«The Coliseum» (Колизей). Часть 1 Сергеев Михаил
– Видишь, – зашептала Полина, – на ней такая же! – И указала на грудь женщины: зеленая накидка была на месте.
Лена продолжала пристально смотреть на даму в белом платье.
– Да, которую ты не смогла показать в детстве. Что, вспомнила, как потянула меня сюда после кино? – Елена усмехнулась. – И как-то зло добавила: – Они появляются здесь, по необходимости. И неслучайно – сегодня.
– Во сне, – всё еще шепотом ответила подруга. – Вспомнила во сне. Дай-ка я… – она двинулась вперед. – Эй, – Полина, не веря сама себе, что вообще такое может быть, тихонько тронула манекена за рукав, – вы дали мне однажды два билета…
Лицо оставалось неподвижным.
– Да, всё-таки я заснула, пережидая дождь…
Смущаясь от неловкости, столь несвойственной взрослым даже после игры в детство, но, что и было как раз ее характером, а не требованием жизни, Полина разочарованно вздохнула. Вздохнула и улыбнулась, сожалея о растаявшей мечте.
– А билеты оставил какой-нибудь шутник…
Но тут Лена, не реагируя на слова, отстраненно глядя теперь уже на мужчину, не своим, низким голосом произнесла:
– Мне нужно в Колизей. Слышите? Мне нужно в Колизей!
Голова манекена дрогнула, зубы обнажились, корпус чуть подался вперед:
– Это невозможно. Входом пользуются только раз. Это невозможно. – Проскрипел он. – Повторить нельзя. Нельзя, нельзя…
– Что же мне делать?! – вдруг закричала Лена.
Полина, охнув, отступила. Но тут же пришла в себя.
– Так это все правда?! И билеты?!
Посетители зала с удивлением обернулись к двум женщинам, отчаянно жестикулирующим перед манекеном у стекла.
Вдруг, позади Лены, раздалось:
– Ты уронила накидку… быть беде. Случилась беда…
Она обернулась.
Дама в белом смотрела на нее в упор, проговаривая:
– Твой отец бросил вызов. Должна зазвучать… четвертая струна никогда не падает вниз… помогу. – Губы холодно шевельнулись. – Хочу вернуть себе жизнь… – медленно произнесла она. – Вот тебе мое добро: есть еще один вход в Колизей. Помоги и ты мне. Следуй…
– Замолчи! Замолчи! – зашипел зеленый пиджак, – она лжет… лжет… ты сгоришь! Помни! Сгоришь! – он впился взглядом в Елену, – герцог показал конец, положив начало! Конец – это бал пылающих! Пылающих!
Ошеломленная женщина кивнула. Всё, что произошло с ней, молниеносно связалось в сознании с этими словами. Она вспомнила. И поняла.
– Сгоришь! – угрожающе повторил манекен.
И тут Лена, как будто очнувшись от слов, от напора мужчины, растерянно залепетала:
– Но я хочу забыть эту жизнь, пережить снова! По-другому! Я так решила! Хочу вернуть всё. Всё! Отца, мужа! – воскликнула она и в отчаянии повернулась к женщине в белом: – Умоляю, скажите…
– Андрей… сейф… книга… – лишь успела произнести женщина-манекен, как вдруг вспыхнула и, объятая пламенем, медленно осела на пол. Лене показалось, что догорающие останки зашипели: «Уш-шел, уш-шел». И тут же рассыпались на золотые змейки. Манекен уже стоял в прежней позе.
– Ты видела? Ты видела? – закричала Полина. – Что? Что это было?! – повторяла пораженная женщина, прижав ладони к щекам и глядя на угасающие язычки.
К ним уже бежали люди. Кто-то ударил огнетушителем об пол. Струя пены белым покрывалом схоронила под собой всё.
Елена дернула подругу за руку. Делая вид, что они оказались здесь случайно, обе, еле сдерживая слезы, бросились к выходу.
– Как это могло произойти?.. Что случилось?.. Кто-нибудь видел, граждане?..
Голоса остались позади.
– Что же делать, Виктор Викторович?! Лететь в Москву? И куда там? К кому? – Галина Николаевна была в отчаянии. – Что-то же надо делать! Делать… делать… – Женщина, рыдая, уткнулась в сжатые крест на крест кисти рук. – Не молчите же… вы ведь больше меня знаете… Андрей так уважал вас!
– Если он вёл себя странно только последнюю неделю перед командировкой, значит, что-то произошло именно в это время.
Крамаренко сидел рядом, виновато опустив голову. К жене своего бывшего друга он смог заехать только сегодня, на третий день после отъезда Елены, и поэтому придавал особое значение визиту, стараясь хоть как-то успокоить женщину.
– Вспомните, куда он ходил, с кем общался. Какие-то звонки… Постарайтесь припомнить день, когда заметили изменения.
– Да я точно знаю, когда… исполнился год, как погиб муж. Вот на следующий день и началось.
Вдруг лицо женщины преобразилось:
– О господи! Чуть не забыла! Смотрите, что я сегодня нашла, – она вынула из кармана халата свернутый вчетверо листок. – Это письмо Андрея Борису… нашла в пиджаке. Странное какое-то… помню, был неприятный разговор на именинах… возьмите…
Виктор Викторович развернул лист, губы зашевелились. Через минуту глаза вернулись на середину. Крамаренко вслух прочел: «Если с вашей дочерью поступят так же, как поступили с девушкой и ее матерью в рассказе Мопассана «Загородная прогулка», рассказе, в котором нет и тени осуждения двух негодяев, – вы будете готовы убить подонка. Забывая, как за день до трагедии восхищались кумиром, который и воспитал этих подонков, внушал вам, что ничего скверного в их поступке нет. Всего лишь шалость! – буквально кричит ученик Флобера со своих страниц, будто опасаясь, что один из нас очнется и бросит написанное в сточную канаву. Более того, учит, как это нужно делать, чем обставлять, какой принимать вид и выражение лица, чтобы общество не осуждало, считая вас милым проказником. Это потом его читатель станет насильником или педофилом, а сейчас парень, которого вы хотите растерзать, всего лишь поверил художнику! Его дьявольской кисти. Это же гений! Впрочем, несомненно, гений. Только чей? На службе у кого? А наследники? Вы найдете их в каждой библиотеке, книжном магазине, да теперь уже в каждом доме! Наследников, как и первых, так учили и продолжают учить родители, педагоги, вы, наконец. Перечень соучастников преступления огромен. Набокова вы дарите близким, нимало не задумываясь, что тысячи больных «Набоковым» сидят в тюрьмах за растление детей. А ведь они всего лишь успели от страниц перейти к действию. Восхитительная универсальность метода! Гениальность приёма! Не правда ли?! Перо, бумага и чудовище над ними. Это оттуда выползла «толерантность»! Оцените, какова маска! У однополых браков, у церебральных «сортингов» и других способов объявить себя исключительным, «не таким»… объявить себя нелюдем, потрясающий успех! Так что, осторожнее с «Госпожой литературой»! Думаю, отдавать власть ей преждевременно… она всего лишь призрак Эльсинора, как и прежний его хозяин. Помните, на что решился говоривший с ним? Скольких убил? И чем кончил? Так пусть меня минует ее указующий перст. Благодарю…»
Он перебросил взгляд вниз.
«… главное, самое страшное, как замучили, не дают мне покоя ваши слова о том, что будь у Гоголя в тот злосчастный момент, книга Сирина «Слова подвижнические», он мог бы пойти на трагический шаг – сжечь рукописи. Вы сказали, что шли к пониманию книги несколько лет… я же прочел за ночь… Потрясение, нет сверхпотрясение уничтожило, растоптало мои…»
– А где продолжение? Здесь обрывается.
– Ох, Виктор Викторович… Откуда же мне знать? Вы ж на дату посмотрите… месяца не прошло… мертвому писал.
Только тут Крамаренко увидел вверху цифры. Однако из рук себя не выпустил.
– Странное письмо… и резкое… вполне в духе Андрея. – Как можно спокойнее попытался заметить он. – Да и я приложил руку, чего уж там… А дата, ну дата… – и не найдя что ответить, мужчина с сожалением заключил: – только вряд ли оно поможет…
Лист вернулся к хозяйке.
– Вы сказали, началось все после годовщины смерти Бориса?.. – мы говорили в Союзе о нём. Я хотел позвонить, но счел неуместным. Думал заехать, да не вышло…
Гость сконфузился, снова опустил голову и сложил руки в замок.
– Послушайте, Галина Николаевна, – неожиданно спохватился он, будто вспомнив что-то, – о Борисе… всё хочу спросить… правда, не к месту, но раз уж завел… книга, которую не дал мне редактировать, та, последняя, где она? Почему не издаете?
– Он ведь написал: тринадцать месяцев ждать… В записке. Потом можно. Разве вы не знали, Виктор Викторович? Вот уж почти срок.
– Нет. Вы не говорила мне об этом, а я как-то не счел… А зять? Андрей знал?
Женщина задумалась.
– Книга… ну конечно, Андрей ездил в банк, «Альфа», знаете, на бульваре Гагарина, взял еще доверенность. Сейф-то оформлен на меня. Там и записка лежала. Забрал наш подарок сестре папы на юбилей… Точнее, Борин подарок. Он не успел… Мне даже казалось почему-то, что тянул… Небольшой дагерротип, старинный… очень нравился Лиде. Японский, позапрошлый век. Сестра живет в Москве, а он собрался туда в командировку на три дня… остановился у нее… и подарок передал… И пропал. – Она достала платок и промокнула глаза. – Уже больше недели. Ни звонков, ни «эсэмэс». Недоступен.
– Ну, ну, успокойтесь. Неделя не срок. С мужчинами всякое случается. – Крамаренко вздохнул, понимая «неутешительность» такого довода.
– Да он же не такой! Что вы! А я, я сейчас подумала про книгу… Может, тоже взял? Рукопись была в конверте. Показать кому, да мало ли… не знаю… или задумал что другое, а? Вы же знаете, он мог, мог! Только причем она здесь? Да! Вспомнила! Андрей еще раз ездил в банк, на другой день, сказал – что-то забыл. Я тогда не обратила внимания… – женщина вдруг умолкла. – Думаете… это связано?
– Даже не знаю пока… Вы сказали – командировка?
– Ну да.
– Странно. Кто мог направить? Что-то не так… Странно, – повторил гость. – А книга… надо просто проверить. Вполне возможно всё на месте. Хотя вам не до того…
– Да что вы, если надо… я могу…
Резкий звонок в дверь заставил их замолчать.
– Сидите, сидите, я открою, – Крамаренко встал.
В прихожей послышались голоса. Через минуту он появился в комнате: – Полина с Леной приехали. Может, отложим?
– Что отложим? – Елена стояла уже у входа в зал.
– Да мы с Виктором Викторовичем собирались доехать в банк, посмотреть, на месте ли одна вещь.
– Книга?
– Ты уже знаешь?.. – гость удивленно посмотрел на дочь.
– Полина рассказала, – та кивнула за спину. – Я тоже поеду.
– Так… ведь… – неуверенно пробормотал мужчина.
– Она в порядке… в относительном, – подруга вошла в комнату, – но почему вас это занимает?
– Виктор Викторович, можете съездить с Леной… У нее тоже есть доверенность, – тихо произнесла мать, не понимая, радоваться ли последним словам, и коснулась пальцами руки мужчины… – прошу вас.
– Ну, я тогда на кафедру, завезу заявление на отпуск… А то какой-то странный больничный получается у вашей дочери, Галина Николаевна, – подруга посмотрела на хозяйку.
– Спасибо, Полиночка, спасибо, – мать через силу улыбнулась, понимая, что не услышит сейчас рассказа о главном.
– Тогда поехали, – сказал Крамаренко и тут же вспомнил, как расписано у него послеобеденное время: «через два часа у губернатора… совещание по культуре… откладывалось три раза…». – А то боюсь, потом времени не будет.
– Конечно! – глаза Елены засветились надеждой. – Едем.
Гость пристально посмотрел на неё и встал.
Если честно, он не видел связи между возможной пропажей книги и молодым человеком. Соломинка в его сознании не превращалась в спасительное бревно. Но иначе он поступить не мог. Чувство сопереживания жене друга, понимание новой беды, делало решение верным и единственным, несмотря на чрезвычайность обстоятельств рабочего дня. Взгляды Виктора Викторовича не допускали даже колебания. Но думал он уже о другом – о разговоре перед самой командировкой, который завел Андрей, получив совет пройти по Малой Никитской. «А ведь он действительно говорил как-то странно, мечтал увидеть всё и сразу…» – думал мужчина, глядя на ступеньки, набегающие снизу и две женские фигуры.
– Мы уедем отсюда на такси, Полина. А ты утряси всё на кафедре.
Он махнул рукой в ответ на немой вопрос, обращенный к ним через открытое переднее стекло авто.
Полина бросила машину за светофор от университета, прошла быстрым шагом вдоль улицы и через пять минут уже поднималась по лестнице, обдумывая, что скажет в ответ на возможные расспросы. Женщина повернула с площадки в коридор и тут обнаружила, что ошиблась. Это был третий этаж. Кафедра находилась ниже. Когда она повернулась, то увидела знакомых – Бочкарева и Галину Андреевну, которые стояли у окна и тоже заметили ее. Здраво рассудив, что было бы глупо ретироваться и, уловив плюс в приватности случайного разговора до неизбежных вопросов в коллективе, Полина направилась к ним.
– Привет! Не спрашиваю, как поживаете… вижу – хорошо.
Полина изобразила улыбку.
– Хорошего не помаленьку! – кивнула в ответ женщина, пока ее спутник, напрягшись, смущенно жал руку подруге общей знакомой. Галина смотрела так, будто оценивала возможность продолжения разговора. Ничего и никогда не могло вывести ее из равновесия.
– Как дела у математиков? – высвобождаясь от не в меру длинного рукопожатия, весело спросила Полина. – Вижу, после праздничка отошли? Двух недель хватило? – Она озорно посмотрела Виктору в глаза и, не дожидаясь ответа, повернулась к спутнице: – Ну, отчего же так скромно? «Не помаленьку»! Воркуете, вижу, с настроением, как голубки.
– Неужели привлекаем? Хорошо хоть не коршунов, – парировала Галина, – орлиц!
– Ну, орлица-то с добычей, не голодна. Неоспоримый плюс в вашем деле, мадам, – не уступала Полина, чуть раздражаясь.
– В нашем, нашем деле, – поправила Галина. – Да и не факт. Всё равно поглядывают. Стеречь надо. Добычу-то… с положением. Сладка бестия. Ненужные хлопоты… на всю жизнь. Нам бы синичку…
Бочкарев с удивлением переводил взгляд с одной на другую, абсолютно не понимая смысла пикировки.
Полина согласилась на ничью:
– А вы, оказывается, скрытны, молодой человек, в вашем положении нужно быть поосторожнее… – и погрозила тому пальцем. – Можно тебя на минуту? – Обратилась она уже к Галине.
Женщины отошли.
Виктору почему-то показалось, что Полина знает о его приключении с Самсоновым, и уже готов был смутиться повторно, но не успел. Оставшись один и размышляя, как сделать лучше – уйти или подождать, он невольно вспомнил, чем закончился тот пьяный разговор, о котором уже начал забывать.
– Да тебя трясёт всего, – заметил тогда, утром, Бочкарев, видя, как у хозяина квартиры дрожали руки, – может лучше кофе?
– Меня? – Самсонов бодро вскинулся. – Вот Европу трясёт. Никак не выползет из кризиса.
– Да будто переболела, на поправку…
– Э, брат. На поправку она пойдет, когда рядовой немец скажет: хотя и работаю лучше и выдаю больше, но вместе с семьей готов делиться и кормить Грецию, Кипр, Португалию, там, да и всяких румын с соседями. Тогда Европа и станет по-настоящему объединенной. А это значит… что? – Он поднял указательный палец вверх и посмотрел на Бочкарева. – Интернационализм. В самом прямом смысле. Торжество теории Маркса! Тоже из немцев, кстати. Всё возвращается назад, домой. Алаверды! – Он расхохотался. – И будет у них тот же Советский Союз. Ведь русский мужик так и поступал. Вернее, обязывали. Россия давала почти семьдесят процентов дохода Союза и кормила остальных. Включая Украину. Понятно, что нефть, газ и золото с алмазами были у нас.
– Украину?
– Последнюю дотацию простачки-депутаты отменили, по-моему, только через год после развала. Для самих была новость. Интернационализм, брат, торжествовал. Так те и за самостийность голосовали, не зная факта. По старинке – типа, хлеба и жратвы у нас всегда было больше. А оказалось даже с хлебом лучше в России. На куске попались, рвали себе! Ну и лажанулись. Стопроцентный пролёт. Оторваться от такой сиськи! Да и не только они. Вон, бывший соцлагерь в какой жопе. В Польше не одна судоверфь не работает. А численность населения? Вон, в Болгарии упала на двадцать процентов! Статью одного испанца демографа читал. Прибалтика – десять потеряла, Украина – пятнадцать… или наоборот, не помню. А Венгрии, Румынии и прочие – по пять. Только у нас выросла! А суммарный коэффициент рождаемости – есть такой, тика в тику между восточной и западной Европой. Причем почти равен второму. Оттого и ненавидят, что Россия ушла вперед. Как ледокол! В такой злобе… тявкают, аж охрипли. Смотрел вчера хоккей?.. Силы удесятеряются, лишь бы у русских выиграть! Всем можно проиграть, но не нам. Да только теперь придется не сосать, а работать. И не у нас, а на других… за копейку, тьфу, за центы!
Он развел руками в приятной истоме.
– А что до справедливости, так социализм-то, батя говорил, терпимый был. Рабочих в Союзе становилось всё меньше – вышку расстрельную лет сорок как заменили вышкой образования, заметь – бесплатной. Да и в тюрьмах прижились уже одни уголовники. Недовольных строем сидело столько же, сколько и в Америке. Высылали! Всё остальное – пропаганда. Становились с человеческим лицом! Так-то, брат. И выползли бы, поверь. Стали бы потихоньку как Европа, только с более продвинутым распределением общих денег. Торопятся, торопятся англосаксы с меньшими братьями туда же – в социализм. – Самсонов пододвинул тарелку картошки намятой с тушенкой. – А мы им только респект: верной дорогой идете, товарищи! – Хозяин снова рассмеялся. – А чтобы денежки в Грециях не пропали, для контроля, нужно что? Забрать суверенитет. – Палец снова взметнулся вверх. – А значит, и государственность. Превратят в республики. Ну, президентов, конечно, сохранят, чтоб самолюбию польстить. Но решения будут принимать и спускать с другого места. Точь-в-точь Советский Союз! Обретут англосаксы человеческое лицо не на словах, а на делах! То бишь, на румынах да поляках. Те научат делиться. А не захотят – добро пожаловать в бунтующую Европу… а мы им и мавзолей для вдохновения – в придачу к марксизму… на его родину. Эх! – Он взял в руки бутылку. – Во, как оборачивается. Выходит, строили-то мы все-таки будущее. С меньшими темпами, не особо «эффективно». Если по количеству тряпок считать. То и была плата за справедливость, недоучки! И за равенство – а оно тоже оплачивается, и плату тоже потребуют! Либо равенство да сносная жизнь для всех – либо икра, но только для части… В последнем случае – ревтрибуналы. Серьезная воспитательная мера, между прочим. Придется усвоить и попотеть, штудируя труды классиков. Короче, всё идет по плану. Там, – он указал наверх, – не дремлют. Надо привыкать делиться. Жратва и тряпки на первом месте быть не могут… в идее-то свободы. Может, и поймут тогда Россию… умом, наконец-то… да квартиры на замок перестанут закрывать… Дед рассказывал, когда в Сибири гидростанции строил – так и было. Всё возвращается… – Давай-ка еще по одной.
Он плеснул в свой бокал водки.
– Мне немного, – гость поморщился.
– Не дрейфь, казак, атаманом будешь! Но не сразу. К обеду! – Самсонов рьяно захохотал и выпил.
– Вот вспомни историю, – чавкая и облизывая ложку от тушёнки, продолжал хозяин. – Сколько чужих столиц оттяпала Австро-Венгерская Империя? А Наполеон? Всю Европу прошел. Всех покорил. А германцы? Дважды! И где теперь та Венгрия? И что Австрия? Франция вернулась к старым границам, немцы еще и потеряли… Ну, а мы – добровольно всё отдали. Вот скажи, не жалко всем этим пидорам было людей? Сотен миллионов убитых хрен знает за что. «Войну и Мир» читаешь, – Бочкарев удивленно посмотрел на него, – Людка настояла, – пояснил хозяин, – так вот, читаешь…
– Всё встречаетесь? – перебил тот.
– Да не… дальше зашло. Попал. Да я и не против. Пора бросать якорь, в пучине жизни, так сказать. Уже пять раз об скалы трахало. У тебя-то дочь на выданье, а я без кола, без… не, двор-то есть. – Он осмотрел комнату. – Так вот, листаешь гения, Аустерлиц – не войска, а тьмы войск, до горизонта, медленно сходились в погибель, чтобы умереть. Это про Наполеона. За что? Какие козлы с крестом на шее посылали гуртом на смерть, в натуре? Читаешь, как потом сползались еще живые раненные – а во время сражения запрещалось ломать каре – не подбирали… так вот, сползались в одну кучу, чтоб умереть… в одном стоне. Оружие-то было несовершенно, больше калечило. Массы полумертвецов. Груды! Кто с животом развороченным, кто с оторванной ногой, короче, полный гугл! И обо всём этом думает какой-то Болконский, тот еще тип… но репу чешет… А не те, что на задах – один, на барабане, а двое других, монархи, мать их в дым, побрякивая орденами. Никто, там, в Европе, не цитирует эти ужасы, однако на раз вспомнят Аустерлиц. Праздник даже такой завели. Короче, за что бились, калечили, убивали, раздали обратно. Так что всё возвращается! Всё!
Он снова потянулся к бутылке.
– Вот отправим социализм в Европу, и останется у нас, скромняг, только газ и нефть… только газ и нефть. То-оль-ко га-а-з и не-ефть! – протянул Самсонов оперным басом. – Не-е-ефть!
– Мне хватит, – Бочкарев закрыл рюмку ладонью.
– Да России тоже… только газа и нефти! Эх, золотишко мелочишко! Тоже ведь вдоволь! – друг снова захохотал. – Галина Андреевна осудит? – уже холодно ухмыльнулся он. – Так уже, по-моему, вчера. Ты ведь с другой отплясывал. Постой… – на лбу появились морщины, – что-то про тебя спрашивала… Да! Пьет ли Бочкарев! Вернее не у меня, у Эдика. Тот ей по незнанию мозги парил.
– И что? – заинтересованно спросил сосед.
– Да как обычно. Заманила, обласкала и расстреляла. В упор. Крупнокалиберными. Только лохмотья отлетали… Сам видел. Сегодня, поди, раны зализывает.
– Я про себя…
– М-м, что-то глупое отвечал… сказал, танцует. Я ведь понял: пьет ли сейчас? Смотрю – за столом нет. Танцует, говорю. Ну, она сразу и ушла.
– Значит, мне пора, – Бочкарев поднялся.
– Да постой, она не потому…
– Нет, пойду. Давай, приходи в себя.
– Тогда Людке позвоню.
– Тоже правильно. Только приберись сначала, – Бочкарев обвел рукой кухню, – и там, – он указал в комнату.
– Это уж, как положено, – согласился Самсонов и, зевая, закрыл за другом дверь.
Такие мысли, кружась в голове Виктора, на лестничной площадке «универа», не прибавили настроения, так что уединение женщин пришлось кстати. Однако они, не особо ценя его присутствие, говорили довольно громко:
– Да, ладно, – вдруг услышал он, – с кем только спать не приходилось, чтобы продвинуться по службе… или просто место сохранить. – Это был голос Галины. – Мужчина насторожился.
– Ты о ком? – второй голос сохранял спокойствие.
– О собирательном образе.
Завидная выдержка собеседницы сказала бы о многом искушенному слушателю, но Виктор таковым не был, что частично и объясняло своеобразие выбора Галины Андреевны.
– Собирай его в другой компании, хорошо? – процедила вторая.
– Можно и в другой. Правда уже собран… поздно пить «боржом», – съязвила та.
Достойность в соперничестве была оценена, и Полина поменяла фланг атаки:
– А как на кафедре? – с легким равнодушием спросила она и, тем не менее, вопросительно посмотрела на женщину, ожидая реакции. Желание прощупать обстановку и уж тогда определить, что стоит говорить, а чего нет, привычно возобладало.
– Да ждем известий, – Галина не торопилась.
Полина продлила молчаливый взгляд на полминуты и, не получив желаемого, бросила пробный шар:
– Я привезла заявление Елены Борисовны на отпуск. Она приболела…
– Да знаем, – мастер пикировок старалась тоже казаться равнодушной. – Так и взяла бы после… – чуть удивленная хитринка губ женщины сказала Полине всё. «Значит, все-таки знают… пронюхали. Тогда без церемоний. Отдам, и пусть мучаются». – Она повернулась, сделала шаг в сторону Бочкарева, давая понять, что необходимость уединения исчерпана.
– Как Самсонов? Когда следующее погружение? Без приятных дам? А может и с ними? – Полина дождалась, когда Галина Андреевна подойдет, чтобы изящно уколоть сразу обоих информированностью в отместку за неудачу.
– Нет, Самсонов сейчас не пьет. Обещал в пост воздержаться.
Виктор смотрел прямо на нее. Успокаивало, что разговор напрямую его не касался.
– Самсонов? Пост? Я вас умоляю! А какой сейчас? – Полина театрально всплеснула руками.
– Да их много… Но не пьёт точно, сам свидетель.
– Ну, потом возьмет день за три! – Она рассмеялась. Галина Андреевна сделала это секундой позже, простив укол.
Разрядка, которая требовалась всем, состоялась.
– А вы… ты… как усилия? – уловив момент, когда Виктор отвлекся на проходящего мужчину, Полина стрельнула в ухажера глазами.
– Да какие усилия?., потуги, – нашлась Галина, глядя на преуспевшую в только планируемых ею делах женщине. Условие – не позволять высокомерия – было выполнено. Полина никогда не переходила грань. Как и собеседница, хотя обе забывали делать то же по отношению к другим. Такой вот уродливый статус-кво, характерный для современных «леди», не миновал и наших знакомых, потому разговор их обретал порой фальшиво-элегантный оттенок светских салонов XIX века, который хорошо описал гений русской литературы. Одной же из героинь удалось даже услышать его. И подсмотреть покусывание ногтей, немало удивившись такой общей черте с прошлым. Ведь мы всегда ждем только «нового». Не так ли обманываетесь и вы, дорогой читатель? Но «обманываться» – порой доброе чувство. Мы попытаемся сделать его именно таким.
Г-н N позволил себе улыбнуться. «Что ж, и мы от ста пятидесяти не отказываемся. А это уже другие светские, причем – «набирающие» обороты. Которые, как и прежде, элегантно перемежаются рыжиками в сметане, селедкой под шубой и просто горячей картошечкой с колбасой. Незамысловатость – вот, что должно быть в закуске, так же как и в оттенке, а не элегантность, – заключил Г-н N и тут же подумал: – Летом в Крыму продают только мясо ягнят. А «старых» баранов – зимой. Интересно, что сейчас за окном? – и повернул голову, – если зима, где же бараны? Неужели за столом?»
Г-н N осмотрелся.
– Весна нынче, – вдруг услышал он. – А бараны уж далеко от Крыма. Розница, милейший. Сторговали.
– Да за что?
– За концерт на Майдане.
– Кто-то продешевил?
– Само собой. Зато, какие песни послушали! Пламени на год, пепла на тридцать.
– Кто это?
– Лампедуза[3].
– Да нет, кто говорит?
– Время «Прошлое». Познакомимся?
– Что-то не верится, – г-н N вздохнул.
– А ты как думал? Сковырнуть президента майданом – дело увлекательное, с бонусом. «Я делаю историю!» – кто устоит? Теперь лет тридцать будут отучать майданить. Властью-то всегда недовольны. Фигуранты отставок и уголовных дел пляшут, причем на сцене! Где такое увидишь? Тут и горилки с салом не надо… любовь к цирку – вот мотив. Или «любовь» у тебя связана с другим?
– С другим.
– Повезло…
Мужчина снова вздохнул, вспоминая ту, которая любила его всю жизнь, оставаясь «никем». Так и не получив платы за путешествие в страну грез.
Альфа-банк заслуженно считался самым продвинутым учреждением среди подобных. Созданный с нуля, а не по итогам обезумевшего разбоя, он и выжил… один. В чем была некая справедливость. Этот факт вызывал поначалу зависть других вывесок и, конечно, назначенцев, которые с успехом увлекались их раскраской за государевы деньги. А что поделать? Другого они не умели, да и одиночество первого не было бы нарушено. Но тогда зависть совсем пожрала бы. Такое в планах исключалось. И потому, наторговав себе авторитет у монархов, а вместе с ним и незаслуженные преференции, назначенцы потихоньку забыли о простом человеческом пороке. Как забывали и обо всём: людях и словах. Считали будничным. Ну и о культуре. Ни первым, ни вторым обидно не было. Культура же – стонала. И даже чьи-то раскрашенные яйца в бриллиантах не поменяли положение вещей.
Именно в холле одного из офисов того самого банка стояли сейчас Елена и Виктор Викторович.
– К сожалению, к ячейкам доступ имеет только человек с доверенностью.
Менеджер был непреклонен.
– Что ж, – согласился Крамаренко, – ступай, Леночка, я подожду. Да, постой, вот, – он протянул женщине пакетик размером со спичечный коробок. – Лекарство… друг отца, я забыл передать матери. Десять дней, один раз в день… по две капсулы.
– Я всё слышала, Виктор Викторович, – вздохнула Елена, опуская в карман плаща пакетик, – да разве ж я больна? Вы-то верите?
Тот смущенно развел руками.
Слишком долгое отсутствие женщины заставило поволноваться. Понимая состояние, в котором находилась дочь друга, и опасность надолго оставлять ее одну, Крамаренко вскоре не выдержал и направился к дежурному, по ходу соображая, как донести беспокойство, не касаясь главного. Тот долго и внимательно слушал, но безуспешно, потому как стал звонить старшему. В момент, когда мужчина и увидел бессмысленность надежды, в зал вышла Елена. Обведя растерянным взглядом тихую суету, женщина, наконец, увидела друга семьи. Точнее «узнала», судя по глазам. Неторопливо, даже слишком неторопливо для причин обеспокоенности последнего, она приблизилась. Также медленно, но поочередно, мужчина почувствовал сначала робость, затем волнение и страх. И тут же нашел причину: такими глазами люди не смотрят друг на друга. Вспомнив, что ему следует вести себя иначе, нежели полу противоположному, Крамаренко попытался улыбнуться. Ничего не вышло. Да и было поздно.
– Вот, Виктор Викторович. Книга. Отдайте маме, – отрешенно сказала Лена.
– Хорошо, сама и отдашь… Больше ничего? Не было?
– Нет… сами. Я не могу… сейчас. Что вы на меня так смотрите? Мне надо побыть одной. Погуляю…
И, не дождавшись ответа, оставила ошарашенного Крамаренко одного. Со своими мыслями, книгой и вами дорогой читатель.
Попробуйте понять, что должен делать мужчина в такой ситуации? Как повести себя? И вы ощутите всю трудность положения, в которое время от времени загоняют их женщины… По причине всего лишь отсутствия в эти минуты места в сознании одной из них. Ради чего, собственно, живут. А как следствие, поймете всю несправедливость выговора, полученного председателем от губернатора за опоздание, меж тем как вины того не было: ведь первая причина, элегантно растаяв, и породила вторую – основание для взыскания. Можно попробовать и дальше описать множество кругов, что разошлись от столь малозначимого поступка нашей героини, и, уверяю вас, привели к самым неожиданным последствиям. Например, к вашим взглядам, их переоценке. Но лучше оставить это страницам… или все-таки вам? Что ж, спешу успокоить – ничего такого делать мы не будем. И причиной тому – третьей по счету! – станет упомянутый выше неизбывный оптимизм Крамаренко, который и передался автору. Уж чем-чем, а взысканиями тот мог бы обклеить весь чудный холл, в котором, шагая взад и вперед, терял время, обдумывая как ему быть. А вы? Вы уже обдумали? Я – да.
Страна лучистых глаз
Напомним читателю, что герцог, восхищенный требованием Лены идти прямо в зал оваций, шел очень быстро. Поэтому девушка, проходя арки, короткие переходы и залы, успевала лишь заметить различия в интерьерах, которые отличались разноголосием цветов, звуков и даже запаха. Всё это забавляло и одновременно огорчало. Она уже жалела, что не могла заглянуть за ряды тонких шелковых занавесей в восточном стиле, которые, казалось, скрывали веселые компании подростков, судя по детским голосам. Или покружиться среди цветных мячиков, что скакали, кувыркая нарисованные на них рожицы, а фиолетовая – даже подмигнула. В одном из залов она увидела мужчин в низком поклоне, во фраках, приглашающих войти. Еще через переход, повернув голову направо, Лена рассматривала по-разному одетых людей, которые стояли в две шеренги вдоль красной дорожки. Дорожка и шеренги уходили далеко вглубь, откуда слышалась бравурная музыка, прерываемая громом литавр. Каждый из людей держал что-то в руках, и на лицах ближних девушка могла видеть недоумение от невнимания к ним. Некоторые даже стали перешептываться. Ей было жалко, но не их, а себя. Свою решимость и торопливость. Лена замедлила шаг и уже хотела окликнуть герцога, но тут кто-то потянул ее за руку. Жи Пи поморщился, давая понять, что не стоит, и кивнул головой вперед. Лутели обернулась и, с подозрением посмотрев на пару, тоже сбавила шаг:
– Понимаю. Я бы не отказалась. Не ты ищешь-рыщешь, а тебе дают. Сами. Приятная процедура, даже когда уже складывать некуда. Давишься. Его Светлость однажды не отказал в моей просьбе. Незабываемо!
Девица свысока глянула на гостью, как бы убеждаясь, что сказанное дошло, и та пожалела.
– Она здесь не за этим, – тихо заметил паж.
– Понятно, за успехом. Не глухие, – огрызнулась Лутели.
– И вовсе нет. Мне просто интересно… – попыталась оправдаться Лена.
– Не оригинальна. Придумала бы что получше. Недавно слышала удачное оправдание от одной: для родителей – чтобы доказать, для знакомых, чтобы ценили. Вот, мол, какая у них дочь и подруга. А какая мать! Всем на зависть. Которая точно понимает, что надо закладывать в детей! Для счастья. А ты… – «интересно!», по «любопытству». Банально, – и вдруг зло добавила, – тьфу… недоучка. Уроки-то пропускала?
– Случалось…
– Так восполняй. Учись оправданиям! Главное в жизни – оправдывать саму себя! Все умеют… кроме некоторых. «Ин-те-рес-но» ей, – Лутели даже скривилась. – И для чего ты нужна? Не могу понять. Отнять бы… – она осеклась, – ну-ка, прибавьте шагу, а то совсем отстали! – бросила гранд-дама и, подобрав платье, убежала вперед.
Елена хотела подчиниться, но паж удержал ее снова:
– Не торопись. Успеем. Туда – успеем.
– А почему она злится?
– На то и злится… не затянули в залы. Подготовка сорвалась. Ну, и завидует… Потому что у тебя на руке… – он сконфуженно замолк.
– Подготовка? Какая подготовка?
– Твоя. Тебя. Здесь всех готовят. Тогда всё как по маслу… Исключение сегодня. Не знаю, что это с Его Светлостью.
Тут короткий переход закончился, и в зале справа, прямо по ходу, Елена увидела нескольких женщин, похожих на тех, которые встретили ее в начале, где с балкона на малахитовых колоннах музыкант уронил скрипку. Завидев пару, они быстро, прикрываясь веерами, что-то зашептали. Когда девушка с мальчиком поравнялись, гостья услышала:
– Браслет с ракушками! Браслет с ракушками! – Любопытные взгляды, уже не скрываясь, ощупывали пару. А старая женщина в муаровом платье с каркасным воротником над головой прошипела: – Смотри-ка, даже еще не статс-дама… а как повезло!
– Говорят, она незнатного рода? – заметила та, что рядом.
– Милая, сегодня русские «незнатность» определяют словом «неизворотливость». И чем вы занимались с гувернанткой? А эта, – высокий воротник кивнул на Лену, – в последнем преуспела, коли здесь.
Третья, в легком шифоновом платье, тут же вступила в разговор:
– Да, но верно ли, Анна Павловна, что у них, – тон стал заискивающим, – ни первое, ни второе значения не имеют?
– Знатность, милая, – положение дамы в бардовом позволяло обращаться так ко всем, – это форма. А форму меняют. Мы и время. Но хозяйка у нее – смерть… – она усмехнулась. – Вот моя, помню, уж на что мучительной была…
Жи Пи потянул Лену, которая снова замедлила шаг и повернула голову, вслушиваясь: – Пойдем, пойдем скорее.
– Ах, да, графиня, конечно, конечно… – раздалось позади, и Лена успела заметить, как две дамы склонились в глубоком реверансе.
– О чем они говорили?
Мальчик поморщился, будто сожалея, что вынужден отвечать и произнес:
– О браслете.
– Браслет?
Читать бесплатно другие книги:
