Хроники Раздолбая Санаев Павел

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Раздолбай говорил с Дианой по телефону всего несколько раз. Каждый разговор был для него подобен прыжку в прорубь, и в первые секунды разговора он с трудом унимал дрожь волнения. Теперь такая дрожь слышалась в голосе Дианы, а Раздолбай испытывал сладкое ликование победителя. Он плюхнулся с трубкой на диван и проворковал, наслаждаясь тайным смыслом понятной ему одному фразы:

— Как не узнать хозяйку сарафана, с которым так приятно быть в обществе?

Диана дежурно усмехнулась.

— Что ты вообще делаешь? Не собираешься ли к нам в Юрмалу?

— Собираюсь, но не раньше двадцатого.

— Это будет поздно.

В ее голосе Раздолбаю послышалась обреченность. Она помолчала и добавила:

— Я помирилась с Андреем.

«Выбирает между ним и мной!» — ахнул он про себя и осторожно спросил:

— Ты хочешь сказать, что тебе надо решить для себя что-то важное?

— Да, можно сказать, я вся в раздумьях.

— И если бы я приехал раньше… Это повлияло бы?

— Да.

Раздолбай чуть не закричал «Еду!», но вспомнил частушку про миленка в серых брюках, которая заканчивалась словами: «Я миленку подмигнула, он бежит, как дурачок», — и решил набить себе цену.

— У меня до двадцатого должны решиться кое-какие дела, так что я пока не уверен, что смогу раньше. Если завтра у меня решится и я послезавтра приеду, еще не поздно будет?

— Послезавтра нет.

Продолжать разговор не имело смысла. Все было понятно из нескольких слов, которые им обоим не хотелось забалтывать пустяками, и они попрощались, как будто подвесив в воздухе многоточие.

«До двадцатого всего пара дней, — рассчитывал Раздолбай, — один день вряд ли что-то изменит, а лишние восемнадцать рублей не помешают. Да и Диана поймет, что у меня есть дела поважнее ее, — будет больше ценить».

«Ты что, дурак? — отчетливо спросил вдруг внутренний голос.

— Тебя я больше не спрашиваю.

— Я тебе обещал, что она сама позвонит — она позвонила. Ты во мне сомневаешься?

— Совпадение.

— Какое совпадение?! — заорал голос внутри так, что если бы можно было его озвучить, то в комнате задрожали бы стекла. — Она твоя! Твоя, как было обещано! Не надо больше ее покорять, ты все сделал, вступай в завоеванные права. Но если ты сейчас же не вылетишь к ней первым самолетом, у тебя не будет с ней ничего!»

Раздолбай и не предполагал, что внутренний голос может быть таким требовательным. Некоторое время он перечил ему, пытаясь доказать себе, что может ехать когда захочет, и сам контролирует свою жизнь, но голос настойчиво заставлял его немедленно мчаться в аэропорт. Сопротивляться не получалось. Голос не сдавался, не говорил: «Ну ладно, послезавтра успеешь тоже». Снова и снова он с непреклонной твердостью повторял одно и то же: «Ты волен поступать как хочешь. Можешь ехать завтра, послезавтра, можешь не ехать вообще. Я только утверждаю — не вылетишь немедленно, у тебя с ней ничего не будет».

— Ладно… — согласился Раздолбай, — в конце концов — это может быть не Бог, а интуиция, как говорил Валера, а слушаться интуиции — вовсе не признак слабости.

Ощутив такой прилив энергии, что его тело словно потеряло вес, он в считанные минуты собрал сумку и вышел из дома. Будто специально, по тихой Химкинской улице медленно ехало такси с зеленой лампочкой.

«Многовато все-таки совпадений», — подумал Раздолбай, поднимая руку.

Двадцать минут дороги до Шереметьево он предавался мечтаниям.

«Знаешь, я поняла, что начала к тебе что-то испытывать, — представлял он слова, которые скажет ему Диана. — Я давно решила для себя, что чувства мешают мне, и старалась от них закрыться, но ты вспорол мою спокойную жизнь, как плавник акулы вспарывает море. С Андреем я помирилась, но мы просто приятели, а ты — нечто большее. После того как ты увез меня в Москву, я думала о тебе все время…»

Раздолбай представлял, как выслушает все это с мерцающей на губах улыбкой и предложит Диане встречаться вдвоем без компании. Несколько дней они будут ходить в юрмальские кафе и гулять по взморью, а в один из вечеров он обнимет ее возле дачи и поцелует. С этого момента они для всех станут парой, и когда-нибудь случится то, о чем даже мечтать в полную силу он осмелился, только отдавшись сарафанным змейкам.

«Билетов на сегодняшнее число нет на все рейсы» — как всегда предупреждала вечная табличка над окошком шереметьевской кассы. Раздолбай хитро улыбнулся кассирше и сказал ей, копируя Мартина, уверенным манерам которого пытался иногда подражать:

— Я знаю, что политика «Аэрофлота» заключается в том, чтобы дико обламывать людей, которым вздумается куда-нибудь полететь, но все-таки уточняю — в Ригу на завтрашнее утро точно билетов нет? Вдруг тургруппа возврат сделала?

— Проще выражайтесь, молодой человек, и читайте, — ответила кассирша, постучав пальцем по табличке.

— Вы бы ее освежили, что ли.

Купив билет на ближайшее число, Раздолбай направился к регистрационной стойке. Шансов получить «подсадное» место было больше, если очередь за ним удавалось занять задолго до регистрации, и он был уверен, что в одиннадцать вечера станет первым «подсадным» пассажиром на утренний семичасовой рейс. К его изумлению, возле стойки уже маячили четверо усталых людей: двое мужчин, которые вяло обсуждали введение в Латвии национальной валюты, полная румяная женщина, похожая на повариху со школьного плаката «Здоровое питание повышает успеваемость», и краснощекий толстяк лет семнадцати — ее сын.

— Ма, я ему объяснял, гопник прицепился ко мне на вокзале, начал беса гнать, что он человека с одного удара убивает. Мне, типа, смешно стало, а гопник упоротый гнал свой запорожняк… — Вполголоса посвящал толстяк маму-повариху в какие-то свои тайны.

— Простите! — обратил на себя внимание Раздолбай.

Все четверо повернулись в его сторону.

— В Ригу «на подсадку» стоит кто-нибудь?

— Все в Ригу «на подсадку», паря, — ответил краснощекий сынок. — Со вчерашнего утра, бляха, торчим здесь — то мест в самолете нет, то с льготными талонами вперед нас прутся.

— Какими талонами?

— Диспетчер по транзиту выдает. Сначала с этими талонами подсаживают, потом остальных.

— Отпуска сейчас, все рейсы битком, — добавила мамаша, устало вздохнув, — за нами будете.

Поняв, что шансов проторчать сутки в аэропорту больше, чем попасть в самолет, Раздолбай забеспокоился.

«Господи, я должен улететь! — взмолился он, но вспомнил, что решил быть хозяином своей жизни, и устыдился нечаянного малодушия.

Валера, когда искал место в Германии, не кричал: „Помоги, Господи!“ — упрекнул он себя. — Надо не к Богу взывать, которого, может, и нет, а бороться за место так, как если бы это было последнее место в шлюпке на тонущем судне. Узнать, например, что это за льготные талоны и всеми правдами и неправдами такой талон добыть».

— В общем, алиби у меня было, что гопник сам начал, но следак сказал, что Леха раскололся и будет давать показания… — продолжал откровенничать с мамой толстяк, и хотя Раздолбаю было интересно его подслушивать, он решил немедленно начать свою борьбу.

— Я отойду на минуту. Если кто подойдет, скажете, что я за вами?

— Заметано, паря.

Будочку диспетчера по транзиту Раздолбай нашел в дальнем углу зала.

— Девушка, на Сыктывкар бронь можно снять? Или «на подсадку» талончик? Очень надо! — канючил в окошко похожий на геолога бородач.

— Вывешены правила на стене, читайте! — резанул металлом голос диспетчерши. — Только по срочным командировкам и на похороны с телеграммой о смерти, без этого никому ничего не даю!

«Отправить, что ли, самому себе телеграмму, что умер дедушка? — придумал Раздолбай. — Других шансов нет».

Почта в аэропорту работала круглосуточно, но молнию на свой домашний адрес он получил бы только к утру, и затея с телеграммой отпала. Оставалось покорно стоять пятым в очереди и лелеять надежду, что в самолете окажется достаточно свободных мест.

«Господи, только бы их было не меньше пяти! — снова невольно обратился Раздолбай к высшей силе, признавая, что его собственные возможности достичь цели исчерпаны.

— Смешной ты парень, — заворчал внутренний голос. — То прыгаешь от радости, звонишь Мише, кричишь: „Я поверил, я поверил!“ То чуть усомнишься, и я для тебя сразу — самообман. Попал в затруднение, опять зовешь — Господи!

— Я не зову, это привычное восклицание отчаяния.

— Но ты же „Господи!“ восклицаешь, а не что-то другое.

— Я бы рад был верить, если бы точно знал, что мысли, которые слышу внутри себя, не мои же собственные. Поэтому я все время хочу тебя испытать. Помоги мне сейчас улететь, и если с Дианой получится, я буду верить!

— Я помогу, ты поверишь, а скажет тебе друг, что все это подпорки для слабаков, — будешь опять сомневаться, называть меня „интуицией“.

— Не буду больше! Прости, Господи! Помоги улететь, пожалуйста!

— Ты сказал пять минут назад, что не надо ко мне взывать, потому что меня, может, и нет.

— Я не прав! Помоги, Господи, я в тебя верю!

— А я в тебя нет».

На этом голос замолк, словно потерявший сигнал радиоприемник, и Раздолбай напрасно посылал в пространство мольбы, ожидая услышать в ответ «дано будет» или «ты улетишь». Он кричал в пустоту и удивлялся, что голос, который казался отщепленной частью собственного сознания, может исчезнуть полностью.

В половине шестого началась регистрация. Раздолбай с завистью смотрел на длинную очередь пассажиров с билетами и считал их невероятными счастливцами, хотя они всего лишь побывали около касс задолго до вылета. В руках у девушки-контролерши был планшет с нарисованным фюзеляжем самолета, разделенным на квадратики по числу мест. С каждым зарегистрированным пассажиром контролерша зачеркивала один квадратик, и очередь делала шаг вперед. Раздолбай пытался сосчитать количество незачеркнутых квадратиков и количество людей в очереди, и у него все время получалось, что квадратиков меньше, чем пассажиров.

«Господи, я должен улететь! Помоги, Господи!»

Когда последний пассажир прошел регистрацию, на планшете остался единственный незачеркнутый квадрат.

— Кто «на подсадку», давайте билет! Есть одно место!

— Я «на подсадку»! — закричал какой-то растрепанный мужичок, которого никто раньше не видел, и бросился к стойке.

— Алло, гараж, тут вообще-то очередь! — раздраженно крикнул сынок поварихи и показал на Раздолбая: — Вот за ним будешь.

— Но мне талон дали, сказали, я могу без очереди… Мне на похороны!

Мужичок попытался протиснуться к девушке с планшетом, но двое мужчин — те, которые обсуждали валюту, сомкнули широкие спины и не пропускали его, делая вид, что не замечают.

— Товарищ, — звал мужичок, дергая одного из мужчин за рукав, — пустите, пожалуйста, у меня талон льготный. Товарищ!

— Да пошел ты к чертовой матери! — рявкнул мужчина. — Посиди, как я, сутки в аэропорту, тогда будешь лезть!

Отвлекшись на крик, мужчина потерял бдительность, и его недавний приятель протянул контролерше свой билет.

— Эй, ты что делаешь? Ты же за мной! — взревел мужчина, хватая ушлого приятеля за рукав. — Девушка, не регистрируйте его, сейчас моя очередь!

Но контролерша уже переставила на билете дату и пригласила шустрого пройдоху следовать на досмотр.

— Морду бы тебе разбить, скотина! Чтоб ты не долетел! — бушевал упустивший очередь мужчина. — На следующий рейс я первый, если кто сунется, башку отверну!

Мужичок с талоном не стал спорить и хотел встать за ним, но повариха и ее сынок в один голос заявили, что он сам отказался от своей льготы, а раз так, то пусть на общих правах становится в конец очереди.

— Ну, вы-то хоть меня вперед себя пропустите, — жалобно попросил мужичок Раздолбая, — у меня ведь талон. На похороны я лечу, отец у меня в Риге умер.

Раздолбай сочувствовал этому щуплому мужичонке на голову ниже его, который, несмотря на лето, топтался в грязных зимних ботинках, застегнутых до середины молнии, но пустить его вперед и уменьшить собственные шансы улететь ему не позволял инстинкт самосохранения.

«Умри ты сегодня, а я завтра», — вспомнил он правило, которое провозглашал Валера, и чуть было не произнес его вслух.

«Нельзя поступать несправедливо и в то же время просить Бога о помощи, — неожиданно вернулся внутренний голос.

— Ну нет, я не настолько верю, чтобы так рисковать! — запротестовал Раздолбай.

— Пропусти его, если хочешь помощи, или ни о чем не проси».

Голову Раздолбая словно сдавила мигрень. Он чувствовал, что если проигнорирует законную просьбу мужичка с талоном, то лишится права обращаться к высшим силам за помощью, но ему не хватало веры положиться на эти силы всецело и перешагнуть инстинкт. Дилемма разрывала его надвое, но тут снова вмешался краснощекий толстяк. Взяв мужичка за плечо, он легонько встряхнул его и тихо сказал:

— Скажешь еще раз про свой талон, я тебя в сортир отведу и попишу там, понял? Иди в конец очереди и не возникай. Не пускай его, паря!

Мужичок горестно вздохнул и покорно встал за Раздолбаем. Все сложилось само собой, и если бы Раздолбай не думал о высших силах, то он облегченно согласился бы с таким положением вещей, но внутренний голос будто взорвался.

«Ты знаешь, что он должен стоять первым в очереди, — упрекал внутренний Бог. — То, что его оттеснили, — несправедливо, но ты рад пользоваться этой несправедливостью, потому что она увеличивает твои шансы. Ты — соучастник!

— Мне тоже надо в Ригу! — отбивался Раздолбай. — Если я пропущу его, а в самолете окажется четыре места, то я из-за этого не улечу.

— Улетишь ты или нет — зависит от Бога.

— На Бога надейся, а сам не плошай!

— Поступишь несправедливо — на Бога надеяться не сможешь.

— Ну и не буду надеяться, уеду на поезде! Я не собирался этим утром лететь, ты потребовал!

— Не улетишь сейчас — с Дианой ничего не будет.

— Ты мне ее обещал, вот и сделай, чтобы я улетел!

— Ничего не сделаю, если не пропустишь этого человека.

— А если бы это был не самолет в Ригу, а последняя шлюпка на корабле?! — мысленно завопил Раздолбай и представил эту картину».

Огромный океанский лайнер, задрав корму, погружался в черные, как ночь, волны. Белые шлюпки, набитые людьми в спасательных жилетах, опускались на тросах и напоминали облепленные красными муравьями кусочки сахара. Волны то и дело захлестывали эти кусочки, смывая с них по несколько муравьев, но пассажиры, оставшиеся на палубе, все равно считали тех, кто попал в шлюпки, счастливчиками. Воображение Раздолбая нарисовало последнюю шлюпку, качавшуюся на балках. К ней вел узкий проход, и только поэтому люди стояли в очереди, а не лезли друг на друга, обезумев от ужаса. Офицер из команды пропускал пассажиров по одному и выкрикивал количество оставшихся мест.

«Шесть… Пять… Четыре…»

Раздолбай видел себя четвертым в очереди и представил, как мужичок, стоявший позади него, просит: «Товарищ! Пропустите меня, пожалуйста».

«Ну нет! — отрезал Раздолбай, поняв, что не уступил бы место в шлюпке ни за что на свете, и адресовал внутреннему голосу непробиваемый, как ему казалось, довод: — Ты хочешь сказать, что потребовал бы от меня отдать жизнь ради этого нелепого мужика, который вдвое старше меня?

— Нет, не потребовал бы.

— А если в шлюпке не надо уступать, то зачем уступать в очереди?»

На секунду Раздолбаю показалось, что голос получил шах и мат и разлад в душе вот-вот прекратится, но внутренний Бог оставался непоколебимым.

«Не пытайся найти один ответ на все возможные ситуации, — ответил он, — слушай, что в каждой ситуации подсказываю тебе я. Сейчас ты не в шлюпке, и я говорю: хочешь иметь шанс улететь — не будь соучастником несправедливости, пропусти человека.

— Как можно увеличить свои шансы, уменьшив их?!

— Ты не улетишь без моей помощи, а мне нужно доказательство твоей веры».

Раздолбай сдался. Лихорадочный внутренний диалог измотал его, и постичь природу этого диалога становилось для него важнее, чем улететь. Умоляя Бога о помощи, он по-прежнему не верил, что слышит именно его голос, и боялся сумасшествия, когда раздвоенное сознание обращалось к нему во втором лице. Чтобы скорее обрести в себе мир, он решил пропустить мужичка вперед и сказать «Богу» с вызовом:

«На, получай! Теперь, если не улечу, буду хотя бы знать, что тебя нет!»

Последним, что удерживало его от этого шага, было нежелание восстанавливать справедливость только за счет себя. Ведь если бы мест в самолете оказалось не больше трех, то мужичок так и остался бы в аэропорту, а его обидчики благополучно отправились бы в Ригу. Как поступить, снова подсказал внутренний голос.

— Знаете что, — обратился Раздолбай к мужичку, — вообще-то вы зря за мной встали. Если у вас талон, вы должны стоять первым.

— Я знаю, — согласился мужичок и вздохнул, — так они же не пускают.

— А вы не обращайте внимания. Стойте со своим талоном, никого не слушайте. Потом покажете его контролерше и пойдете вперед всех на подсадку.

— Что, можно так?

— Нужно.

Очередь взорвалась негодованием. Мужчина упрямо твердил, что все равно будет первым, мамаша-повариха подняла такой крик, словно у нее срезали сумку, а розовощекий сынок тихо процедил, что «справедливые» сидят у параши.

— Я бы подождал, но мне до вечера надо. На похороны все равно опоздал, так хоть помянуть с родными, — жалился мужичок, тщетно пытаясь вызвать сочувствие.

— Я тебя все равно не пущу, а будешь свой талон совать, забью тебе в пасть и прокомпостирую! — пригрозил в ответ мужчина.

Ссориться со всей очередью не входило в планы Раздолбая, и неизвестно, как развивались бы события, но тут к регистрационной стойке подошли четверо мужчин в деловых костюмах.

— Со льготными талонами есть кто-нибудь? — спросил один их них с сильным латышским акцентом.

— Вот, он, — сказал Раздолбай, указывая на мужичка.

— Я… — согласился мужичок, робко предъявив свой талончик.

— Тогда мы за вами, у нас тоже талоны. Мы — депутаты.

Спорить с четырьмя депутатами и угрожать им забиванием талонов в пасть никто не стал. Мужичок стал первым в очереди, депутаты встали за ним, закрепив его право, а Раздолбай оказался девятым.

«Теперь совсем без шансов», — отчаялся он.

«Иди к диспетчеру, проси талон, — шепнул внутренний голос.

— У меня нет ни телеграммы, ни командировки.

— Проси талон!»

Другой надежды не было. Вспомнив легенду, которая в свое время помогла ему провести Мишину компанию в «компики», Раздолбай решил попытать счастья, прикинувшись киношником и сказав что-нибудь вроде: «Здрасьте, я помощник режиссера, срочно вызвали на съемки в Ригу, а билетов нет. У нас в три часа „мотор“, если не прилечу, меня уволят. Ах, вы же знаете, как в этом кино — все в последний момент!»

Заключительные слова он предполагал подсветить обезоруживающей улыбкой, а потом изо всех сил просить высшие силы о помощи.

— Я отойду еще раз? — предупредил он мамашу-повариху и ее сына.

— Звездуй, — бросил, словно сплюнул, толстяк.

Возле диспетчерской будочки никого не было. Раздолбай напустил на себя обаятельную развязность, которую предполагал в киношниках, наклонился к окошку и улыбнулся. Молодая девушка-диспетчер ответила ему строгим вопросительным взглядом.

— Здрасьте, я… — начал Раздолбай, и вдруг слова легенды застряли у него в горле.

«Нельзя просить помощь свыше и врать, — сказал внутренний голос.

— Ну, это уже слишком! — разозлился Раздолбай. — Что мне тогда говорить?

— Правду!»

Снова спорить с внутренним голосом у Раздолбая не было ни сил, ни времени. «Испытывать, так испытывать до конца!» — решился он и выпалил:

— Девушка, скажите, вы верите в любовь?

— Что? — растерялась диспетчерша.

— Понимаете, я был неделю назад в Риге и увез оттуда девушку, — продолжал Раздолбай, вкладывая в свою речь всю любовь к Диане и всю веру в помощь высших сил. — У нее там есть парень, но она, похоже, его не любит. Она пошла меня провожать на вокзал и уехала со мной, в чем была — в сарафане и босоножках. А сегодня вечером позвонила и сказала, что вся в раздумьях. Я просто не могу теперь не приехать к ней, вы согласны?

— Согласна, — улыбнулась диспетчерша, и в ее строгом взгляде затеплился интерес.

— Я стою «на подсадку» на рижский рейс девятым в очереди и готов хоть три дня стоять, но она выбирает — я или он, и завтра может быть поздно. Если вы не можете помочь — что поделать, но если можете — помогите, пожалуйста, потому что от этого зависит, получится у нас с ней что-нибудь или нет.

Добавить к сказанному было нечего, и Раздолбай замолк, ожидая ответа и готовясь смиренно вернуться в очередь.

— Когда будет заканчиваться регистрация, подойди, — участливо ответила диспетчерша и поспешно добавила: — Но я ничего не обещаю!

— Спасибо, девушка! — вспыхнул он радостью.

— Ничего не обещаю!

Обращение на «ты» показалось ему знаком благосклонности. Он снова поверил, что сможет улететь, и с умноженным пылом стал обращаться к высшим силам с призывами:

«Господи, помоги мне получить талон! Господи, помоги улететь, пожалуйста!»

До начала регистрации на второй утренний рейс оставалось около двух часов. Ощутив такую усталость, словно его желание улететь в Ригу было громадным камнем, который он все это время непрерывно толкал в гору, Раздолбай вышел на улицу покурить. Вокруг суетились с чемоданами и багажными тележками люди. Темными окнами пилотской кабины мрачно взирал на них со своего постамента трудяга Ил-18. Раздолбай курил, вдыхая дым жадно, словно свежий воздух, и прикидывал, не осталось ли у него неисчерпанных возможностей.

«Надо сделать этой девушке что-нибудь приятное, — придумал он. — Подарить ей цветы! Розы!»

Цветочного магазина в аэропорту не было, а придорожные рынки в семь утра еще не работали.

«Шереметьево-2!» — нашелся Раздолбай и побежал на стоянку такси. До международного аэропорта можно было домчаться на машине за десять минут.

В серых каменных джунглях Москвы Шереметьево-2 был таким же оазисом благополучия, как магазины «Березка» или бары «Интурист» в гостиницах. Там радовали глаз непривычная чистота и яркие рекламы, там по-особенному пахло, и тонкий пьянящий аромат всерьез называли «запахом заграницы», хотя все понимали, что это всего-навсего устоявшийся запах фирменных сигарет. Это место считалось в Москве единственным, где в любое время суток работали кафе, и приехать туда ночью с компанией на машинах или на мотоциклах, чтобы выпить кофе, считалось высшим тусовочным шиком.

«Где кофе ночью, там и цветы в семь утра!» — надеялся Раздолбай.

Его надежда разбилась об зеленый фанерный щит, которым витрина цветочного магазина в Шереметьево-2 была наглухо задраена. Даже в оазисе благополучия цветы продавались только с девяти утра, и чтобы добыть букет до этого времени требовалось чудо.

«Вот еще один способ испытать высшие силы», — подумал Раздолбай и, переходя от человека к человеку, стал спрашивать у всех подряд:

— Простите, где-нибудь цветы сейчас можно купить? Вы не знаете, тут цветы где-нибудь есть поблизости?

Все отвечали ему недоуменным взглядом.

— Где-нибудь в это время цветы можно достать? — обратился он уже без надежды к похожей на цыганку женщине, стоявшей в темном закутке возле неработающего лифта.

— У меня есть цветы, — тоном заговорщицы ответила женщина и сверкнула в полумраке золотыми зубами.

— Где? — спросил он, непроизвольно переходя на шепот.

— Здесь, — ответила женщина, толкнув носком ноги большой фибровый чемодан.

— Покажите, — прошептал Раздолбай.

Он был уверен, что высшие силы привели его к спекулянтке, которая из чемодана торгует в международном аэропорту цветами, пока закрыт ларек, и ликовал, считая, что свершилось чудо. Но чемодан открылся, и вместо роз, хризантем и георгинов его глазам предстало мятое тряпье. Женщина бережно вытащила из этого тряпья свернутое в плоский сверток полотенце и разложила его на полу. Внутри оказались семь грязно-белых роз со сплющенными чашками.

— Мне подарили, но если вам очень надо, я уступлю половину, — сказала женщина с видом благодетельницы.

— Давайте три, — согласился Раздолбай. Цветы выглядели неказисто, но выбирать не приходилось.

— Я вам ленточкой перевяжу, они сразу лучше смотреться будут. Сейчас, конечно, в такое время не купите. Держите, молодой человек.

Удавив три цветка бумажной лентой, «цыганка-спекулянтка» вручила Раздолбаю ершом растопырившийся «букет» и застыла в вежливом ожидании.

— Сколько с меня? — понятливо спросил он.

— Ну, почем сейчас розы? Рубля по два? Пять рублей давайте, нормально будет.

Слишком радуясь удаче, чтобы оценивать цветы критически, Раздолбай отдал пятерку и поспешил к ожидавшей его машине. Всю обратную дорогу он рассматривал букет и ломал голову, зачем это приключение понадобилось. С одной стороны, вроде бы случилось чудо, с другой — безжалостный свет дня содрал с добытых роз последние остатки пристойности, и дарить цветы, похожие на кладбищенский мусор, можно было только с целью оскорбить, но никак не порадовать.

«Ладно бы я просто не нашел цветов, но ведь нашел, хоть это казалось невозможным! Зачем Бог помогал мне, если эта помощь бессмысленна, — не понимал Раздолбай, пытаясь разгадать замысел высших сил, — а может быть, диспетчерша оценит именно такие розы? Увидит их, поймет, как трудно сейчас найти цветы, и, тронутая вниманием, поможет мне?»

— Как вы думаете, это можно дарить? — спросил он таксиста, чтобы тот бросил свою лепту на весы сомнений.

— Ну, если какой-нибудь опойке, то можно подарить, почему нет? — засмеялся таксист.

Выйдя из машины, Раздолбай сразу отправил розы в урну и признался себе, что запутался. Нелепый результат поездки никак не походил на помощь свыше, но списать его на собственную глупость не позволял внутренний голос, уверявший, что все это зачем-то было нужно.

«Смотаться за цветами на такси, чтобы выбросить их в урну — это было нужно?! — недоумевал Раздолбай.

— Нужно! — стоял на своем внутренний голос».

Возрожденная вера пошатнулась. Снова склоняясь к мысли, что «голос» — это расщепленное сознание, готовое оправдать любую глупость, лишь бы сохранить подпорку-Бога, он вернулся к регистрационной стойке. За время его отлучки хвост «подсадной» очереди увеличился вдвое. Появился новый пассажир с льготным талоном, и еще семь человек стояли теперь за мамашей-поварихой и ее сынком-уголовником.

«Новый льготник — это плохо, — подумал Раздолбай, занимая свое место. — Если бы диспетчерша хотела мне помочь, она могла бы дать талон сразу, а теперь, даже если даст, я буду седьмым, а не шестым».

Пассажир, стоявший за Раздолбаем, похлопал его по плечу: