов, так и скромное колечко с небольшим камнем за пару-тройку тыщ фунтов. Так вот, пошел я как-то за хлебом. Был как раз выходной день, а в выходные я обычно, когда иду с утра за хлебом, надеваю старые брюки клеш и тельник с оторванными рукавами. Шел я за хлебом, шел и внезапно решил жениться на своей любовнице. А чтобы сделать предложение, конечно, нужно кольцо с брильянтом. Можно, наверное, было бы и без кольца, главное, чтобы любовь присутствовала, страсть, так сказать, но я почему-то подумал, что с кольцом будет душевнее, по-настоящему и с размахом. Тем более что алмаз — камень вечный и наверняка хранит тепло признаний в «любви до гроба» и «вечной верности» все то время, когда его, этот алмаз, носят, а может быть, даже и после развода.

Захожу в магазин. В клешах, в тельняшке, за пазухой батон, в авоське — пиво. На дверях стражники. Профессионалы. Могли бы меня, небритого и с перегаром, за выраженный затрапезный вид и не пустить в магазин. Но — пустили. И вопросов не задавали, только улыбались и ходили за мной по пятам, боялись, видимо, чтобы я чего-нибудь не спер. Например, алмазные подвески. Уж очень я, видимо, в то утро смахивал на Д'Артаньяна. Я дооолго-дооолго выбирал, смотрел, сравнивал. Просил симпатичную брюнетку с эротичным маникюром — продавщицу алмазов — примерить кольцо и покрутиться так и сяк… И, в конце концов, когда у продавщицы алмазов от постоянной любезной улыбки начали сохнуть зубы и дергаться левый глаз, я наконец решился. Выбор пал на недорогое обручальное колечко из белого золота с небольшим, но очень независимо выглядящим камнем. Заверните, говорю. Охранники за моей спиной понимающе закивали своими квадратными подбородками.

Продавщица алмазов, которая до этого не подавала виду, что ей за меня, на самом-то деле, ужасно неудобно, прямо-таки вздохнула с облегчением. Подаю Америкен-Экспресс, расплачиваюсь. Продавщица алмазов видит на карточке перед моей фамилией «Dr.» и начинает улыбаться пуще прежнего. Заполните, говорит, доктор Матрос, анкету. Адресок нам свой оставьте, а мы вам будем присылать письмо «где-чего-какие алмазы продаются»… Я, говорю, жениться на любовнице своей всего один раз собираюсь, зачем мне ваши брильянты? А она говорит: «А ожерелье? А серьги? А колечко на годовщину? А браслетик из новой коллекции со скидкой пять процентов?» В общем, я схватил кольцо и сбежал, испугался такого натиска. Но адрес зачем-то оставил. С тех пор приходят мне из «Де Бирс» разные красочные каталоги с невероятным количеством алмазов. «Купите у нас алмазов, доктор, ну, пожалуйста!» — как бы говорят они… А я им как бы отвечаю: «Милые вы мои каталоги! Ну нету бабла сейчас, ну потерпите годик…»

А любовнице алмаз тот, кстати, понравился, она его носит и радуется. А однажды, напившись рому, даже нацарапала алмазом на витрине магазина «Шанель», что на Бонд-стрит, неприличное слово о дороговизне сумочек для трудящихся всех стран. А алмазу-то хоть бы что! Он же углерод! Его кристаллическая решетка — самая прочная в мире, потому что хранит в себе признания в матросской любви.

А это вам — не хухры-мухры!

Грузия монамур

На Кавказе всегда склонны к преувеличению. Там не бывает каких-то рядовых событий, почти не бывает каких-то нейтральных людей. Либо очень хорошие, либо очень плохие. Даже если человек, прямо скажем, звезд с неба не хватает, не вышел внешностью, не одарен красноречием и вообще является образцом серости и скукотищи, о нем все равно скажут в превосходной степени: «Этот Гоги такой скучный человек, что у него в прошлом году, помнишь, поросенок жил? Повесился, слушай, от тоски!»

Грузия — моя особая любовь. Я там жил. И даже пережил войну. В период взросления это было особенно полезно. Там все не так, как в обычной жизни. Друзья там когда пьяные, постоянно признаются тебе в любви, а когда трезвые — могут запросто напрыгнуть на тебя сзади и, повалив на землю, закрыть собой от внезапно начавшегося обстрела из установки «Град». Про врагов говорить не стану, но, поверьте мне, их ничтожество и мерзость настолько очевидны, что сомнений никаких в их злокозненности совершенно не возникает. Но речь сегодня не о врагах. Оставим их в корчах зависти от того, какие у меня в Грузии хорошие друзья!

А друзья действительно замечательные! И все работают на интересных работах — от командира антитеррористического подразделения до вора в законе. Именно поэтому их имена я изменю в своем рассказе — уж больно люди уважаемые в своих кругах.

Ну так вот, после почти десятилетней разлуки с Поти, небольшим и уютным городком на берегу Черного моря, я таки приехал на встречу с друзьями. Мой верный друг Ираклий Циргвава встречал меня в аэропорту прямо у трапа самолета. Вообще-то на летное поле выходить нельзя, но, если встречать друга, «великого врача, гуманиста и просветителя из Лондона», — можно. С бутылкой вина и большим, семидесятипятипроцентным, сегментом хачапури. Недостающие двадцать пять процентов хачапури были съедены Ираклием в процессе отчаянного ожидания, за что он извинился, сказав: «Слушяй, эти пилоти, что там себэ думают? Почему так медленно прилетел? Нам закусиват нечем било!» После дружеских объятий мы сели в черный спортивный «БМВ» Гиви Махарадзе, страстного борца с контрабандистами и моего одноклассника. Я по английской привычке сразу же пристегнулся ремнями, на что Гиви мне сказал: «Слуши, не пристегивайся, пожалуйста, а? Неудобно палучается… Эту машину в городе все знают, никто не остановит, но увидят, что ми все пристегнутие, — подумают, что обкурились…» С сиреной и мигалкой, как и подобает уважаемым людям, проследовали в дом Ираклия, где нас ждал шикарнейший стол, накрытый тетей Майей — непревзойденным мастером кулинарного искусства и, по совместительству, дирижером симфонического оркестра.

День первый

О том, что было на столе в тот вечер, рассказывать не буду, чтобы читатель не захлебнулся слюной. Или нет, расскажу! Ледяное молодое янтарное вино в запотевших кувшинах, сыр сулугуни, нежный, как дыхание девственницы, сациви, бхали, хинкали, источающие божественный сок, и венец стола — молочный поросенок, жаренный на вертеле. Тот самый поросенок, который, «когда узнал, что ти приезжаешь, — пошел и сам зарэзался, да?!!!!» И все это в честь великого врача и хирурга. Величина меня как хирурга, кстати, неуклонно возрастала пропорционально количеству выпитого вина…

Весть о приезде «гинеколога английской королевы» быстро распространилась по улице Микаберидзе, и в дом стали приходить незнакомые мне люди с целью массового френдования. Мужчины жали мне руку, выпивали стакан вина и говорили: «Маладэс!» — женщины в возрасте восхищенно качали головой и говорили друг другу шепотом: «Ра кай бичи а!» — а молоденькие девушки краснели, смущались и говорили: «Добро пожаловать в Грузию!»

Я же сидел, болван болваном, с улыбкой до ушей и после третьего графина мог произнести только «Диди гмадлоба» и «Гаумар-джос», что примерно переводится как «За здоровье!», причем на каком-то этапе, из-за внезапно поразившей меня икоты, выходило примерно так: «Гаумар-ик-ждос!» — но это ни в коем случае не умаляло моей популярности. Подтягивались одноклассники, друзья друзей и соседи соседей. Графины наполнялись вином, и на столе появлялись все новые и новые угощения.

К гостям вышел дедушка Хута. Никто не знал точно, сколько ему лет. Известно было только, что он брал Берлин уже в достаточно зрелом возрасте. На вопрос: «Дедушка Хута, сколько вам лет?» — он обычно говорил: «Мне, сынок, сто шестьдесят три года, и из них я уже сто три года на пенсии!» Помню, когда мы только закончили школу, в девяносто первом году, дедушка Хута собрал всех одноклассников Ираклия в мандариновом саду, выкатил внушительную дубовую бочку и произнес следующую речь: «Этот коньяк я поставил в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, когда Ираклий появился на свет. И теперь, когда ему исполнилось восемнадцать лет, я хочу открыть эту бочку, чтобы ви попробовали этот райский нектар!» Ираклий, стоявший у меня за спиной и не понаслышке знакомый с творчеством Нодара Думбадзе, как бы сам себе тихо пробубнил: «Э-э-э… там уже, наверное, и половины нэту…»

Как же я был рад увидеть своих школьных друзей! Это вам не одноклассники. ру, когда все приходят, а поговорить не о чем. Там все по-другому! Как будто и не расставались… И Мишка Гамбаров, который доводил учителя истории до клонико-тонических[18] судорог, вылезая незаметно в окно во время урока, а потом, как ни в чем не бывало, приходя в класс, просил прощения за опоздание. И так пять раз. И Лешка Щиповалов, которого в седьмом классе закатали в ковер, чтобы спокойно выпить его лимонную водку, которую он прятал от верных друзей, и Дато Куция, на дне рождения у которого я, в первый раз серьезно попробовав алкоголь, танцевал на столе «Шелохо», а потом упал замертво и проспал весь следующий день. И Кичо, который на вопрос, почему он едет на машине с включенными аварийными огнями, на ходу вылезал из машины и отвечал: «Ти что, не видишь, какой я пияний?» — а потом быстро догонял ее и прыгал обратно… Все эти люди были там. Это была настоящая встреча друзей.

День второй

Ничего не помню.

День третий

Возникла затея пойти на охоту. Я-то на охоте никогда не был, но всю жизнь страстно ее любил. Гиви сказал: «Слуши, на охоту надо вставать рано, не знаю, как ти справишься с этим!» Я заверил Гиви, что всю ночь не сомкну глаз и при этом к вину вечером почти не притронусь. Ровно в четыре утра Гиви стал бросать камни в окна спальни. Так как окна он перепутал, то тетя Майя, решив, что дом атакуют злоумышленники, громко и замысловато пообещала спустить огромную овчарку, если они не уберутся восвояси. Проснувшийся Ираклий, высунувшийся из соседнего окна, уверял тетю Майю, что собака околела десять лет назад, и из зверей в доме одни куры. На что проснувшийся дядя Гиули заорал, что, если все сейчас же не угомонятся, он уйдет из дома в женский монастырь. После того как инцидент был исчерпан, я начал примерять охотничий костюм. Он состоял из старых джинсов Ираклия, морской робы и военной панамы, в которую я воткнул куриное перо. Замечание Гиви, что я «вигляжу, как Гойко Митич», я полностью проигнорировал и потребовал немедленно показать мне ружья.

Вместо обещанных «старинных мушкетов нашего княжеского рода» Гиви принес три автомата Калашникова и ведро патронов. На мой удивленный взгляд он ответил: «Слушай, с этими ружьями что охотишься, что радио слушаешь — одинаково! А этот автомат хароши — один раз на курок нажал и стреляй, пока не попадешь, да?»

Ехали долго, через перевал, по серпантину, распугивая туристические автобусы. Дичи, настроенной сидеть и ждать, когда улюлюкающие придурки с перьями в головах (да простят нас голые куры, нервно бегающие по деревне) начнут на нее охотиться, в горах было мало, зато много было консервных банок и всяких бутылок, по которым мы и расстреляли ведро патронов. Оказалось, моя жена неплохо стреляет. Я уверен, что она не та, за кого себя выдает.

Так как без добычи возвращаться домой было «неудобно, слуши», то по дороге в гости к горным родственникам Ираклия на базаре был куплен живой поросенок. Его положили в багажник в холщовом мешке и, конечно же, про него сразу забыли, потому что в селении нас ждал роскошный стол.

И опять было вино рекой, тосты за дружбу и за родителей. Мне потом сообщили, что под конец вечеринки я требовал отставки Саакашвили и немедленного, я цитирую, «возрождения культурных традиций грузинского футбола». Утром все вспомнили про поросенка и, отведав ледяной воды из родника и проголодавшись, скорее кинулись его «немедленно жарить». Удивлению нашему не было предела, когда поросенка… в багажнике не оказалось. Мешок был — поросенка не было. Версия Гиви, что поросенок оказался Дэвидом Копперфильдом и выбрался из закрытого багажника, была сомнительной, и мы немедленно приступили к опросу мирных жителей.

Через час упорных поисков сосед подруги Софико, жены Ираклия, дал показания, позволившие нам ухватить нить расследования. Сосед подруги Софико, жены Ираклия, видел, как на рассвете шатающийся Ираклий с поросенком на руках стоял на вершине холма и провозглашал следующее: «Эй! Поросенок! Шени карги моутхан! Ми с тобой одной крови! Я отпускаю тебя! Иди с миром и передай своим братьям, чтобы жили в любви и не ссорились!» Сосед подруги Софико также показал, что в лучах утреннего солнца на щеке у Ираклия сверкнула скупая слеза. Преступление века было раскрыто. Мой друг и раньше отличался сентиментальностью, и мы его простили. На обед пришлось ограничиться вчерашними хачапури, сациви из курицы и жареными баклажанами с кинзой и чесноком. В дорогу нам дали тридцатилитровую бочку вина, чтобы я «угостил английскую королеву».

Мой кратковременный отпуск заканчивался. Нас ждал перелет и дождливый Лондон.

Случай в иммиграционном офисе

Был я в прошлый понедельник в кройдонском иммиграционном офисе, в простонародье — «хоум офис», вид на жительство продлевал. Каждый, кто был в «хоум офисе» и оформлял там визу, не даст соврать — атмосфера там похуже, чем в приемной у дантиста, несмотря на то что за последний год отношение к аппликантам,[19] на мой взгляд, немного улучшилось, а именно — иммиграционные офицеры стали больше улыбаться и перестали хамить. Сидеть и ждать своей очереди пришлось долго, мобильник заставили отключить, и мне ничего более не оставалось, как вертеть головой и пялиться на окружающих.

Особое внимание привлекла пара одинаково одетых молодых людей. Они сидели в первом ряду, держались за руки, шептались, хихикали и делали друг другу губы бантиком. Одеты они были в обтягивающие полосатые джинсы-стрейч, белые рубашки с воротниками-жабо и шляпы типа «альпийский кризис» с коротким фазаньим пером. Заподозрив этих альпийских стрелков в принадлежности к славянам (годы упорных тренировок позволяют мне безошибочно узнавать русских мужчин даже под слоем помады и туши для ресниц), я купил чашку кофе и подсел поближе, с целью более пристально рассмотреть вышеописанное явление.

Физиогномика меня не подвела, геи (а это были они!) действительно говорили по-русски. Нас вызвали к соседним окнам одновременно, и паспорта мы тоже получили вместе. Мне продлили «визу высококвалифицированного иммигранта», а одному из парней в свою очередь поставили «визу незамужнего однополого партнера», в полном соответствии с новым законодательством об однополых браках и защите секс-меньшинств от репрессий. На этом мое общение с иммиграционным офисом закончилось еще на пару лет. Но самое интересное произошло после…

Мы снова столкнулись с молодыми людьми на выходе из здания, где все аппликанты, просидевшие в зале ожидания три-четыре часа, судорожно тянули сигаретки, закрываясь от холодного ветра. Я стал невольным свидетелем следующего разговора:

— Бля, сотри помаду, мне на тебя смотреть противно…

— Ты на себя посмотри, невеста…

— Блиин… я чуть не заржал, когда ты стал про медовый месяц рассказывать…

— Хорошо, что они фотодоказательств первой брачной ночи не попросили предъявить…

— Фу, бля… гыыы!

— Ладно, надо валить, пока не попалились… Вечером в клуб приходи, мы с Ленкой часов в девять подгребем.

— Ага, договорились.

— Может, пожрем пойдем?

— Да ну нах, в таком виде по городу колбаситься впадлу, встретишь еще с работы кого, объясняй потом.

— Ладно, до вечера, лесбиян.

— Да пошел ты… кстати, не знаешь, вчера на работе сервак починили?

— А фиг знает… я вчера раньше ушел.

— Ноги брить?

— Гыыы…

— Ну все, пока…

— Ага, до вечера…

Я шел в сторону парковки и гордился, не помню чем, то ли тем, что я русский, то ли тем, что я не лесбиян…

Особенности рвоты беременных у английских аристократок

Рвота беременных — ситуация не самая приятная. Она случается на ранних этапах беременности, когда хорионический гонадотропин[20] начинает бороздить просторы материнской сосудистой системы. В тяжелых случаях рвота случается более десяти раз в день, делая жизнь несчастной беременной совершенно невыносимой. Поражает данная зараза все без исключения слои населения, от аристократок до их домработниц включительно. Будучи гинекологом широкого профиля, я то и дело встречаюсь с подобными пациентками на утреннем обходе. Главное — успокоить их, дать противотошнотные лекарства, обеспечить замену потерянной жидкости через капельницу и, вколов в попу изрядное количество витаминов, выпроводить домой.

Ребекка Спенсер-Джонс попала к нам в отделение прямо со скачек в Роял Аскот.[21] Сам-то я никогда там не был, происхождение не позволяет, но пацаны рассказывают, что там собираются все знаменитые и богатые, включая английский высший свет. Джентльмены в цилиндрах, запах дорогих сигар, янтарный «Боллинджер» в высоких бокалах, очаровательные английские дамы с правильным произношением в туалетах от «Кавалли» и в шляпах от «Алтон Конвент».

Шляпы на Роял Аскот — это особая традиция. Там уж кто во что горазд! С перьями и без, с забавными вензелями и различными рюшечками. Шляпные магазины на Джермин-стрит,[22] на самом деле, могут открываться только раз в году — за неделю до скачек в Роял Аскот! Именно в это тревожное время там можно встретить сливки британской аристократии, толпящиеся в очереди за шляпами. Цены разные. Несмотря на строгое ограничение — «не более двух шляп в одни руки», шляпы по цене тысяча фунтов за штуку уходят на ура.

Так вот, Ребекку начало мутить после первого же заезда. Факторы риска налицо: шесть недель беременности, пригубленный бокал шампанского и скакуны по кругу — даже опытного аристократа начнет тошнить, не то что молоденькую рыжеволосую графиню.

Заботливый супруг Джеймс, почуяв неладное, тут же эвакуировал любимую со скачек. До частной клиники на Харли-стрит ехать было долго, поэтому привезли к нам. А у нас-то на отделении — благодать! Весь цвет британской иммиграции во всем своем этническом многообразии! От Албании до Монголии, от Молдавии до Сомали. И тут Джеймс с Ребеккой. Англичане. Прямо с Роял Аскот! При полном параде!

Медсестра Джесс с выпученными глазами пробежала мимо меня со скоростью поезда Паддингтон-Глазго красить ресницы и причесываться, скороговоркой повторяя: «Мазафака! Мазафака! Королева приехала!» Королева к нам и правда хотела приехать, но давно, когда открывали новый операционный блок. Но потом как-то потеряла интерес к нашему госпиталю и не приехала. Не видевший пациенток-графинь долгие месяцы, я, слегка смущенный, на ходу вспоминая хорошие манеры, подошел к Ребекке. Она лежала бледная на кровати, свесив ноги в изумительной красоты туфлях.

— Здравствуйте, Ребекка, меня зовут Дэннис, я ответственный дежурный доктор по экстренной гинекологии. Прекрасное платье, вы были на свадьбе?

— Нет, на скачках в Роял Аскот…

— Прекрасно! Я читал о них у Вудхауза. Прекрасный способ провести субботу!

— Меня тошнит…

Мне искренне хотелось помочь Ребекке. И не потому, что она такая красивая и аристократичная, и даже не потому, что она моя пациентка, а потому, что очень уж она была несчастна и немного нелепа в своем бежевом платье посреди кишащего улья под названием «Эмердженси Гайнеколоджи Департмент».

— Скажите, Ребекка, сколько недель вашей беременности? У вас есть результаты УЗИ или какие-нибудь анализы крови с собой? — спросил я, пока медсестра набирала противорвотный «Максалон» и устанавливала капельницу.

— Нет… б… ббб… бббб… Кажется, меня сейчас стошнит!