«The Coliseum» (Колизей). Часть 1 Сергеев Михаил
Хитрый взгляд говорил сам за себя.
– Портят, ох, портят вашего брата! У других – подобострастие. Нынче многие зело ударились в песнопения. Что ж вы хотите? За такие-то деньги? Под любого ляжешь. Третьи склонны к насилию, к извращениям… О! чуть не забыл! Педофилию тоже хотят исключить из удовольствий. Объявить общенормальной! – человечек в очередной раз подмигнул Елене, – да, да, не удивляйтесь. Но склонности… это так, мелочь. Они в каждом сидят, поверьте, уж я-то знаю. – Незнакомец пристально посмотрел на гостью и, поймав полный возмущения взгляд, отчеканил: – И в вас! В вас милая! Поверьте, – он кивнул в сторону, – штабеля напрепарировал. Давно не забирали… к чему бы?
– Во мне!? Не смейте!
– Бро-о-сьте! – тот махнул рукой. – Сами всё знаете. Поскребитесь, поройтесь… покопайтесь. Только не будите соседей возгласами: «О, времена! О, нравы!» Глядишь – тоже предложите чего. Пороки нынче в ходу – разлетаются как пирожки на одесском пляже! – Он натужно рассмеялся. – В нужде люди. В тяжкой нужде удовольствий. Не хватает! Но!.. – тут его палец снова поднялся вверх, – заметьте… способность!., способностью выбрать, пробудить, вынуть и применить свои наклонности обладает не каждый. Не каждый! Иначе все бы стали «Чикатилами». А так – в рамках. Фюреры – мелковаты. Солистки – все больше с голой задницей у церквей да на тротуарах – ведь идею тоже украли. Узники… тьфу, дезертиры совести и те, хоть и без фантазий, а гадят с досадой… или с досады – как хотите. Нет удовольствия! Нету! Исчезает. Его и ищу! Госзаказ! Я понятно выражаюсь?
– Так что вам приносит удовольствие?! Прогрызать душу? Вы не ответили!
– Не нам. А тем, кто пользуется краденным. Ну, у обожженных, кто подписывает, да у всех перечисленных – уже смыто! А будущее в совершенно немыслимых действиях. К примеру, если они в течение нескольких дней ничего не поедят… то есть не возьмут, не раздавят, не затащат на баррикады… так вот, если не поедят и увидят гниющую падаль – сжуют. И будут на небе от счастья! Но сначала – смывающий ливень! Ливень и есть их удовольствие! Неужели не ясно?! Им-то ладно, а вам? Нутро вынесет, и манекен – готов. Даже препарировать не надо! Нанотехнология дворца грёз! Маркс – за равенство, а эти – за удовольствия! За пополнение списка!
– Пополнение падалью? Да ведь они, в таком случае, не понимают что делают! Ведь не понимают?! Скажите?! – о чем-то догадываясь, закричала Лена. – Неужели ничего человеческого не остается?!
– Не поверите – остается, – чуть смутившись, ответил человечек и долгим взглядом посмотрел на нее.
Спасительная тишина паузой вернулась в зал, жалея Лену, будто понимая пределы и глубину терпения, на которые посягнула, оставив несчастную женщину одну. Давая возможность прийти в себя. Собраться. Чтобы, как и в жизни, с новым испытанием заявить о слабости человеческой. Громче, кратно, на всё сознание, во весь голос, стараясь в очередной раз оправдать ее, слабость, примирить с гневным осуждением мира и с надеждой, наконец-то, быть услышанной.
Но пауза потому и называется так, что проходит.
Человечек отвел взгляд и чуть опустил голову:
– Отыскать сложно, человеческое…
Нотки в голосе, тональность речи изменились, будто и в нем вопрос удивил кого-то, тронул нити, сплетения и струны, каковыми одарен каждый ступающий на землю. Которые редко слышим, еще реже отвечаем, и даже слезы принимаем за обычное, временное и знакомое. Не догадываясь, что плачем не мы, а тот, отвергнутый нами человек, который до последней секунды пути нашего стоит за спиной на коленях, с протянутыми руками, а мы бьем по ним и отталкиваем…
Однако, дорогой читатель, это удивление и «тональность» тоже всего лишь пауза. Для вас. Как и для нашей героини. Вы ведь в чем-то похожи? И тоже нуждаетесь? Ну, хотя бы в отдыхе. И хотя бы на минуту. Сходите, прошу вас, поставьте чаю.
– Отыскать сложно, – повторил мужчина.
Он уже смотрел на гостью.
– Подозреваю, есть нечто неуничтожимое – предмет моего особого интереса. Вот всё знакомое отложу, а там – что-то трепыхается. Кроме меня никому не удавалось обнаружить! – Брови дернулись вверх, голова снова гордо качнулась. – Всё дезу поставляли… мол, чист, получите. А манекен выходит с брачком-с. Теперь ждут моего заключения. Точнее, кого-то важного… и я должен не пропустить. Выловить, так сказать, среди потока поступлений. Да и профессиональный интерес, опять же… сами понимаете. Ведь знакомо? Впрочем, я только цитирую ваши наставления, странно, что не разделяете… – Голос звучал уже с нотками отчаяния.
– Какого вашего заключения… ждут? – Елена сунула платок в карман – запах исчез. – Кому оно нужно? Кто за вами?! Для чего им «особенные»? Кого не должны пропустить?! – Женщина нащупывала смысл последних слов разговора, перебирая вопросы. – И вообще… большинство людей всё устраивает. К примеру, меня. Знакомых, подруг. Для чего вы рассказываете? Куда клоните?
– Не-е… вас в расчет никогда не принимали. Да и как? Ведь слишком много – сама же говоришь.
Фамильярность уже не задела гостью.
– Вам туда, – человечек устало махнул рукой, как-то съежившись. – К этому… который первую цензуру ввел – также не понравилось. Уж два тысячелетия как с баррикад не слазят. Вам через галерею. – И грустно добавил: – подвели меня.
– Галерею? Какую?
– Еще не показывали?.. – он вздохнул. – Сбоит машина. Н-да… Видать и впрямь пора на пенсию…
Лена могла поклясться, грусть в глазах незнакомца была искренней.
– Ну, так покажут.
Человечек посмотрел на пол и задумчиво подвигал ногой.
– Всегда от оков-то железных, а сейчас всё больше от нравственных. Революционный поворот, в борьбе-то. Внедряют новую мораль! Наномодель. – Грусть в голосе была очевидной. – Прогресс. Ведь цензура, свобода слова, узники, как ее… «совести», язык ведь сломаешь – и причем здесь она?.. – только полустанки. Меж рабством физическим и оковами устоев. Надо бы сбросить. От первого-то почти избавились, а к последнему только приступили. Не прижились у нынешних заповеди – нет им хода в храм. А новая мораль исполнителей требует. Так что ковать и ковать велено – помощников-то! – Он кивнул на кучи. – Рабочий день увеличили, давай, говорят, по-стахановски! Хоть в профсоюз жалуйся. – Тяжелый вздох вырвался из груди.
– Вы как недовольны? – Лена уже удивлялась не всему.
– Смущает бесплодность… – брови с сожалением поднялись. – Конца не видно. Ведь снова что-нибудь придумают. Народ-то подбивать всегда увлекательно… так просто на бойню не пойдут… Витает новая идея! Проходил тут один… «Не позволю!» – кричал.
– Проходил? Кто?
Сердце женщины забилось сильнее.
Человечек поднял брови.
– Проломил! Развалил штабеля, разбросал инструменты, оскорбил, разломал дверь, – он кивнул за спину, – чего ее ломать – она раздвижная… недавно починили! Первый раз такое было! «Проходил»! – с издевкой повторил он. – Видать, кому-то из «галстуков» не повезло… Теперь вот осматриваю каждого изнутри, до расчленения. Техника безопасности! Кстати и второй… помоложе… туда же, но уже спокойно. Глянул на меня свысока, даже презрительно, как о смерти-то его спросил… мол, не боится? Раз напрямую прицелился…
– Да вы сумасшедший! – закричала Лена, не выдержав. – Вы просто сумасшедший! Что же вы тянули! Когда? Когда проходили?
– Очень может быть… а кто не сумасшедший?.. – тихо ответил мужчина. – Значит не остаётесь? Всё-таки приговорили?.. – И медленно побрел в сторону ванн.
– Постойте, – подозревая ужасное, громко сказала Лена, и тут же сама удивилась задуманному. – Постойте.
Человечек обернулся.
– Хотите… – она замолчала, будто понимая, наконец, глубину и смысл увиденного. – Хотите, – повторила она, – мы пойдем вместе… Туда, где сверкают купола. – И снова умолкла.
Незнакомец замер в полуобороте, брови поползли вверх, застыли и… вернулись на место.
– Врете вы всё, – вдруг прошептал он и, сжав ладони, поднес их к губам. – Никуда вы меня не возьмете. Огонек умирающей лампы уже не вспыхивает между светом и тьмой… освещается только табличка, что висит на каждом доме, где вы прячете души. Где и случается настоящий «Хэллоуин». А я уже стар… не до карнавала. Простите, но за третью неудачу платят.
Человечек что-то забормотал, отер рукавом глаза, повернулся и двинулся к прозрачному полукругу. Створка «душевой» отъехала во второй раз, и тут мужчина вдруг повернулся к ней:
– Берегите снимок, берегите, что бы ни случилось… ведь на нем… ваша мама.
Лена вздрогнула, попятилась и, осев вдоль стены, начала раскачиваться, напевая мелодию «Шербурских зонтиков».
Сквозь прищур глаз ей виделись сполохи неона, кислотный ливень, контуры ванн и тень несчастного. Потом видения исчезли.
В эти несколько мгновений, существо в платье не было человеком – оно стало просто маятником. Без тела, мыслей и души. Словно чья-то властная рука, одним мановением, взмахом, повелевая невидимому оркестру замолчать, погасила в ней всё, что еще сопротивлялось воле владельца. Грубо, безжалостно и быстро вышвырнув из сознания женщины правду, которую непосильно видеть и слышать людям. Переживать и прикасаться. Ибо для другого в начале начал пела его, человека высота, на иное рассчитывала вселенная, оберегая детище своё, заслоняя слепотой при жизни и отделяя неминуемое смертью. Неминуемой тоже.
Створка отъехала в третий раз, приглашая очередную жертву. Лена в нерешительности замерла, будто еще раз поверяя свое желание с предстоящим.
– Андрей… – тихо позвала она.
«Приглашение» молчало.
– Андрей! – громкий стон вырвался из груди. – Андрей!!! – закричала женщина изо всех сил. – Мне плохо! Отзовись! Ты в опасности!!! Самой страшной!
Тишина покачала головой.
– Андрюша, милый, я иду к тебе… И заслоню… и возьму за руку, и поведу тебя… на бал «пылающих». Я всё поняла, любимый. Я отдала лекарство, но знаю как… Пусть мне придется потерять всё… пусть…
– Я услышал!!! – ударил в уши знакомый голос с перрона. – Но не пытайся объять роман! Ты еще не ослепла!
Лена шагнула вперед, и стена ливня скрыла от нее зал.
Крым
Андрей открыл глаза, пытаясь вспомнить, где потерял сознание. Прояснение медленно наполнялось шляпами, пустыней и вокзалом, накрывая в строгом соответствии каждое видение – людьми, площадью и концертом, на сцене. Но тут он увидел чье-то лицо: человек в полувоенной форме склонился над ним. Андрей попытался поднять голову – чуть в стороне женщина в белом халате доставала шприц.
– Давно лежит? – спросила она равнодушно.
– Второй день.
– И что ж, раньше не звали?
– Думали, кончился. Оттащили, всё некогда было… а сегодня застонал.
– Я говорю, стреляют и в вас и в тех, за щитами, – продолжая начатый разговор, заметила женщина. – По всей видимости, во-о-н оттуда, – она кивнула в сторону высокого здания. Кто-то стравливает.
– Откуда такая умная? – огрызнулся мужчина. – Делай, что положено… а мы разберемся… – и внимательно посмотрел туда же. – Сирко с ребятами проверяют.
– Очнулся, – кивнув на открытые глаза, бросила медсестра. – Как мне все это надоело! Уж пришли бы куда…
– Придем. Сегодня и придем, – «полувоенный» склонился снова. – Вы кто?.
– А где… мальчик?
– Какой еще мальчик?! Сутки как лежите! Кто, спрашиваю?!
– Писатель, бредущий в Колизей.
– Чего?!
– По жалобе человеческого рода, веду следствие и готовлю тяжкое обвинение против полководцев…
– Я спрашиваю, кто?!!! – «полуобманутый» со злостью тряхнул лежавшего. – Издеваешься!
– А ты его еще «контрой» обзови, – усмехнулась женщина. – Не видишь, бредит… или чокнулся, – она застегнула сумку. – Пойду в палатку, чаю хоть попью, отдохну.
– Иди вон в ту, там без добавок, – человек в форме чертыхнулся и вдруг услышал:
– Оставьте его сударь! Ах, оставьте, умоляю вас!!!
К нему быстро приближался незнакомец странного вида. Длинная, видавшая виды шинель старого покроя, прикрывала камзол. На лице блестело пенсне.
– Еще один! – усмехнулась женщина. – Вот уж точно, шабаш сумасшедших. Ладно, разбирайся… пошла.
– А вы еще откуда?! Здесь не театр! – тот угрожающе поднялся.
– Ошибаетесь, милейший, ошибаетесь! – улыбка Безухова вышла неловкой, но всё же выполнила свою роль.
«Получеловек» смерил незнакомца взглядом:
– Вы его знаете? – и тут же сообразив что-то, добавил: – Короче, сами разбирайтесь…. Но что б к вечеру обоих здесь не было! Отмайданить бы вас, да некогда! – он с досадой махнул рукой и скрылся.
– Сударь! – Безухов уже тряс Андрея, – сударь, откуда вам известны эти слова? О роде человеческом? Ради бога, откуда? – Он огляделся. – Здесь опасно, вставайте. И вообще… – Пьер помог парню подняться.
– Граф! Вы?! Как здесь? Впрочем, не время. А где… кровь? – тот рассеянно посмотрел на брусчатку. – А мальчик?!
Безухов, понимая связь, заключенную в словах Андрея о «полководцах» с недавним диалогом, даже обрадовался, на мгновение забыв и площадь, и крики, и безумие, в котором находился уже сутки. Всё это время его принимали то за тронутого, то за пьяного или артиста, но ни разу!., за человека. И он узнавал людей заново. Они же себя – нет.
– Киев! – произнес Пьер и еще раз огляделся. – Киев! Матушка Русь, куда несешься ты?!
– Туда же! – отряхиваясь, бросил парень.
– Вы только послушайте, чего-с насмотрелся я, сударь!.. – он схватил того за руки, – ах, боже мой, боже мой, – и перекрестился. – Ради чего же победы?! Ради чего былые жертвы-с?! Бедный Андрей, бедный Андрей!
– Вы мне? – наш герой окончательно пришел в себя.
– Вас тоже так зовут?!
– Возможно… Но пару минут назад… я был другим.
– Это не случайно! Не просто я встретил вас! Невидимая нить… меж вами и князем! Да-с! Ах, милейший, чего же я насмотрелся, вы не поверите! Никогда-с! Безумие-с! Губернатора! Цепями к столбу! На коленях! И ране были вольнодумцы на Руси… Да хоть Стеньку Разина возьмите! Извольте ж, вешал! Скор на руку-то был, мерзавец! Так и сказать – просто вор! А эти… глумиться… Над семьей, детьми…
– Вот так, Петр Кириллыч, вот так… – Андрей осторожно высвободил руки.
– Да что ж, жандармы? Власть? Безмолвствуют! Извольте защищать-с! Я прямо так и сказал-с! Так в шею вашего покорного слугу, в шею-с! А люди-то смеются! Смеются! Думают – надо мной! Средневековье! Да-с, милейший… А вера?! Где, позвольте спросить, вера? И то наше будущее?! Да за что?! За что-с?
– Будущее, Петр Кириллыч, ваше будущее. Плоть от плоти ваше. В ненависти и разбое! Собирает оброк с несчастных! – Андрей уже двигался вперед, обходя ящики, груды камней и мусора. Дым от горящих покрышек застилал вид на проспект. Безухов едва поспевал.
– Сорок миллионов и все ненавидят друг друга! «Окаянные дни»[17] через сто лет!
– Вы не в себе, сударь! За что-с?!
– Каждый за что-то своё. Вот такое государство несчастий. Уж поверьте, расколоть человека можно на раз!
– Так оброк-то – идолам!
– Им, граф, им…
– Так ненасытны-с! Идолы-то!
– И знамёна, и призывы… – Андрей остановился, ища глазами что-то. – И никто не остановит девятый вал…
– Да веруете ли вы, сударь? – Вдруг воскликнул Безухов.
– Это связано?! – продолжая всматриваться в дым, ответил влекущий гнев, – А вы?!
– Так сызмальства, непременно-с! Да разве ж можно иначе?!
– И я верую. – Молодой человек резко остановился и повернулся к Пьеру. – А вот верите ли вы, что Бог – есть любовь?
– Странный вопрос, сударь, Андрей… простите, не знаю по батюшке…
– Андреевич.
– Андрей Андреевич. Так вот-с, странный по месту предъявления, да-с.
– Да уж, печатайте – по месту… звучания в этом мире! – Парень усмехнулся. – Значит, слово и место чужды? Друг другу-то? Разве такое возможно, Петр Кириллыч?! Разве не слиты они везде и всегда?! Как и любовь, в которую вы верите. Как и Бог, как и всё это?! – Он обвел рукою площадь. – В одном, единственном месте! Сам праотец! Наш Адам – прямо перед вами! Дважды повергнутый на землю! Уже в прямом смысле! Вон его сердце, – и указал на толпы, накатывающие на щиты, – оно клокочет! А вот и кровь – у них под ногами… не всякий видит! Разум, – он огляделся, – да где же разум?! А? Граф?! Зато тело… тело как и прежде распластано крестом… вдоль Крещатика, – рука вытянулась вперед, – и поперек площади! Уловили аналогию?! – Ладонь рубанула воздух. – И снова распяли! Теперь уже после исповеди!
Но панорама и слова возымели совсем иное действие на Безухова. Андрей понял это по глазам и… нисколько не удивился.
– Господи, боже мой, сколько жертв, сколько жертв! А судеб!!!
– Исковерканных, граф и не только человеческих! Тысячи рекрутов в услужение сатане. Добавляйте непримиримость, будущую клевету и ложь с раздором меж потомками. Разлад в семьях, брат на брата! Сорок миллионов и все ненавидят друг друга, – повторил Андрей. – Лет на пятьдесят плоды… ну где же?.. – он снова огляделся, – да где ж они?! Должны!
– Да чего же вы ищете?!
– Плоды, я же говорю, должны быть сразу!.. – и неожиданно замер:
– Дабл-ю-си, господа, дабл-ю-си, всего пара гривен, воспользуйтесь! – странный клоун ходил меж людей с протянутой шляпой. Вдруг он остановился, чувствуя внимание, обернулся к Андрею и подмигнул. – Дабл-ю-си, господа.
Наш герой, молча, смотрел на него.
Вдруг тот отступил и, грациозно делая рукой полукруг, указал кому-то на них – магниевая вспышка, на секунду ослепила Пьера с Андреем. Когда Безухов открыл глаза, маленький японец, в испуге озираясь, семенил с треногой прочь.
– Что-то мне рассказывали о нем, – задумавшись, пробормотал зять Метелицы.
«Дабл-ю-си», – снова услыхали они.
– Чего он хочет? – Безухов смотрел то на Андрея, то на клоуна.
– Предлагает помочиться в шляпу, граф. За две монеты. Самое верное предложение в истории человечества. – И в ответ на недоуменный взгляд добавил: – Знаете, есть такие стихи: «Мадам, мьсе, пять франков за рисунок»[18]. Поэт понял толпу Петр Кириллыч.
– И много полегло за это?
– За дабл-ю-си? Или за временных на трибуне?
– О! Вы не желаете моего понимания! Нет-с, не желае-те-с! Но почему?!
– Не желаю, князь. Не желаю. Не заслужили вы чужой боли. Свою бы вам расхлебать. – И двинулся вперед, повторяя прежние слова: – Где же они, ну где?
– Куда же вы, любезнейший? – Безухов чуть обогнал мужчину. – Я был там нынче, не надобно-с… там… уже стреляют!
– Надобно, граф, надобно-с! – подтрунил Андрей и вдруг вскрикнул: – Вот они!
– Да кто-с?!
– Плоды! Первый! – и указал в сторону Крещатика.
Пьер повернул голову: издалека, из самой глубины пространства, возвышаясь над дымом и копотью, медленно, словно нехотя, на площадь вкатывалось гигантское каменное колесо. Так могло показаться с первого взгляда. Через секунду они увидели его целиком. Словно неуклюже вытесанный из породы пласт, с неровными изгибистыми краями, с грохотом опускался углами на мостовую, поднимаясь и тут же проваливаясь, извергая пыль и отрыгивая крошку, что осыпалась при ударах выступов о брусчатку. Прокладывая себе дорогу, глыба давила палатки, ящики и баррикады, дробя в песок груды приготовленных камней, и следовала на восток. Казалось, ничего не может остановить ее.
– Держи!!! – послышался истошный вопль позади каменного исполина.
Люди бросились врассыпную.
– Что это?! – закричал Безухов.
– Крым!
– Крым?!
– Крым, Петр Кириллыч! Смотрите с благоговением! Именно этот каток повлечет за собой колоссальные последствия для России. Он вовсе не территория, не остров, а локомотив, уносящий страну в будущее. Другое! Да что страну – мир! О котором все люди, думают одинаково… – Андрей сделал паузу, – как… и мой тесть. Это мы, а не шляпы и котелки толкали его! – глаза парня заблестели. – Наш размер! А сколько сметет имен! Сколько похоронит по обе стороны океана! Идей, приемов и парадигм!
– Но кто они…шляпы? О ком вы… любезный? – герой, образ и человек, стоял в восхищении и страхе от видимого явления чуда. Ответ, понятно, мало интересовал его.
– Грядет, грядет великое переселение Европы к Иртышу!
– Тоже плоды?
– Они, граф, они. Ну, и гвоздики в панораму строк и мыслей.
– Сударь! – воскликнул Безухов, продолжая изумляться, – уж коли вы знаете все, уж коли так, позвольте выразить мою признательность вашему честолюбию… оно прекрасно!
– Честолюбие?! Да в себе ли… граф? Где вы заметили это чудовище во мне? Ведь ручеек тот и есть зло, которое, полнясь рекою тщеславия и замедляя свой бег на людях, разделяет, оставляя меж ними протоки зависти, омуты злобы и затоны ненависти, в которых и захлебываются жертвы. Да разве ж не так было у вас? А в начале веков?! Разве ж не ее жертвой стал ваш друг? И разве не вы пытались уберечь его? Только пилюли еще никого не спасли… – он с сочувствием посмотрел на Пьера, – зато многих подняли с постелей, чтобы продолжить бег к смерти… чтобы увлечь в тот бег и других… – Андрей повернул голову к площади. – А Крым, – он с восхищением посмотрел на глыбу, – Крым и будет толчком гигантским подвижек самосознания народа. А мощь – приложится! Уже родине. Вы ведь почти народник, Петр Кириллыч! И вы ведь этого хотели?! – Андрей чуть отклонился и, оглянувшись на Пьера, крикнул: – смотрите! вон, туда смотрите! – И указал на толпы за колесом. Лица людей были закрыты черными повязками. – Смотрите, кого оставляет позади!
В то же самое время, в Москве, по проспекту Сахарова, вдавливая и прогибая живую стену мужчин, женщин и детей, напирали новые русские диссиденты, новая русская оппозиция, искренне полагая, что несёт людям добро. Несли, навязывали так же упорно, как и те – страшились такой помощи, ибо чаще и чаще, на плечах напирающих, поднималась и выкрикивала ругань, реальная, но скрытая до поры сила, которая способна была смять и тех и других. Наступая, они, как и соратники в Киеве, давно не замечали прибывающую под ногами бардовую жижу, которая у тех, на Украине, чуя поживу, достигала уже колен. Готовая потратиться и восполнить потерю. Хотя бы там, хотя бы в одном месте. Толпа же в Москве, в угрюмом гротеске, пополнялась красно-черными флагами Бандеры, обманчиво-желтыми Украины и лицемерно краденными у России, предвосхищая апофеоз триумфа бессмысленной крови, готовой прорвать живую плотину. Люди держались изо всех сил. И вдруг, на Крещатике, «страшное» удалось. Багровый вал, клокоча и пенясь, хлынул на Майдан, сбивая народ. Одни пытались подняться, отчаянно протягивая руки к стеле, другие захлебывались и тонули.
Женщина на шаре чуть склонила голову и усмехнулась. Оттуда ей был виден не только город на Днепре, но и русский город за Волгой.
Страшный март Киева, совсем непохожий на «Шевченковский» март в Самаре, проходивший в те дни в двухсотлетие великого кобзаря, заявлял о себе по-разному. Там и там собрались те же люди, но одни – позабыв, а другие – помня свою историю.
Женщина была слишком высоко от первых и далека от вторых. Но вдруг лукавый взгляд помрачнел: фигура заметила на платье кровь и, наклонившись, изящно отряхнула брызги с наряда от Луи Вуитона, как и однажды – обузу премьерства… самого увлекательного, сумбурного и женского в истории «незалежной».
Песни великого поэта были так же незнакомы слуху другого песенника, который наперекор событиям и логике сидел в тишине зала Российской государственной библиотеки. Макаревич штудировал книгу Михаила Ходорковского «Статьи, диалоги, интервью», обдумывая, как он теперь приедет в Балаклаву понырять с аквалангом.
– Возьмите, – вдруг услышал он, – «Закат Европы», Шпенглер, двадцать второй год издания.
Миловидная девушка стояла рядом.
– Но я не заказывал!
– Заказывали. Много раз… но выдавали вам другое, и не друзья, – она кивнула на книгу у мужчины в руках. – Поверьте, вы положите на это песню.
Брошюра легла на стол. Грянул марш прощания славянки. Незнакомка растаяла в глубине зала.
* * *
– Как странно распределились роли, – заметила миссис Хадсон. – Америка и Европа заварили кашу. Кровавые лавры достались правительству Малороссии. И только Россия обрела себя.
– Да, вы правы, – Ватсон кивнул. – Альбион опять кого-то проглядел, как в семнадцатом. Низложить царя – успела оппозиция, простите, интеллигенция. Посидеть пару месяцев в Думе сподобилась она же. А власть, на семьдесят лет, взяли большевики и, уже не церемонясь, постреляли первых. А сегодня… только подумайте, какая трогательная сцена!
– Какая нерусская сцена, дорогой доктор!
17 марта 2014 года
Читать бесплатно другие книги:
