Мало ли что говорят Соломатина Татьяна

Глава третья

Политкорректно-человекообразное

– Как вы относитесь к гомосексуалистам?

– Я к ним не отношусь.

Из интервью с мэром Третьего Рима, вошедшим в историю под прозвищем Кепка.Хроники XXI века

Да, я не политкорректен и отрицательно отношусь к педерастам!

Прыщавый юноша, имени которого никто уже не помнит, не сдавший во время летней сессии математику и философию, потому как вместо того, чтобы готовиться к экзаменам, участвовал в демонстрации протеста против «гомосеков».Хроники XXI века

Чем больше узнаю гетеросексуалов, тем больше нравятся гомосексуалисты.

Одна никому не известная эгоистичная бездельница.Хроники XXI века

Он был невероятно хорош собой. Фантастически красив.

Можете представить воплощённую девичью грёзу? Это была она. Вези его в Голливуд, снимай как есть – и показывай.

Двухметрового роста. Фигура – насколько вообще может быть идеален мужской фенотип. Ни грамма жира. Безупречные мышцы. Лицо – аристократическое, с лёгкой паутинкой этноса в чертах. Опуская «розовые слюни», можно сказать: «Всё в нём было совершенно». Форма головы. Волосы цвета воронова крыла (без метафор). Густые, блестящие и невероятно прямые, зачёсанные назад, аккурат до седьмого шейного позвонка. И добавьте к этому миндалевидные, слегка раскосые глаза цвета ультрамарин и ироничный взгляд. Совершенный Самец.

Природа расщедрилась не на шутку: он к тому же был умён, образован, начитан, пластичен и непереносимо обаятелен. В нужные моменты подвижен, а когда требовала ситуация – мог замереть статуей. Абсолютно окаменеть. В этом безукоризненном владении телом было что-то демоническое. Видимо, тело было благодарно ему за то, что он не употреблял перманентный фаст-фуд и кофе «Данкин-Донатс», «Старбакс» и тому подобное на каждой конференции или клиническом разборе – то есть минимум пять-шесть подходов в течение дня. Ибо для среднего американца поллитровая чашка кофе вкупе с каким-нибудь ароматизированным пластификатором – всё равно что для нас перекур.

Но, слава богу, Голливуд и глянцевые журналы до него не добрались. Он был медбратом MGH-госпиталя (по-нашему – главной больницы штата Массачусетс). Это было настоящее чудо. И это чудо звали Джош.

Соня была стажёркой, он – её «поводырём».

Медбрат с дипломом (есть такая у них градация «с дипломом»/«без диплома») исполняет, по сути, врачебные обязанности: обход, назначения и проч. Джош был прекрасным медбратом. Обязанности выполнял быстро, квалифицированно и легко. Пациентки влюблялись с первого его полувзгляда в их… медицинскую страховку.

«Ну, чему меня, прости господи, могут научить американские эскулапы? Да я «кесарёво сечение», не будучи таким уж крутым специалистом, не делаю по два с половиной часа, если, конечно, осложнений нет. А эпизиотомии и прочие мелочи вообще с закрытыми глазами в хмельном виде на автомате исполню (спасибо одной опытнейшей акушерке в моём персональном анамнезе). И, вообще, я в Бостон приехала учиться бороться со СПИДом, спасибо дорогому правительству США, а также одной Организации, призванной объединять нации. Особо учиться нечему, разве что на тутошние диагностическую аппаратуру, операционное оборудование и медикаментозные возможности рот на ширину плеч не раскрывать с утра до ночи. Госпиталю я тоже тут не сильно чтобы нужна. Вот и «повесило» меня руководство клиники на бедного Джоша, чтобы он меня развлекал».

На Сонино кокетство великолепный медбрат отвечал взаимностью, без малейшего высокомерия исправлял отвратительное произношение и даже позволил ей потрогать его чудесные волосы (за чем не последовало статьи за сексизм, расизм, нарушение privacy и заигрывание на рабочем месте). Был изысканно терпелив, отвечая на её, порой нелепые, вопросы и поправляя откровенно смешные ляпсусы (Соня, к примеру, всё время пыталась ломиться в двери лаборатории, забывая о кусочке «пропускного» пластика в кармане халата). В лабораторию они ходили особенно часто. Не за тем, что можно было бы предположить. Они ходили курить.

Джош принадлежал к Тайной Лиге Курильщиков, к коей отрицательно относились в MGH. Он и познакомил Соню с Джимом. Тот – начальник лаборатории госпиталя – клал на всех «с прибором», ибо курил прочно, а на своей должности сидел крепко, ещё с давно прошедшей вьетнамской войны дружа с одним из нынешних сенаторов от штата Массачусетс. И они – Джош, Джим и Соня – стали курить «на троих».

Джош много рассказывал Соне о Джиме. Про то, как тот – полуирландец-полуполяк по национальному происхождению, но совершеннейший американец по духу и гражданству – во Вьетнаме командовал взводом химразведки. Про сенатора, с которым он подружился на веки вечные. И про то, как Джиму одиноко. Об Америке много рассказывал в общем. И про борьбу со СПИДом в частности. Соня по мере сил не отставала. И в рекордно короткие сроки у них сложились великолепные отношения. Родилось большое и чистое чувство. И это чувство было… дружбой.

В процессе выяснилось, откуда у Джоша та самая очаровательная этническая паутинка в чертах – где-то на тринадцать двадцать пятых он был индейцем. Причём индейцем довольно богатым. Да чего уж там! До чертей собачьих не бедным! Прапрадедушка Джоша миллион лет назад не продал бледнолицым братьям участок земли в Техасе (или Аризоне, или Небраске), не забыв перекопать его вдоль и поперёк палкой-копалкой, и неприлично разбогател ещё в раннем докембрии, поставив именной вентиль на нефтяной фонтан. И дети у него вышли отличные – вентиль содержали в порядке со всеми вытекающими для их детей и детей их детей последствиями. Так что Джошу оставалось-то – вентиль караулить да жить-поживать и наследство проживать. А это было нелегко, ибо он не кутил, работал и… В общем, как нормальный мужчина был самодостаточен.

Приближался конец первой бездельной рабочей недели.

Соня уже мысленно мерила шагами набережную реки Чарльз, показывала фиги акулам в аквариуме и слушала Бостонский симфонический оркестр. Инструкторы программы подготовки сумели настроить её на то, что пресловутой нашей «кухонной» ментальности в Соединённых Штатах Америки не жди – дружба дружбой, а пирожки врозь! Каково же было её удивление, когда Джош запросто за перекуром сообщил (не спросил, заметьте, а констатировал), что завтра в 9.00 a.m. заедет за ней, поинтересовался, какой цвет СонЬя вообще предпочитает и что – обычно – выпивает. Поперхнувшись дымом от неожиданности, Соня ответила что-то вроде: «Небесный. Водку-текилу-виски-абсент-коньяк» – и спросила: «А, собственно, зачем?» Но тут вклинился надувшийся Джим, сообщив, что хотел пригласить СонЬю в Салем, потому как давно не посещал свой «садово-огородный» участок «с сарайчиком», и, собственно, собрался мыть сегодня своего пса с парой литров шампуня для особо вонючих собак, дабы от него не несло в машине всю дорогу. Джош объяснил, что хочет познакомить Соню со своим другом Майклом, а Джиму сказал что-то вроде: давно ты у нас в гостях не был, старый хрен! Это переходит уже все границы! В Салем мы поедем все вместе на следующий уикенд и в четыре лопаты вскопаем твои «шесть соток» и «картошкой засадим»…

Уснула Соня без лишних мечтаний, ибо была очень утомлена впечатлениями истекшей недели – особенно вынужденным «сухим законом» и тем, что покурить перед сном можно было только спустившись в подземный гараж гостиницы. А это уже, согласитесь, не тот кайф. Но всё же. Потому во время суетливых затяжек в подвально-пижамной атмосфере она даже допустила несколько нескромных мыслишек о мужчинах, и мужчинах-индейцах в частности – куда ж без этого. Но под презрительными взглядами попутчиков в лифте по дороге обратно в номер, под их нарочито-задерживаемое дыхание вся эта альковная мишура растаяла без следа…

Джош был пунктуален. Посадил Соню в машину, и они поехали прочь из гостиницы.

Минут через сорок машина остановилась у скромного двухэтажного особнячка, окружённого небольшим чистеньким ухоженным участком. Всё было такое игрушечно-кукольно-пластиковое – хорошо знакомое по «родным» американским фильмам.

Джош представил своего друга Майкла. Тот был не менее красив. Но его красота была более привычной, что ли, европейской. Или скорее русской (для тех, кто помнит фильмы Александра Роу, – он был похож на актёра, который всегда играл главного героя – богатыря ли, Иванушку ли, царевича ли, – но всегда героя). Правда, он слегка «испортил» впечатление, открыв рот и весьма бегло заговорив на русском языке. Да с таким ужасающим акцентом, что, видимо, на секунду у Сони перекосило лицо, и… все расхохотались. Соня извинилась и на своём очень медленном английском сказала Майклу, что восхищена и на самом деле мечтает хоть когда-нибудь говорить на его родном языке так же шустро, как он балаболит на её родной речи.

Подъехал Джим. Из машины выскочил огромный, явно вымытый шампунем пёс и на всех парах понёсся к дому. Сначала он прыгнул на Джоша, облобызав в лицо, уши и даже слегка укусив за нос. Потом настиг Майкла, пытавшегося скрыться за кустом, и повторил всю процедуру. А затем с доброжелательным достоинством подошёл к Соне. Ей-богу, если бы собаки говорили, можно было бы услышать что-то вроде: «Здравствуйте! Как я рад вас видеть! How d’you do! Ах, простите, я не совсем вежлив. Я не представился! Меня зовут…» Но тут Джим окликнул его. Пёс сделал вид, что вынужден отчалить в направлении хозяина, потом вдруг резко изменил курс, подпрыгнул, молниеносно осуществил комплексное лобзание Сониного лица и побежал к Джиму под общий хохот.

Уикенд удался.

После лёгкого завтрака в садике на заднем дворе Сонечке устроили автомобильную экскурсию по городу и окрестностям. Сводили в музей не то изящных, не то изобразительных искусств, предварительно накормив в приличном ресторане. Потом все вместе вернулись домой к Джошу и Майклу. Майкл, давно и прочно захвативший Соню в личное пользование и мучивший русскими деепричастными оборотами, типа «спя», «едя» и им подобными, оказался профессором-славистом, преподававшим в BU[8], и просто отличным парнем. Вначале он ещё как-то переводил для Джоша и Джима смысл их с Соней диалогов, но потом и вовсе перестал. Возникла совершенно невероятная дружелюбно-смешливая атмосфера, не нуждающаяся в переводе. Кто подобное испытывал – поймёт. А иным и объяснять нет смысла.

Ах да!

Майкл и Джош жили вместе не потому, что снимать дом с руммейтом дешевле. Тем более что этот дом – собственность Джоша. Они жили вместе, потому что они – семья.

Надо отдать должное замыленным реакциям стажёрки ранне-постсовкового периода, выросшей на строго гетеросексуальных традициях, – ей и в голову поначалу не приходило что-то подобное.

Однако когда пришло со всей очевидностью, то не только язык не поворачивался назвать их «педерастами», но и всякого, у кого повернулся бы, – Соня могла зашибить ненароком острым словцом или чем потяжелее.

Догонять-то она начала, пока ещё была трезвая. Показывая дом, Майкл и Джош говорили: «наш тренажёрный зал», «наша кухня», «наша гостиная»… Наше то, наше сё – домишко-то, надо отметить, был далеко не бедняцкой хибарой. Но поскольку её больше интересовало собственно «и то и сё», а не чьё оно, слово «наше» проходило фоном, навевая что угодно, кроме подозрений. Но когда дело дошло до: «Это наша спальня…»

Честное слово, Соня не испытала ни малейшей неловкости.

В этих людях не было ни капли манерности. Ни элементарной частицы грязи. Ни кванта натянутости. Ни йоты так свойственного трусливой неестественности эпатажа, которая заставляет многих прочих тискать друг друга за бёдра и лобызаться на глазах у изумлённой публики, размазывая соответствующий мейк-ап по рюшечкам, манжетикам и всему, что «полагается», ежели уж ты решил, что ЭТО с тобой случилось. Пара джинсов, пара футболок – для непосвящённого они выглядели как старые добрые друзья.

Фотографии по стенам всего дома – обычные мужские, крепкие фотографии – рыбалка, охота, пьянки, поездки. В строгих рамках или совсем без них. Ни одной «гей-эротики», ни одного «цветочка в зубах» или ещё чего. Даже у Сони в доме, тоже сплошь завешанном картинками из их с мужем жизни, частенько попадаются такие, которые в случае прихода в дом совсем уж посторонних людей вызывают вскинутые на лоб брови, паче чаяния хозяева припрятать забыли.

Во время Сониного визита звонил отец Майкла. Джош разговаривал с ним как сын. Как ещё один сын.

Поначалу Соня, конечно, чувствовала себя немного не в своей тарелке. Пока не пошли ужинать. Вы можете не верить, но на столе, накрытом небесно-голубой скатертью, стояли: водка, текила, виски, абсент («Где он его, всё ещё запрещённый в Америке, взял?!») и коньяк. И, конечно, много еды. Нормальной еды.

Все хором напились «в дым и в дрова». Всех не по-детски пробило на «хи-хи». И двадцатисемилетнего Джоша, Сониного ровесника, и тридцатипятилетнего Майкла и Джима шестидесяти с гаком (к слову заметить – гетеросексуала), неуклюже распевающего польскую народную песню и перемежающего своё выступление возгласами: «Пустите меня на кухню! Я хочу жарить картошку «по-славянски»!» И только любимый пёс Джима не хихикал. В его взгляде читалось ласково-снисходительное: «Не пора ли тебе освежиться, Хозяин?»

Любая нормальная семья хочет ребёнка.

Майкл и Джош тоже хотят ребёнка. Чек – суррогатная мать – и все дела. И пусть идут к чёрту те, кто захочет порассуждать о «естественном – неестественном», «правильном» и «неправильном» развитии психики. Маленький человечек, который вырастет в семье Майкла и Джоша, будет счастлив – Соня точно знала это. Видела. И, уж точно, более счастлив, чем многие и многие, выросшие посреди недолюбленных психопаток в виде разведённых мам и стареньких, озлобленных на весь свет бабушек. Нормальная психика? Если ты растёшь с двумя крепкими, красивыми, умными, состоятельными и состоявшимися спокойными мужиками, какая у тебя будет психика, будь она неладна? Соня, например, за всю свою много-мало жизнь не встречала лично ни одного счастливого психоаналитика. Интересно, почему? Не бояться жить и не бояться любить – это одно и то же.

Закон штата Массачусетс разрешает Майклу и Джошу быть отцами.

Вам неприятны гомосексуалисты? Потому что вам неприятен «сам процесс»? Ну, тогда вы просто извращенец, любящий подглядывать в замочную скважину чужой спальни, ещё и возмущаясь при этом: «Фи, какая гадость!» Соня вот в чужую спальню не ходит. А в своей, сказать по секрету, вытворяет что хочет, чего и всем искренне желает. Такое вытворяет, что и не снилось воинствующим юнцам и сублимирующим дамам усреднённого предклимактерия.

В Салем «копать картошку» на следующие выходные не поехали. Туда поехали чуть позже и покутили «мама не горюй!». А ещё чуть позже Джим устроил всем экскурсию в Стэйт-Хаус штата Массачусетс, где Соня толкнула речь и даже ругнулась с трибуны Кеннеди. О-о! Это было такое удовольствие – вы бы её видели в тот момент!

Ещё ходили в аквариум. Тоже все вместе.

А вот на следующий уикенд – ездили в Нью-Йорк. А потом…

Впрочем, это всё совсем другие истории.

И единственное, за что Соня после с содроганием вспоминала Майкла, – это его русский язык. А Джош… Ну, вы помните – это было настоящее чудо!

P.S.

«Количество ВИЧ-позитивных среди лиц гетеросексуальной ориентации к началу XXI века значительно превысило количество ВИЧ-позитивных среди гомосексуалистов».

Хроники XXI века

P.P.S.

«Я отношусь к гомосексуалистам нормально. Мне всё равно, кто кого и куда… любит. Если он любит. Во всяком случае, в это время он не ходит на демонстрации и не швыряет грязные валенки на «пульт Эйнштейна». Так мне подсказывает моя мужская ментальность и мальчишеский характер. Когда я была юной, то никак не относилась к «педерастам» – некогда было. Я учила философию.

А вот мэры Третьего Рима, в большинстве своём, конечно, не будучи гомосексуалистами, были самыми обычными и Жест Миа, героини Умы Турман, обращённый к Винсенту Веге (Джон Траволта[9])»

Одна никому не известная эгоистичная бездельница.Хроники XXI века

Глава четвёртая

Нью-Йорк. Наташа

– Откуда вы?

– Из Москвы-ы.

– Охуительно!

Русский фильм «Дикари» начала XXI века, сохранившийся в файловых библиотеках.Хроники XXI века

Цинизм – единственное оружие беззащитных.

Некто Сергей Довлатов, родившийся в эвакуации, умерший в эмиграции ещё в XX веке.Хроники XXI века

«Охуительно», «опиздохуительно» и «невъебенно» были главными эпитетами, отражавшими превосходные формы в лексиконе одного доктора исторических наук – ярого борца за понимание между народами.

Наташа утверждала, что прораб Вавилонской башни точно знал, почему «охуительно» – это хорошо, а «хуёво» – это плохо. И пыталась во всю меру своих, отнюдь не слабых, сил донести это знание до американцев, изучающих русский язык. Её издевательские поучения не имели границ. Впрочем, обо всём по порядку.

В следующие выходные «копать картошку» в Салем никто не поехал, несмотря на завывания Джима, мол, «яхта совсем заржавеет». Джошу по делам «нефтяного вентиля» надо было в Нью-Йорк – то ли управляющий обманул компанию центов на двадцать, что требовало личного присутствия председателя совета акционеров, то ли индекс Доу – Джонса упал до небес или возвысился до преисподней – доподлинно неизвестно. Известно, что под это дело Джош выбил Сонечке чек в банке по программе «Community Connections» с целью посещения какого-то Нью-Йоркского госпиталя для эмигрантов. Джош был как всегда заботлив. Всё-таки он был Сониным «поводырём», и возникшая между ними дружба лишь ещё сильнее окрепла за истекшую неделю. Забегая вперёд, можно сказать, что до сего нью-йоркского «оазиса» оказания медицинской помощи в основном бывшим соотечественникам Соня так и не добралась. Хотя чек обналичить, разумеется, не забыла. Так что, став богаче на тысчонку полновесных портретов Вашингтона, она была довольна, и ей было абсолютно всё равно, где и как провести выходные, а уж в Нью-Йорке – так вообще! Быть в Америке и не побывать в Большом Яблоке – это нонсенс! Джим, отныв положенное, сказал, что давно не поливал цветы в своей нью-йоркской тубедрум-«хрущобе», то бишь упал на хвост. Естественно, Майкл тоже поехал. Итак, пятничным вечером договорились, что утром они всей честной компанией заезжают за Соней. Но не на любимом BMW всех индейцев, а на огромном «колхозном» джипе Джима, из расчёта на одно «койко-место» больше. Расчёт состоял в том, что Джош хотел Соню ещё кое с кем познакомить.

За пятнадцать минут до времени «Ч» Соня уже курила под дверьми гостиницы, предварительно хлебнув в баре сто граммов текилы (бармен-мексиканец, познакомившись с ней, отчаянно нарушал правило «не наливать с раннего утра постояльцам», ибо Соне легко удалось снять напряжение с его ущемлённой жилки эмигранта второго поколения – лишь заявив ему, что испанский язык – лучший в мире, все бостонцы – ужасные снобы, а белые люди вообще – мерзкие нацисты).

Увидев огромную алую «Тойоту» Джима, Соня приветливо помахала рукой и побежала навстречу. Любой наш соотечественник не стал бы напрягаться с парковкой, останавливаясь на одну-две минуты. В данном же случае Сонины легкоатлетические упражнения были лишними – Джим запарковался как положено. Штат Массачусетс победил прабабушку из-под Гданьска. Первым из машины выпрыгнул Джош и со всей своей великолепной любезностью открыл заднюю дверцу монструозной японской каравеллы. Царственно опершись на его смуглую ладонь, из недр джипа вышла… выплыла… явилась… «Ея Императорское Величество»… НАТАША.

В ней было всё: пятьдесят с лишним прожитых лет, сто неразменных килограммов, элегантность возраста «кашемира и шёлка», искромётный блеск бесшабашной московской юности, принципиальное неприятие жизни «в рамках» и, как следствие – полное отсутствие всех видов американской медицинской страховки. «Пугают меня диабетической комой! Хуй им в рыло, пидоры ёбаные!.. Прости, Джош…» – смачный поцелуй в смуглую щёку. Увернуться от её объятий было невозможно. И – не хотелось. Она обнималась и целовалась каждый раз искренне, как в первый или последний.

Майкл и Джош, по-видимому давно привыкшие к этой несколько тавтологичной идиоме, тихо сползали вниз к огромным колёсам сурового внедорожника. «СонЬя, это Наташа. Наташа, это СонЬя», – Джим попытался соблюсти процедуру официального этикета. Именно «СонЬя», семинарский бейджик как напророчил. Классический вариант Сониного имени с трудом давался носителям английского языка, а как-то по-другому они отказывались её именовать. Стандартное при таких раскладах прозвище – «Sol», предложенное Соней изначально в качестве альтернативы, – было дружно с презрением отвергнуто. А Майкл вообще частенько поначалу именовал СонЬю ТанЬей. Оказывается, это у него был текущий «больной вопрос». Не само имя, разумеется. А персонаж «Евгения Онегина». Славист – это диагноз.

Татьяна, по мнению Майкла, была слишком забита довлеющими в обществе традициями и, кроме того, ходила в «малиновом берете». Это безвкусица! Все Сонины попытки объяснить ему, что Татьяна плевать хотела на традиции, а Евгения послала куда подальше, потому как он пи…, то есть – козёл, а не потому, что он послал её ранее, были обречены. Ей так и не удалось объяснить Майклу, что значило для этой барышни написать, учитывая традиции того века и обычаи касты аристократов, пресловутое письмо. И что причины её последующего отказа были отнюдь не «местью гордой», а как раз наоборот. Скучающему от всего вольному барину Евгению вожделеть барыню, чей муж «в сраженьях изувечен», ту, что «ласкает двор», было приятнее, чем безвестную девочку. Потому как её, Татьянин, «…позор теперь бы всеми был замечен». В общем, Сонины трактовки бессмертного романа разошлись с мнением профессора-слависта по принципиальным позициям. Майкл жаждал навесить на загадочную русскую душу ярлык: «Разгадано! Око за око!» Ну не объяснять же ему, что про равноценный обмен глазными яблоками – это не русское, а библейское. То есть – еврейское. Себе дороже, потому что Майкл в курсе прописных истин и, к тому же, тут же пустится в распил генеалогического древа тех русских дворян, среди которых были выкресты. А евреи – они всегда евреи. Вот и он сам… Просто евреи всегда ассимилируются с тем народом, среди которого проживают. Он сам, Майкл, к примеру, внешне похож на англосакса, а вовсе не на классического иудея, хотя… Про фильмы Роу с их главным героем Соня тем более молчала. С Майклом так постоянно: ты ему слово, он тебе – лекцию. Даже если понятия не имеет, что на того самого главного героя с его нарочито русско-былинной внешностью как раз похож, как две капли колодезной воды. Таки да. Джош, глядя на измученную по русскому, еврейскому, литературному и прочим извечным культурным вопросам Соню, лишь международно крутил пальцем у виска, кивая на друга, и, белозубо хохоча, объявлял, что Майкл – не еврей, а болтун. И нечего примазываться к сонму представителей интеллектуальнейшей из наций, ассимилянт недорезанный. То есть – необрезанный.

– СонЬя, это Наташа! Наташа, это СонЬя! – чопорно представил Джим дам друг другу.

Лучезарно улыбаясь во всю пасть потрясающих неестественно-ослепительных зубов, Наташа обратилась к Джиму на русском языке, глядя на Соню с искренней любовью:

– И где ты, старый мудозвон, находишь этих малолетних поблядушек со славянскими именами? Опять в Калифорнии? Хотя эта, судя по куртейке, откуда-то из Европы. Неужели полька? Что, сбылась мечта старого идиота?

Такая у Наташи была манера. В Америке дружелюбие, плещущееся во взгляде, – одна из главнейших внешних, «выносных», опций. Не раз из-за этой своей поведенческой особенности – улыбаясь, говорить что ни попадя на родном языке, она вляпывалась по самое «не могу».

Соня поняла, что ребята приготовили им обеим сюрприз.

Старина Джим в ответ на Наташину тираду приветливо улыбнулся. Майкл, зайдясь в истерике, припал губами к ниппелю, делая вид, что надувает бескамерное колесо, не в силах вымолвить ни слова. А в Джоше, верном выдержке предков, лишь лёгкие искорки в глазах подсказывали, что, видимо, он был заранее подготовлен к развитию интриги.

По сценарию должен был последовать Сонин выход.

Еле сдерживая хохот, она ответила Наташе, что «старый мудозвон» тут ни при чём, Соней её пожелал наименовать старший брат – в Кунцево в год 1971-й от рождества Христова, так что это она просто хорошо сохранилась. А «куртейку» приобрела в Германии. И вообще:

– Рада с вами познакомиться!

Эхо от вопля «охуительно!!!», который трижды исторгла не менее обрадованная Наташа, долго ещё разносился над Бруклайном. Находящиеся в радиусе ста метров испытали лёгкую контузию. Она радостно заключила Соню в могучие объятия и трижды облобызала со словами: «Здравствуй, деточка!» После чего отвесила неслабые подзатыльники попытавшимся было ретироваться Майклу и Джошу, ласково по-матерински назвав их «разъебаями». Потом все, наконец, уселись в машину и покинули паркинг гостиницы. Видимо, очень вовремя, потому что вокруг уже начинала увеличиваться плотность охранников на квадратный метр, что-то бормотавших в свои «уоки-токи».

Наташа приехала в звёздно-полосатый рай пятнадцать лет назад.

«Второй Москвы я не вынесу!» – сказала она себе, пожив некоторое время в Нью-Йорке, и переехала в Вашингтон…

«Терпеть не могу деревенщины!» – резюмировала она полгода спустя и перебралась в Лос-Анджелес…

«Страна силиконовых гомункулюсов и диких цветовых сочетаний!» – огласила Наташа приговор и оказалась в Бостоне, где и поселилась окончательно – Бикон-Хилл напоминал ей улочки казанского детства, прошедшего недалеко от той самой пекарни, где задолго до Наташиного появления на свет юные Шаляпин с Пешковым на пару постигали азы трудовой жизни.

Два велферных года она провела в «Beauty and the Beast»[10], и как результат – мозоль на заднице и книга об истории Бостона, первоначальным тиражом в пять тысяч экземпляров, представляющая собой капустный кочан блестящих и остроумных эссе, написанная в строгом соответствии с исторически достоверными фактами. Да и читается легко.

Историки не могли придраться к изложенному, а средний бостонец, содрогающийся при одном упоминании об учебнике истории, Наташины байки глотал как увлекательную беллетристику. За саму рукопись она получила какой-то совсем уж смешной гонорар и небольшой процент с первого, моментально разошедшегося тиража. Вышел дополнительный тираж. Наташин гонорар стал значительно зеленее. Тамошние издатели, в отличие от наших, авторов любят и законодательство уважают, поэтому что такое «левые» допечатки – не понимают. А если и понимают – то боятся. Это по-русски, кириллицей: «Закон что дышло, как повернёшь – так и вышло». Латиницей же: «Dura lex sed lex». Посему – в последующие два года суммарный объём оплаченных автору по растущей вместе с популярностью ставке тиражей перевалил за полмиллиона экземпляров – исправленных, отредактированных и дополненных иллюстрациями. У Наташи начали появляться деньги. После выхода книги, «переведённой» на английский и ирландский в Англии и Ирландии – соответственно, деньги закрепили свои позиции в Наташиной жизни. Так что появление на свет туристического агентства «Америка для американцев» следовало в аккурат логике «продолжения банкета», подкреплённой неплохими чаевыми.

Тут необходимо чувствовать градус иронии Наташиной личности (кстати, как и у Сони, измеряющийся от 40° и выше). «Америка для американцев» – «коренные» потомки закоренелых авантюристов в подавляющей массе своей совершенно не знают историю отчизны. Не верите? Посмотрите «Форрест Гамп». И вообще, они считают, если ты родился в Нью-Джерси, то ни к чему тебе история штата Алабама или Массачусетс. У американцев же не было в детстве игры «Пятьдесят штатов – пятьдесят братьев»! А Наташа же, отыграв в положенное время в «Пятнадцать республик – пятнадцать сестёр», стала доктором исторических наук и профессорствовала в МГУ на кафедре не то очень научного коммунизма, не то соответствующей политэкономии. Но, поскольку степень она получила в достаточно молодом возрасте, у неё случилось «головокружение от успехов» и она написала труд: «Письма Володи Ульянова к Инессе Арманд как предпосылка эротизации высшей партийной школы». Ну, или что-то в этом роде. Естественно, она тут же была ознакомлена с бессмертной гениальной сентенцией «незаменимых у нас нет», немедленно этнически соотнесена с кланом воинствующих земледельцев «жидо-масаев» и выкинута вон из вуза под дружные вопли представителей всех остальных народностей, населявших храм науки: «Жиды, гэть до израильской хаты!» А между тем в её «серпастом-молоткастом» в соответствующей графе было написано: «русская».

На земле обетованной Наташа задержалась недолго. Ровно на срок оформления американской визы. После получения оной, галопом проследовав по Европе с малолетней дочерью под мышкой, она оказалась в стране «больших возможностей».

В общем, нынче Наташина американская книга неприлично размножалась. Соответственно, «неприлично» разбогатев, особенно от продаж в Ирландии (тут надо понимать историю штата Массачусетс), она отказалась от заманчивого предложения преподавать в Бостонском университете. А в Гарвард её не звали. По той же причине, по которой, увы и ах, самый главный «Терминатор» штата Калифорния никогда не станет президентом Соединённых Штатов Америки. У них (опять же в отличие…) не принято переписывать основной закон. Во всяком случае, не слишком часто. Ну, скажем – не под каждого президента.

Итак, туристическое агентство заработало. Была написала ещё одна книга, на сей раз – об истории Америки. Книга, расхватываемая американскими домохозяйками почище нашей метрочитабельной детективщины.

Стоит снять шляпу перед Наташей. Впихнуть в американцев их же собственную историю в виде иронических эссе и при этом не сходить целый год с верхних строчек рейтингов продаж бестселлеров – это круто. И ещё раз снимите перед ней шляпу – написав две книги, она не превратила это в бизнес и со словами… (нет, пожалуй, это будет слишком) покинула своего издателя, который уже подсчитывал свою будущую прибыль после запуска «в серию». Ну, она сказала что-то типа: «Я продукт тонкой ручной работы, а не выпердыш китайского конвейера». Приблизительно. О-о-очень приблизительно.

Наташин бизнес процветал, она катала «этих американских гондонов» вдоль и поперёк «самой великой демократии».

Экскурсии для русских обычно не проводила, каждый случай рассматривая индивидуально, и, как правило, бывшим соотечественникам вламывались такие цены, что… «Халявщики ёбаные! Для них Америка – санаторий или бездонный пенсионный фонд!» В общем, Соня оказалась чуть ли не первой и единственной, наделённой персональным временем и сведениями бесплатно и с удовольствием (родственники не в счёт). Спасибо Джошу.

Ибо, во-первых, Наташа Джоша обожала. Прижимая к себе его великолепную голову, она по-аринорадионовски шептала что-то на манер: «Было б Натке лет пятнадцать, не был Джошка пидораской!» Хорошо, что он ни слова не понимал.

А во-вторых, он не преминул сообщить ей заранее, что СонЬя однозначно не «жид пархатый» и не собирается проституировать, кровососать и всяко прочее бездельничать на просторах прерий в ожидании грин-кард.

Наташина дочь уже давно получила справку о том, что прослушала курс социологии Гарвардского университета, а также пару-тройку действующих дипломов Boston University. Побывала в Москве у отца, которого сама Наташа иначе как «сперматозоидом» не называла. И стала наведываться в дорогую столицу исторической родины регулярно. Каждый раз с исторической родины дочка привозила маме зятя – и немедленно разводилась, пополняя оплот демократии очередным бездельником. Правда, в этом случае бездельники сразу после развода с дочерью попадали под шёлково-кашемировое крыло её матери и жили себе не тужили, добра наживали, да и получали, в конце концов, американское гражданство. Вот и поди разбери, что у нас, у русских, в башке творится.

Тем временем истерика Майкла с Джошем была купирована. И вся компания выдвинулась из славного города Бостона, штат Массачусетс, в не менее славный город Нью-Йорк, штат Нью-Йорк… и немножко Нью-Джерси. Джим рулил. Ехали, минуя бесконечные бостонские биг-дигги. Ехали – кто по делам, кто от нечего делать, кто – цветы полить и просто развеяться. А Соня – так просто в первый раз! И главное – была Наташа – настоящий кладезь знаний об Америке. У неё, заметить мимоходом, была в Нью-Йорке маленькая квартирка на пересечении какой-то Авеню с какой-то Стрит.

Ехали по замечательному «прорезиненному» асфальту трассы Interstate-95 – Бостон – Нью-Йорк мимо подмоско… извините, подбостонского леса, полного белых грибов. Позже Соня собирала их с Наташей и Джимом. Последний, правда, долго упирался. Уговорить мужчину шестидесяти с гаком лет, который всю жизнь искренне полагал, что грибы произрастают в супермаркетах прямо внутри вакуумных упаковок, – это было нечто. (И вообще, этот эпизод, включая непосредственно сбор представителей данного класса пищевой цепочки, заслуживает отдельного описания. И, видимо, даже придётся прибегнуть к жанру драматургии – оно того заслуживает.)

Ехали мимо Йельского университета, в библиотеке которого будущий президент страны Билл Клинтон был сражён наповал небритыми щиколотками, выглядывающими из-под давно не стиранных джинсов будущей первой леди. Наташа обрушила на Соню такое количество имён, связанных с Йелем, что у той слегка закружилась голова.

Ехали мимо гаража, в котором Игорь Сикорский запирал своих безнадёжных акционеров. А деньги в конечном итоге получил от «простого клавишника» Серёги Рахманинова. Тот и не мог тогда подозревать, что молодые забавы друга обеспечат ему безбедную старость у любимого рояля.

Ехали-ехали, пока вся компания не созрела для обочины. Надо сказать, что наших «родных» обочин на той прекрасной дороге почти нет. Есть «карманы» в непрерывных шумо-пыле-защитных ограждениях трассы приблизительно через каждые тридцать миль. Заезжаешь в такой «карман» и получаешь соответствующий развитой стране сервис, включая «обочину».

По «закону бутерброда» всем приспичило до ветру и «обочины», когда до ближайшего съезда оставалось всего ничего – только-только миновали предыдущий. Как водится. Миль через пятнадцать Наташа уже орала такое, что и не выговорить. Да ещё временами и на английском. Оставалось только возрадоваться, что родной язык Джима, чьё ухо было к ней ближе всего, значительно ограничен для употребления наших столь сочных идиом, а английской бранной речью он и сам неплохо владел, тут уж она его ничем эдаким поразить не могла. Наконец, критическое расстояние было преодолено – заправились, оправились и отправились дальше, прикупив разнообразной «макдосятины». Все отведали понемногу. Кроме Джоша – он такое не ел. А Наташа съела такое количество «резиновых» бутербродов, что качество её здоровья вызывало зависть и восхищение. Кстати, поглощение съестного ни в коей мере не мешало Наташе продолжать повествование.

К четырём пополудни в Соню влилось безумное количество информации о Бостоне, Нью-Йорке и Америке вообще. Впору было завыть, если бы… рассказчиком была не Наташа. Она была гениальным словоплётом, не лишённым к тому же таланта драматической актрисы. Её жестикуляция была изящна и всегда к месту. Её интонации завораживали. Обширность её знаний давала ей право не замолкать ни на минуту в течение нескольких часов. А Соня, пожалуй, впервые за всю свою собственную болтливую жизнь слушала, а не ждала своей очереди заговорить.

Джим был законопослушным водителем. Он на генетическом уровне не воспринимал никаких аргументов в пользу увеличения скорости движения. Наташа периодически с разной степенью интенсивности вероломно пыталась заставить его изменить правилам, ибо по её родному – русскому «биологическому» времени – они должны были добраться до Нью-Йорка ещё пару часов назад. Но всё было тщетно. Что же касается самой Наташи – ей уже давно отказали в услугах все страховые компании за «вождение повышенного риска».

Однако доехали.

Въезд в город «бабы с факелом» напомнил Соне попытку прорваться с Минского шоссе на МКАД в девять утра понедельника. Окраины города не поражали воображение архитектурными решениями, мало чем отличаясь от своих собратьев-мегаполисов по всему миру. «Созидалище»-то везде одно и то же – белое, чёрное, жёлтое – не суть важно.

До Манхэттена добрались без особых проблем – суббота. Джош и Майкл вышли в районе Верхнего Ист-Сайда. Джош отправился по делам, а Майкл потопал в «яппи-лэнд» навестить приятеля. Договорились созвониться ближе к вечеру.

Джим остался с дамами. В качестве водителя. И начались хаотичные метания «на троих» по чудесному острову Манхэттен и прочим районам Нью-Йорка. Ибо в дежурной фляжке у разновозрастных девушек Сони и Наташи «с собой было». А иными пристрастиями, как-то чуть было не помешавшими Джону Леннону поселиться в городе Большого Яблока, никто не страдал.

Не верьте студентам-двоечникам и журналистам-желторотикам, которые пишут в своих блогах и очерках, что остров Манхэттен был куплен за бутылку виски! Будущий «центр управления полётами» мировой экономики был продан отнюдь не дёшево. По тем временам, конечно. Остаётся только сожалеть об уровне инфляции – нынче ружья и тёплые одеяла исключены из списка твёрдых валют. На них теперь не то что остров – шесть соток в садовом товариществе очень дальнего Подмосковья не приобретёшь. Хотя в глубинах бескрайней Родины, думается, – всё ещё возможно.

Конечно, они подъехали к «быку с яйцами», где в Сонечкину голову было привнесено столько сведений об индейцах, бизонах и белых переселенцах, что потребовалось перекурить.

Убийство индейцев было запрещено законом. А вот уничтожать бизонов никто не запрещал. Индейцы ели бизонов, одевались в бизонов, делали из них мебель и всякие прочие предметы домашнего обихода. Нет бизонов – нет индейцев. Так и косили «белые братья» великолепных животных, пока практически всё поголовье не уничтожили – со всеми вытекающими для коренного населения последствиями. А это постараться надо было. В общем, когда опомнились – включили убийство бизона в список уголовно наказуемых деяний. Несколько запоздало. А индейцы-то глупые, перед тем как убить одного-единственного бизона всем племенем, в ноги своим богам бухались и разрешения просили. А они-то, боги, ещё и не всегда эту лицензию выдавали. Бизона, при наличии лишь лассо и лошади, не так легко убить – резвый очень и сильный. Так что тарелки, ложки и сёдла прежние владельцы этих земель делали из далеко не элитарных особей. То есть естественный отбор производился естественным же для него образом. Но пришли «старшие братья по разуму» с огнестрельным оружием. И воплотили в жизнь «божественную» теорию сотворения мира, одобренную отечественной современной политизированной поповской верхушкой, напрочь потопив ветхий «Бигль» старины Дарвина. Бог – крепкий мужик. Поит Дарвина валерьянкой, присовокупляя Соломонову тезу: «И это пройдёт».

Затем компания посетила зелёный памятник старику Сентенцию-Кибуцию aka Конфуций, где Соне сообщили всю историю китайской Америки. Наташа мимоходом отметила, что нью-йоркский Конфуций – эстетически самый Конфуций всея Соединённо-Штатных чайна-таунов. Прочие же изваятельные подобия (где уж какие есть) похожи на подмосковных пенсионеров-огородников времён «великой советской шестисоточной культурной революции».

Друзей мотало по городу от одной достопримечательности к другой, и Соню уже начинало слегка подташнивать. От загазованности Нью-Йорка, информационного шока и регулярного курения на пустой желудок.

Перекусить приземлились в кафе Трамп-Тауэра (бедная кредитка Джима!). Наташа, как обычно, умудрялась жевать и говорить одновременно. А Джим – может, у него кружилась голова от обилия незнакомой речи? Или, в силу возраста и поглощённого количества кофе, струящийся по стенам «цитадели Трампа» водопад провоцировал чисто физиологические реакции его организма? Только он несколько раз, с извинениями, отходил. Наташа, лучезарно улыбаясь, каждый раз комментировала вслух: «Старый ссыкун». Смеяться у Сони уже не было сил, а осаживать Наташу – не имело смысла. У девушки в ушах шумело, перед глазами стояла пелена.

Соня сказала, что ни Линкольн-центр, ни Метрополитен-опера, ни Центральный парк, не говоря уже о Бэттери-Парк и статуе Свободы, ей сегодня не сдюжить. Но Наташа не сдалась без боя и всё-таки потащила всех ещё в Эмпайр-Стейт-Билдинг и к небоскрёбу «Утюг», рассказывая по дороге о застройке Нью-Йорка. Среди прочих перлов была так хорошо знакомая любому соотечественнику – очевидцу периода «великого строительного бума» история о появлении безобразных наружных металлических пожарных лестниц, очень способствующих квартирным кражам. Кто-то там из местных воротил владел сталепрокатным производством. И владел весьма успешно. Ибо к определённому моменту накатал такое немыслимое количество этого самого проката, что вопрос сбыта затмил собой все производственные проблемы, вместе взятые. Тогда-то и был откушен такой лакомый кусочек, как «святая святых» маркетинговых операций по всему миру – «госзаказ». За нечеловеческий откат тогдашний мэр Нью-Йорка вдруг резко окрылился идеей «борьбы с огнём», обязав всех застройщиков и домовладельцев обзавестись уродующими строения аксессуарами. Откат есть откат. Уплочено? Извольте! Только этой трагедии уже больше ста лет. Это в России подобное развернулось нынче во всей своей красе.

Всем известной рассказкой про мост, где «слонов водили», конечно, никого не удивишь. Однако вот он – мелькает перед Сониными глазами за стеклом машины. Коротко: один кореш – циркач – спасал другого кореша – инженера. Того угораздило построить первый безопорный мост. Мост был замечательный, но PR-кампания вовсе отсутствовала. А посему неуговорённый пипл «это кушать не хотел». То есть – по мосту ходить попросту отказывался, мотивируя своё неандертальское поведение немотивированными опасениями жуткой форс-мажорной смерти под обломками отсутствующих опор.

Циркач отправил своих бесстрашных слонов танцевать лезгинку посреди моста. Вот это пипл любит! BTL-акция удалась на славу. Соответственно, ни циркач, ни инженер внакладе не остались.

Следующим по маршруту был Южный порт. Но после Сониных воплей: «Хватит!!!» – Наташа согласилась закончить на сегодня, ограничив свою кипучую деятельность неожиданно сентиментальным комментарием: «Южной улицы порт – шумный Нижний Манхэттен… Вот, забрёл невзначай в свой денёк выходной. И стою у причала с бумажным пакетом – Никому здесь не нужный, чужой, неродной…»[11].

– Чьё это? – спросила Соня.

– А хуй его знает. Мне нравится… – тихо и грустно ответила Наталья.

И, тем не менее, – Южный морской порт. А после него ещё – поднажав на Сонин кондовый патриотизм – крошечный миниатюрный музейчик, в котором количество яиц Фаберже, пепельниц, мундштуков и уникальных фотоальбомов, принадлежавшее последней семье Романовых, зашкаливало за все разумные пределы законов организации пространства в столь малом помещении. Нынешняя экспозиция в крымском имении императорской семьи, больше известном Сониным ровесникам как место сходки Сталина, Черчилля и Рузвельта, отдыхает. А отдыхает она, потому как всё богатство миниатюрного музея в Нью-Йорке, напоминающего лавку старьёвщика, личный друг дедушки Ленина товарищ Хаммер, торговавший с молодой советской властью вроде как одними карандашами и перьями, аккуратно переместил из страны «юных откатов» в более надёжное – с его точки зрения – место.

От праведной ярости Соня даже слегка взбодрилась. Наташа успокоила её, сообщив, что ещё большее количество подобных вещиц разбросано по миру в частных коллекциях, где их холят и лелеют. И что не стоит переживать по поводу «круговорота дерьма в природе», потому что там, где мы все в итоге пребудем, не будет «ни роз, ни пепельниц, ни книг». После чего всё-таки затащила всех в Центральный парк «покататься на лошадке».

Джим уже еле переставлял ноги. На его лице отражалась вся скорбь ирландских и польских предков, возмущённых хаотичным метанием без всякой видимой системы в немыслимых пробках.

В завершение дня они ещё посетили The September 11^th Fund – огромную дыру-котлован имени взрыва Twins’ов, где Джим вполне искренне, как показалось Соне, промокнул глаза, а Наташа разразилась гневной тирадой, причём не в адрес террористов.

Когда случилась трагедия в Нью-Йорке, она возила группу своих нынешних сограждан на Большой каньон. Ей позвонил один из бывших зятьков, проживающий в нью-йоркской квартире, и, сообщив о случившемся, сказал, что не может дозвониться Лене (так зовут Наташину дочь), которая на момент взрыва находилась неподалёку от Торгового центра. Наташа, естественно, бросив осматривающих красоты туристов, принялась дозваниваться дочери, чем вызвала возмущение заплативших за экскурсию американцев. Она не обращала на них внимания, пока не выяснилось, что с Леной всё в порядке. Зато потом сразу – без перехода – Наташа обрушила на «группу товарищей» гневную речь – обличающую, конечно, терроризм в целом, но и не менее потрепавшую самих туристов, для сердец которых «сраные доллары» ближе человеческой трагедии. В ответ сограждане потребовали продолжения прерванной экскурсии, посоветовали политику оставить политикам и отправились «нюхать цветочки». Никого из группы в тот момент Нью-Йорк особо не волновал.

– Может, оно и правильно? – печально резюмировала Наташа, обматерив на чём свет стоит ни в чём не повинную огромную яму и полисмена в пыльных ботинках.

Едва удерживая руль, полуживой Джим довёз всех до своей квартирки на Гринвич-Вилледж. Созвонились с Джошем и Майклом. Те пообещали вскоре подтянуться. Наташа сказала, что, отужинав, отбудет проведать очередного бывшего зятя. Соня сходила в душ. Джим заказал ужин в китайском ресторане и, хочется надеяться, всё-таки полил цветы.

Ужин Соня обильно сдобрила спиртным. На неё начали наваливаться невероятная усталость и тоска. Даже присутствие Джоша не радовало. Огромный город давил на живое воображение. Подумать только – за окнами этой уютной гостиной – население плотностью более восьми тысяч человек на квадратный километр. Соня начала испытывать душевную клаустрофобию. Захотелось родного, спокойного, бескрайне-деревенского. После очередного стакана нахлынули сантименты и безумная любовь, благодарность, нежность и… жалость к Наташе.

Соня взгромоздилась с ногами на диван и, по-детски кривляясь, но от всей души, продекламировала ей стишок, невесть откуда всплывший в её хмельной памяти. После чего рухнула «где стояла», и последний всплеск нетрезвого сознания зафиксировал озвученную картинку – рыдающая Наташа укрывает её пледом и нежно шепчет: «Охуительно… охуительно…»

Спала Соня беспокойно.

Ей снились бизоны, расписывающие Линкольн-центр в манере соцреализма. Конфуций, сигающий с крыши Эмпайр-Стейт-Билдинг, потому что его «за графу не пустили пятую» преподавать философию в Гарвардском университете. Москва, стоящая на Гудзоне. Бородинская битва на Аппалачском плато. И один высокий, красивый татаро-монгольский индеец с бирюзовыми глазами и великолепной фигурой, в джинсах и гусарском ментике. Он отечески-заботливо качал головой и выговаривал: «Когда же ты научишься пить по-человечески?!»

P.S.

Соня была очень удивлена на следующий день, узрев внутреннее оформление Линкольн-центра, похожее на клуб колхоза-миллионера времён «расцвета застоя».

P.P.S.

• Скоро, скоро холод зимний
• Рощу, поле посетит;
• Огонёк в лачужке дымной
• Скоро ярко заблестит;
• Не увижу я прелестной
• И, как чижик в клетке тесной,
• Дома буду горевать
• И Наташу вспоминать.

Отрывок стихотворения некоего А. Пушкина, сохранившийся в файловых библиотеках.Хроники XXI века

Глава пятая

Байкал, расизм и Брюс Уиллис

• Лучшее, что есть в этом человеке, – это его собака.
• Если бы только люди могли любить,
• как собаки, мир стал бы раем.

Фольклор.Хроники XXI века

«Боже, какой позор!» – думала Соня, сдавая бейджик визитёра на проходной Бостонской телестудии улыбчивому охраннику. Уши её горели, щёки пылали. «Не быть тебе телезвездой! Не парить в верхних строках рейтингов!» – ехидничал внутренний голос. Такого фиаско она не терпела уже очень давно. Последний раз – в ясельной группе детского сада. Гордость не позволила поставить в известность воспитательницу о том, что Соня навалила в штаны. И маленькая Сонечка молилась, молилась… уже не помня кому… наверное, дедушке Ленину, чтобы за ней пришёл папа или старший брат! Но её молитвы не были услышаны – пришла мама. И, разумеется, устроила громогласный скандал из-за «горошины под матрасом». Принцесса была опозорена. Публично.

Однако…

«Срочно купить литровую бутылку водки. Выпить её залпом. Убить Марка. Убивать изощрённо – он должен мучиться. Утопиться в океане… Предварительно сделав харакири «розочкой».

Вероятно, Соня обладала ярко выраженными способностями к передаче мыслей – потому что ни на секунду не затыкавшийся последнюю четверть часа Марк вдруг снова впал в молчание. Правда, не в каталептическое, как в студии. Сейчас, видимо, он почувствовал, что «…его будут бить. И может быть, даже ногами»[12]. Поэтому онемел. На целую минуту. Соне она показалась вечностью. Но хрупкое равновесие всё же было нарушено – до слуха донеслось его жалобное: «It’s mean…» – и она с воплями: «А-а-а-а-а-а!!!» и чего-то ещё нечленораздельно-оскорбительного в адрес его матери, которая Сонечку ещё вчера достала, начала сумкой колотить «ицмина» по его «майнду».

Пущей дикарской радости добавляли металлические бляхи, которыми была увешана Сонина торба в стиле «милитари».

Хорошо, что Марк удержался на ногах. Если бы он упал, Соня добила бы его отнюдь не декоративными солдатскими ботинками на грубой подошве. И потом за долгие безмятежные тюремные вечера изучила бы, наконец, английский язык в должном объёме. Возможно, даже переплюнула бы Шекспира по многообразию лексики. Тюрьмы в Штатах оборудованы спортзалами. Рацион питания правильный. Похудела бы и подкачалась. За убийство срок, надо полагать, немалый.

А всё так славно начиналось…

* * *

Накануне Джош сообщил Соне, что сегодня в полдень она должна стоять у входа в Бостонский телецентр, потому что участвует в передаче «штатного» телевидения (что-то на манер «республиканского»).

Ах, этот неподражаемый великолепный Джош! Если он говорит вам, что делать, вы готовы немедленно туда идти. Как будто это – именно то, единственное, зачем вы родились на свет. Соня лично имела честь быть знакома ещё только с одним подобным представителем рода человеческого. Она с таким экземпляром жила. И если он говорил: «Завари мне, пожалуйста, чаю», – Соня понимала, что именно в этом её – реинкарнированного существа – предназначение.

Передача выходила в эфирное время «домохозяек» и по формату напоминала «интервью с интересными людьми».

«Это что же – я завтра с бухты-барахты должна на целых полчаса прямого эфира с перерывом на рекламу стать «интересным человеком» для тех жителей штата Массачусетс, которым в это время дня больше нечего делать, кроме как смотреть телевизор?!»

В Сонином организме началась вегетативная буря, именуемая в простонародье «медвежьей болезнью».

Не дав времени до конца осмыслить, чего конкретно Соне следует опасаться, Джош, как ни в чём не бывало, сообщил, что ещё будут задавать вопросы. И не заранее подготовленные редакторами с Сониными, ими же исправленными, ответами. А по телефону! В прямом эфире!!!

Единственное, о чём Соня в тот момент мечтала, – нуль-транспортироваться в Антарктиду к добродушным пингвинам, не владеющим никакими языками. Но, не имея для этого достаточно сил, её дух транспортировал слегка обмякшее тело в «два нуля».

Умывшись и отдышавшись, она вышла с намерением сказать Джошу твёрдое «нет!». Но, увидев этого «настоящего индейца», поняла, что не может сартикулировать созвучное на всех языках короткое отрицание.

Джош продолжил информировать: передача будет посвящена вопросам инфекций, передаваемых половым путём и через кровь; звонить будут в основном гомосексуалисты обоих полов, беременные, пенсионеры и прочая доброжелательная публика. Звонки отслеживаются операторами и предварительно корректируются редакторами, хотя Соня, конечно, должна быть готова к некоторому количеству каверзных вопросов о «стране белых медведей», гомофобии, пенсионеромании и беременнофилии. Тут же заверил, что атмосфера в студии царит самая радушная, что ведущий передачи – его друг (интересно, хоть кто-то в этом городе не был другом Джоша?) и что он сам не раз принимал участие в этом милом дневном эфире и всегда всё было просто великолепно. И почти уже успокоив, в конце заявил, что сам прийти не сможет…

«Опаньки! А как же?.. Да я же!.. Но ведь…» – кричало из глубины Сониного сознания. Вслух она ничего не могла произнести. Ноги неуверенно дрожали.

Немного остыв, она поняла, что страх и паника связаны отнюдь не с отсутствием Джоша, не с боязнью софитов, камеры и прямого эфира как такового – пару раз на родине ей приходилось принимать участие в подобных телепередачах. Так те хоть шли в записи! Но вот что тревожило её более всего – так это то, что она не владела английским в должном для прямого эфира объёме! По крайней мере – она так считала. Одно дело – доброжелательные прохожие или продавцы. Милый персонал MGH и до осадка приторные в своей доброжелательности сотрудники Brigham&Women Hospital и Harvard Medical School, не говоря уже о поголовно русифицированном люде Sant Elizabeth госпиталя. Эти были готовы слушать любые «твоя-моя-не понимай» и бесконечные «рипит плиз слоули». Но тут-то совсем другое дело – прямой эфир!!!

«М-да… Так какого хрена я тогда по поводу отсутствия Джоша распереживалась? Чем он-то мне может помочь – не у него же английский второй язык! Да и русский – не первый!»

Кстати, ещё ни разу не упоминалось, что Соня страдала ярко выраженным топографическим идиотизмом.

Однажды она заплутала, пытаясь дойти пешком от MGH до Бруклайна. Напрямую там – рукой подать – кварталов десять-двенадцать, а на метро – вокруг почти всего города. Джош ей даже карту нарисовал, но она её (естественно!) к концу рабочего дня потеряла.

Вечерок был тих и свеж. И понадеявшись хотя бы на воспоминания о топографии, Соня всё-таки отправилась пешком. И буквально через пару кварталов потерялась. Где-то в магазинчик заглянула, где – пейзажем полюбовалась, где просто – на другую сторону улицы перешла, на скамейке посидела – и всё. Этого оказалось достаточно. Повернула обратно к госпиталю – не тут-то было – заблудилась окончательно. На её вопли, обращённые к прохожим: «How do I get to…» – откликнулось немало добрых самаритян. Они все Соню внимательно слушали, доброжелательно размахивали руками в разных направлениях и даже рисовали всякие схемы с использованием подручных материалов. Вслушиваясь и вглядываясь в бесконечные GPS-версии, Соня бубнила только одно – чтобы они говорили ме-едленнее и «по-о-че-ре-ди!!!». В итоге всё закончилось, конечно, хорошо – смешливая рыжая толстушка подвезла её туда, куда надо, хотя самой ей и было совсем в другую сторону.

Оказывается, пока страхи путались с воспоминаниями в Сониной голове, она успела выключиться на несколько секунд из окружающей действительности в виде Джоша. Тот, заметив это, уже щёлкал пальцами у неё перед носом. Соня вернулась, но, видимо, забыла переключить регистр Ctrl-Shift’ом. Можно представить её удивление, когда она вдруг, включившись, обнаружила перед собой Джоша, говорящего на каком-то совершенно незнакомом языке. Так певуче! «Са-а-ам-си-и-инг-э-э-элсссс» – насвистывал соловьём – только на замедленной прокрутке записи – Сонин красивый друг. Так ей, по крайней мере, показалось. Подумалось: «Может, это индейский диалект, трепетно хранимый в семье со времён прапрадедушки?» Но Джош пощёлкал пальцами ещё раз, прикоснулся ладонью к Сониному лбу и указал на мембрану фонендоскопа – приём, к которому обычно прибегают педиатры, чтобы привлечь внимание несмышлёных карапузов. Регистр, наконец, переключился. «Вот ужас-то! Совершенно забываю английский, когда нервничаю», – сообразила Соня и тут же сообщила об этом своём открытии Джошу. Разумеется, на понятном ему языке, полминуты назад казавшемся ей наречием майя.

Обидно. Ведь к третьей неделе стажировки у Сони уже проскакивали мысли и сны на языке этой прекрасной, в общем-то, страны. Но стоило понервничать – заблудиться, там, или угроза прямого эфира, – как эта простая и доступная речь превращалась в бессмысленную абракадабру. К слову сказать, в индивидуально организованной тишине Соня с удовольствием читала Марка Твена, О. Генри и Джека Лондона в оригинале, и это не вызывало у неё ни малейшего дискомфорта. Даже напротив.

Джош, мгновенно оценив ситуацию после Сониной реплики, сделал губами эдакое «пфу-у!», что, вероятно, означало: «Как ты можешь так плохо обо мне думать?!» – вручил визитку некоего Марка и со словами «тебе положен переводчик» ретировался, оставив Соню наедине с мыслями о собственном ничтожестве.

Перекур в обществе англоговорящего Джима отчасти вернул ей веру в себя, и она, ничтоже сумняшеся, решила брать быка за рога и сразу отправилась звонить этому самому Марку-переводчику, стараясь не думать о его до боли «родной» на слух фамилии, оканчивающейся, разумеется, не на «-ов» и не на «-ин», а очень даже на «-ский».

Времени оставалось всего ничего – сегодняшний вечер и завтрашнее утро.

– Аллё! Хто там уже?! Гаварите! – ударила Соне в ухо телефонная трубка фрикативным одесско-привозным «гэ». Языковые регистры переключились, но с заметным опозданием.

– Hello! May I…

– ШО?!

– Извините. Это я себе… Здравствуйте, могу я поговорить с Марком?

В недрах трубки раздался типичный громогласный вопль одесских двориков:

– Марик! Тебя какая-то жэнщына до телефона! Гаварит по-русски. Хто это?!

– Да не знаю я, ма, не ори!.. Ye-еs? – «Марик» добрался «до телефона» и включил всю отмеренную ему Создателем вежливость.

– Здравствуйте! Меня зовут Соня. Мне дали ваш номер и должны были предупредить о звонке. Я по поводу завтрашней телепередачи.

– Да-да, конечно! – радостно возопил «Марик».

– Я хотела бы встретиться с вами сегодня, познакомиться, обсудить возможные нюансы тематики. Где и когда вам удобно? – Если честно, то Соня типично по-женски надеялась, что в ответ её спросят, где и когда именно ей удобно, и уже прикинула в уме ресторанчик буквально напротив госпиталя, где тепло, светло и цены не кусают – последний оплот Тайной Лиги Курильщиков в районе.

– Вы знаете, приезжайте ко мне. В домашней обстановке оно всегда уютнее, тем более с бывшей соотечественницей… – вкрадчиво разрушила Сонины планы телефонная трубка и назвала адрес какого-то совершенно зачуханного пригорода, который Соня и понятия не имела, где находится. Но «назвался груздём» – соответственно, полезай в такси, растрачивай деньги, отложенные на ресторацию, и будь готов!

Внутренний голос ехидненько обозвал Соню идиоткой, а здравый смысл – будь он неладен – отправил ловить такси.

Представьте, что вы – в баре на Таганке пьёте текилу, а вас на пару слов приглашают в Одинцово. Или вы стоите напротив уютного кафе на Дерибасовской, а вас приторно заманивают в город-порт Южный на часок.

Таксист был очарователен. Вернее – очаровательна. Чёрная женщина лет сорока, может, тридцати. Сложно определить, поскольку плоти в ней было килограммов сто двадцать. Не меньше. Она была необычайно вертлява, абсолютно не знала Бостон, не говоря уже о предместьях, и ещё… она говорила исключительно на испанском, из всего многообразия лексики которого Соне было известно только слово «corazon»[13]…

Похоже, день окончательно не заладился.

Кое-как объясняясь на языке жестов и останавливаясь чуть ли не у каждого прохожего, они, наконец, добрались по указанному адресу. Сумма вышла круглее, чем Соня собиралась «прокутить» в ресторане. Что-то невнятно-казённое скребло по этому поводу в душе…

Люди, будьте бдительны – всегда верьте своей интуиции!

У слегка обшарпанного, но вполне приличного домика стояла madame, подобную которой Соня видела последний раз во дворе дома на проспекте Мира, угол Чкалова, лет семнадцать назад в Одессе. У неё был типичный подозрительно-прищуренный взгляд и щёгольские кадетские усики. «Мама, жарьте рыбу!» – «Так ведь нет…» – «Мама, жарьте! Рыба будет!»

Испаноговорящая афроамериканка, получив причитающееся плюс чаевые, выскочила из машины и игриво продефилировала к Сониной дверце, намереваясь галантно её открыть. (Видимо, в ответ на Сонины мучения по дороге сюда.) Зрелище было достойно кисти Рубенса, если учесть, что на таксистке был короткий топик и джинсы-стрейч. Но не успела она обогнуть машину, как вдруг из палисадника раздался истошный вой, вызвавший у Сони аллюзии с Шерлоком Холмсом, и оттуда вылетела великолепная немецкая овчарка. Сто двадцать килограммов оказались неплохо натренированы – надо отдать должное быстроте реакции – водитель молнией влетела в заднюю дверь. Пёс уже заходился хрипом, мечась под окнами такси, когда наконец из дома выкатился невысокий, плотный, запыхавшийся человечек, орущий: «Байкал! Байкал! Ко мне!» Усики у него были минимум капитанские, но, очевидно, фамильные. А не проронившая за всё это время ни звука madame в возрасте – явно была его мамой.

Русские вопли смешались с испанскими. Собака была утихомирена. Шофериня, выйдя из машины, демонстративно записала название улицы и номер дома, при этом шумно и весело ругаясь. Марк (это был именно он), брызгая слюной, огрызался в ответ. Соня, выйдя из машины, тихонько закурила в сторонке в ожидании окончания концерта. Но тут ожили кадетские усики. Они задрожали, разъехались, и из-под них завизжало:

– Курить в радиусе пятидесяти метров от нашего дома запрещено! Мы подадим на вас в суд!

– Мама, это ко мне по делу, – неожиданно спокойно сказал «Марик».

– Здравствуйте, я – Соня, – мексиканская королевишна, отъезжая, нешуточно газанула, и Сонины слова потонули в облаке дыма.

– Марк, – наконец представился колобок, протянув руку.

– Соня, – в который раз произнесла Соня своё имя, пожав его потную ладонь.

– Нет, вы представляете?! Понаехали тут, латиносы вонючие! Надеюсь, она не подаст на меня в суд из-за собаки! Впрочем, я вчиню ей ответный иск! И владельцу таксопарка заодно.

– Простите, Марк, но мне кажется, именно ваш пёс бросился на ни в чём не повинную девушку, или я ошибаюсь?

– Ха! – победоносно хмыкнул собеседник. – Лично я видел, что она проникла на мою частную территорию. Да, ма? А вы будете свидетельствовать.

– Простите, вынуждена вас предупредить, что с детства приучена говорить только правду и ничего, кроме правды. За редким исключением. Но сей инцидент – не тот случай.

«Господи Иисусе, кого мне подсунул Джош?! Хорошее начало хорошего знакомства, ничего не скажешь…»

– Кроме того, ваша собака могла кинуться и на меня, окажись я на улице первой. Потом, я всё ещё курю неподалёку от эпицентра ваших частных владений и, честно говоря, понятия не имею, куда деть окурок. А ваша, по всей вероятности, мама, – кивнула Соня на изваяние у дорожки, – уже тоже готова подать на меня в суд, – девушка пыталась сохранить любезность и не повышать градус иронии до сарказма.

– Мама шутит! – расплылся в слащавости Марк и крикнул в сторону старушки: – Правда, ма? – Затем снова обратился к Соне: – На вас Байкал никогда бы не бросился. Он, в сущности, милейшее беззлобное существо. Он и эту бочку сала кусать бы не стал, хотя стоило бы! – Тут Марк, отнюдь не поражавший изяществом форм, доверительно понизил голос: – Он её просто испугался. Чёрных ненавидит. Это очень интересная история. Пройдёмте в дом, я вам расскажу.

– Бычок! – напомнила Соня, всё ещё держа в руках подотлевший фильтр от сигареты.

– А, ерунда! Давайте сюда, – радетель за закон и порядок выхватил окурок у неё из пальцев и швырнул на мостовую.