Полтора кролика (сборник) Носов Сергей

– Меня нет. Мы вместе.

– Выйдите в коридор.

Глеб вышел.

На журнальном столике лежали всевозможные памятки – брошюрки, листовки, книжицы-раскладки. Крысы, бешенство, туберкулез… Глеб выбрал страшилку про клещевой энцефалит и стал читать от нечего делать. Приятного мало. Воспаление мозга. Возможность фатального исхода. Кома. Инвалидность. А есть еще клещевой боррелиоз, вызываемый не вирусами, а какими-то особыми спирохетами, передающимися теми же клещами.

Минут через пять вышла Ксюша, вид у нее был удрученный.

– Ну как? – спросил Глеб.

– Записали в журнал – где и когда меня укусили.

– А что клещ? Не берут? – он увидел знакомую баночку в ее руке.

– Только завтра, – сказала Ксюша. – Похоже, мы не успеем на вечерний автобус.

– Я ж тебе говорил, надо было завтра приехать.

– Ну я не знаю, – сказала Ксюша нараспев. – Придется в гостинице ночевать.

Из кабинета вышла в белом халате.

– Вы кого привезли? – обратилась она к Глебу. – Он же не живой!

– Даже очень живой, – сказал Глеб, покосившись на баночку (интуиция ему подсказывала не принимать никаких упреков).

– Где живой? Вы его уморили.

– Полуживой, – сказала Ксюша. – Вон – шевельнулся!

– Не живых не принимают, – сказала доктор. – Это в Москве можно по фрагментам мертвого. А мы не Москва. – Она обратилась к Глебу: – Завтра покажете вирусологу. Сегодня лаборатория все равно закрыта. А завтра откроют с утра. Поместите его в холодильник, но только не в морозилку. Может, и доживет.

– А чем кормить надо? – спросила Ксюша.

Доктор посмотрела на нее, как на идиотку.

– Идемте, укушенная, вам укол сделают. Профилактический.

Увела в другой кабинет.

Согласно бейджику девушку звали Рогачева Юля.

– Мы хотим переночевать. И нам обязательно нужен холодильник.

– Нет проблем, – ответила Юля. – Все номера с холодильниками. Ваши паспорта, пожалуйста.

Она полистала один, потом другой.

– Извините, но у вас нет печати.

– И что?

– Я не могу вас разместить, если у вас нет печати.

– Как это? – не понял Глеб. – На каком еще основании? Печать – дело добровольное. Вы нас обязаны разместить.

– К сожалению, у меня указание без печати мест не давать.

– Да это же противозаконно!

– У нас тут свои начальники, а противозаконно или нет, я не буду спорить. У меня приказ – не пускать без печати. Что вам мешает получить печать?

– Что нам мешает? Мы из другого города, мы отдыхаем в лесу. Кто нам поставит печать?

– Вы не хотите каяться? Вы отказисты?

– У нас нет открепительных талонов!

– Ой, ерунда какая! Идите в пэпэ – откаятесь и вам поставят печать. Это же рядом, на той стороне площади.

– Подождите, вы не понимаете, без открепительных талонов нам на вашем участке никто не разрешит откаяться.

– Да я что, не знаю? Вы не первые. Сегодня уже человек пятнадцать приехало, и ни у кого открепилок не было. И все получили в паспорт печать. Никто не жалуется.

– Ничего себе порядки, – изумилась Ксюша.

– Это они для отчетности, – догадался Глеб. – Процент нагоняют.

– Я бы вас разместила, но это не в моей власти. А пункты работают до восьми.

– Хорошо, мы попробуем. Но пока мы будем каяться, не могли бы вы это подержать в холодильнике? – спросила Ксюша.

– Что такое? – насторожилась Юля.

– Ну, это… как бы вам объяснить… короче, мы биологи… изучаем различных… – она сдержалась и не сказала «вредителей», – представителей… короче, это хранить в холодильнике надо…

– Я не могу.

– Почему?

– Получите печать, это минутное дело, и поставите сами в свой холодильник.

– Мы теряем время, а он… оно… оно может умереть. Вам что, трудно? Оно есть не просит.

– Я не знаю, что это такое… Мне нельзя. Нам вообще брать вещи на хранение запрещено…

– Это не вещь.

– Тем более… Те м более сегодня…

– Слушайте, – вмешался Глеб. – Вот вам за аренду холодильника. За полчаса. Мы придем и переставим в свой.

– А вы точно придете?

– Нам надо где-то жить – как мы можем не прийти?

– А если вы все-таки не придете, что мне делать с этим?

– Мы придем, и вы ничего не делайте – до нас. Поставьте и забудьте.

– Ну я, конечно, поставлю… хотя…

Когда вышли из гостиницы, Глеб спросил:

– Может, объяснишь, зачем ты изобрела биологов? Была необходимость?

– Конечно. Иначе бы она не поверила!

– Так она и не поверила! Хуже того, ты ее напугала. Сегодня и без нас террористов боятся. А тут мы, неизвестно с чем. А вдруг это оружие бактериологическое!

– Что-то у меня голова немного кружится… Почему ты сегодня так нехорошо о людях думаешь?

Ксюша и Глеб пересекли площадь. В здании школы размещался ПП, о чем извещала табличка «Пункт Покаяния № 4 г. Первомайска».

Прошли в актовый зал. Члены комиссии за столами сидели, на каждом столе указатели с названиями улиц и номеров домов – все как на избирательном участке, когда выбирают. Только не было урн для бюллетеней. Бюллетеней тоже не было – на столах лежали покаянные листы.

Основная масса жителей микрорайона уже, несомненно, покаялась, – кроме Глеба, Ксюши и одной старушки, дремавшей за столиком над покаянным листом, кающихся больше не было.

Глеб сразу направился к председателю комиссии:

– Здравствуйте. Мы хотим покаяться, но у нас нет открепительных талонов.

– Без открепительных талонов, строго говоря, не положено.

– Мы и сами знаем, что не положено, но нас не пускают в гостиницу.

– Вообще-то каются по зову сердца, а не по соображениям выгоды.

– Мы именно по зову сердца. Просто мы проводим отпуск в лесу. Мы специально приехали подписать листы, подпишем – и завтра обратно.

– Паспорта есть?

– А как же?

– Хорошо. Главное, чтобы был документ. А он в любом случае будет учтен. Это ж не выборы, в конце концов, мы не бюрократы. Вы правильно поступили, что приехали. Я вам разрешаю покаяться. Вон столик для приезжих. Пожалуйста, исполните ваш гражданский долг.

Ксюша и Глеб подошли к нужному столику. Член участковой покаянной комиссии встретил их доброжелательным приветливым взглядом; он предложил им присесть. Ксюша и Глеб отдали свои паспорта и получили по одному покаянному листу. Текст составлен был в самых общих чертах: преступления большевизма, сталинизм и ГУЛАГ, но можно было по желанию вписать что-нибудь от себя в специально оставленные графы. Чтобы не было затруднений, на этот случай предлагался рекомендательный список тем. Глеб его не стал смотреть и сразу же подписал покаянный лист с типовым текстом, а Ксюша обратилась к дополнительному списку.

– Наверное, все Ивана Грозного вписывают?

– Ну, зачем же все. Кто что.

– А правда это все в музей пойдет?

– Да, все подписанные листы будут храниться в Москве, во Всероссийском архиве Всенародного Покаяния, при нем будет музей. Только что в новостях показывали.

– Ксюша, подписывай и пойдем, – сказал Глеб.

– Просто у вас тут до Ивана Грозного нет ничего. Можно подумать, история с Ивана Грозного начинается.

– Это рекомендательный список. А я не историк, – сказал член комиссии.

– Хочу вписать начало правления Владимира Мономаха.

– Ксюша, зачем тебе Владимир Мономах?

– Тогда был первый погром.

– Это не наша история, – сказал Глеб. – Пусть с ним украинцы разбираются.

– Как ты можешь так говорить? Почему это не наша история?

– Есть проблемы? – спросил, подойдя, председатель комиссии.

– Нет, все в порядке, – ответил член комиссии. – А вы, – обратился он к Глебу, – не давите на человека, каждый поступает, как ему велит совесть.

– Просто я диплом писала по Мономаху, я знаю.

Она вписывала Мономаха в свободную графу.

Председатель комиссии, оценив Ксюшину обстоятельность и информированность, по-видимому, проникся доверием к молодым людям.

– Я тоже считаю, что не все продумано. Можно было бы вполне обойтись без открепительных талонов, – сказал он. – Это на выборах важно, чтобы никто не проголосовал больше одного раза. Но никто же не будет каяться дважды. Вы же не будете дважды? – спросил он Глеба.

– Разумеется, нет, – ответил Глеб.

– Может, еще что-нибудь впишете? – спросил член комиссии Ксюшу, заметив, что она не торопится ставить подпись.

– Нет, полагаю, достаточно.

Ксюша подписала покаянный лист. Член покаянной комиссии сказал:

– В соответствии с поправкой от второго марта к Положению о паспорте гражданина РФ вам, по вашему желанию, можно поставить в паспорт памятную печать, извещающую о вашем участии в акции всенародного гражданского покаяния. Хотите ли вы этого?

– Да, – сказала Ксюша, – нам надо.

– Печать символическая, – информировал член комиссии, штампуя тыльную сторону обложки паспорта Глеба. – Ее наличие или отсутствие не может быть, – он проштамповал паспорт Ксюши, – причиной последствий. – Вернул паспорта. – Ни административных, ни каких-либо других.

– Некоторые начальники думают по-другому.

Это замечание Глеба осталось без ответа.

– В другой день уже не поставят, – сказал председатель, – только сегодня.

Ксюша вспомнила:

– У нас друзья отдыхают на озере. Можно мы и за них покаемся?

– Хватит, Ксюша, – сказал Глеб, – обойдутся.

– Почему ты так? Они же не могут, а мы бы за них могли.

– Я ни за кого не собираюсь больше, – сказал Глеб с раздражением.

– Необходимо личное присутствие, – мягко объяснил председатель, выражая голосом сожаление.

– Хотя бы за Даню. У него подпись простая, я могу.

– А вдруг он против, – сказал председатель.

– Что вы! Он двумя руками за!

– У вас есть его паспорт?

– Нет. Паспорт с ним остался.

– Жаль, но нельзя.

– Так ведь не обязательно в паспорт печать ставить. Пусть будет без печати, а лист я заполню.

– Как же вы заполните лист, если у вас нет паспортных данных?… Или есть?

– Ксюша, достаточно. Я устал.

– Почему ты думаешь только о себе? – возмутилась Ксюша.

– Давай без сцен, хорошо?

– Молодые люди, не надо сегодня ссориться. – Член комиссии встал и произнес торжественно: – Поздравляю вас с участием во всенародном гражданском покаянии. Вот вам белые ленточки в знак того, что вы покаялись.

Дав ленточки, он пожал руку – сначала Глебу, а потом Ксюше.

Глеб в момент рукопожатия вспомнил недавнего встречного – как тот ему тряс руку на улице. Теперь Глеб понял, в чем дело: у них тогда не было ленточек, и прохожий, тоже без ленточки, принял их тогда за своих. Он решил, что они, как и он, отказисты.

– Вы здоровы?

Резко повернув голову, посмотрел на Ксюшу. Это спрашивал член комиссии, пожимая ей руку. Ксюша была бледна, у нее как-то странно потускнели глаза.

– Воды? – спросил председатель.

– Нет… на воздух…

– Что с тобой, Ксюша? – встревожился Глеб.

– Идем, идем…

Они пошли к выходу, она держалась за Глеба, словно боялась упасть.

Другой член комиссии говорил старушке за столом справа:

– Не надо вычеркивать. Здесь не вычеркивают. Здесь, наоборот, вписывают.

И уже из-за спины до Глеба доносилось:

– Вы бы лучше не приходили, раз не хотите… Виктор Андреевич, пенсионерка «преступления большевиков» вычеркнула!.. Что делать?…

Они не дошли ста метров до гостиницы.

– Давай сядем, – сказала Ксюша.

– Что, так плохо? – спросил Глеб, садясь вместе с Ксюшей на ступеньку лестницы в чебуречную.

Табличка «Мероприятие» висела на двери.

– Знаешь, Глебушка, что мне больше всего в тебе не нравится? Твое безразличие.

– К чему же я безразличен?

– А ко всему. Ты ко мне безразличен. Ты к людям безразличен. Тебе безразлично, Мономах чьей истории принадлежит. Нашей, не нашей… Ты не хочешь ни за что ответственности нести. Ни за то, что в стране происходит, ни за то, что между нами с тобой… Ты не знаешь обо мне ничего. Потому что тебе я безразлична. И здоровье мое тебе безразлично. И все, чем я живу.

– Несешь чушь какую-то, сама себя не слышишь, – проговорил Глеб, рассматривая гирлянды над головой.

– А ты сам-то не хочешь покаяться? Не за других. За себя.

– Пред кем покаяться? В чем?

– А в чем-нибудь. Какая разница, в чем. Передо мной. Пока здесь. А то так и умру. Или дурочкой стану. Будешь локти кусать, что не сказал.

– Что я тебе не сказал? Почему дурочкой станешь? Или умрешь?

– Мне холодно. И трудно дышать. И голова.

Он поцеловал ее в лоб.

– Ого. Ты ж горячая.

– Если тебе не в чем, тогда я буду. Я тебе так покаюсь, что у тебя волосы дыбом встанут. А то больно ты у меня спокойненький, безразличненький…

– Ксюша, у тебя температура. Надо что-то делать.

– Ты мне – «нет» хочешь сказать? Ха-ха, – она засмеялась и тут же закашляла. – А я тебе – «да»! А я тебе – «да»! – пыталась выкрикнуть сквозь кашель.

Глеб встал. Он стоял, озираясь по сторонам, и не знал, что делать.

– С Даней, с Данечкой – вот с кем!.. Съел? Не ожидал, что с Данечкой?

Глеб склонил голову набок.

– Ну и как это называется? – спросил он спокойным голосом. – И что это значит? Это ты что, каешься или как?

– Да, это я каюсь, да!

– Если бы ты каялась, ты бы раскаялась, а ты не раскаиваешься, ты, наоборот, меня позлить хочешь. Не знаю, зачем. Грош цена твоим словам.

– Так ты не веришь, что я с Данечкой?…

– Чушь несешь, просто чушь какую-то!.. Даня на Таню надышаться не может, а ты говоришь!.. Даня – святой человек!

– Четыре раза с Данечкой. Не раз и не два, а четыре!

– Ты бы сказала, с дизайнером Зайнером, я бы, может, еще поверил… Но чтобы с Данечкой… Никогда…

Ксюша заплакала.

– Ты мне никогда не верил!.. Ты думал, я и с этим клещом шутки шучу. Достукался? Видишь?… Ты этого хотел? – Она глядела на свои руки, ее лихорадило. – Что – доволен теперь?

Он попытался еще раз испытать ее лоб, на сей раз не губами – рукой, Ксюша резко отпрянула.

– Как ты ко мне безразличен!.. Как ты ко мне безразличен!..

Из чебуречной вышел человек в форме, похожей на форму Инспектора Леса.

– Здесь не сидят, – сказал охранник. – У нас банкет.

– Ей плохо, – сказал Глеб, – у нее инфекция. Надо вызвать «скорую».

– Больница рядом – быстрее дойдете.

– Я ж говорю, она идти не может.

– Могу, – сказала Ксюша; она попыталась встать, но Глеб не дал, надавив на плечи.

– Сиди! Я мигом.

Ксюша всхлипнула.

– Умерла бы… или дурочкой стала… а ты бы так ничего и не узнал… Вы кто? – спросила охранника.

Охранник поправил белую ленточку на груди слева и не ответил.

– Не вставай, – сказал Глеб. – Добегу до больницы, и мы к тебе на «скорой» приедем. А вы не слушайте ее, – обратился он к охраннику чебуречной.

– Не бросай меня, Глеб…

– Ксюша, я быстро.

Он побежал.

Глеб промчался мимо гостиницы, добежал до угла, повернул направо, перебежал улицу наискосок, напугав делающий левый поворот автобус № 1, и побежал по направлению к Люксембургу. И трех минут не прошло, как он уже был там, куда совсем недавно приходил с Ксюшей.

– Я у вас был сегодня. Инфекционный энцефалит. Ей плохо. Она на улице с незнакомым. Надо вызвать «скорую» и надо забрать.

Из-за стойки регистратуры ответствовали:

– В сад и первая дверь.

Глеб выскочил наружу, забежал в сад и влетел в первую дверь:

– Жена на улице с незнакомым. Ей плохо. Надо вызвать «скорую» и забрать.

Он услышал:

– Без паники. Что стряслось?

– Энцефалит. Все признаки. Отправьте «скорую». Здесь близко.

– Что за признаки? – спросили Глеба.

– Не надо меня экзаменовать, я не студент! – выкрикнул Глеб. – Высокая температура, озноб, головная боль, удушливый кашель, мысли о смерти… Вот она! – он увидел ее в окно, идущую по улице за оградой.

Глеб выбежал и помчался перехватывать Ксюшу (а то бы прошла мимо).

– Ксюша, куда ты?

– Глебушка, я думала, ты ушел…

На ней лица не было.

Он схватил ее на руки и понес через сад в первую дверь.

Там были не только в белых халатах, но и в синих, и в обычной одежде, но все, кто был тогда в вестибюле, все оказались в положении «стоя»: кто стоял, тот так и остался стоять, а кто сидел, те немедленно встали.

Глеб с Ксюшей на руках произвел сильнейшее впечатление.

Забеспокоились.

В какой-то момент Глебу показалось, что о нем забыли. Что произошло что-то ужасное и что теперь им не до него. А ведь он виноват больше всех в том, что случилось. Он не знал, в чем виноват, но знал, что больше всех виноват. Также ужасна вина обстоятельств. Неужели так трудно раз и навсегда вывести этих клещей – потравить их какой-нибудь дрянью, напустить на них клещеедов каких-нибудь?… Должен же быть у этой заразы естественный враг? Почему так трудно построить дороги, которые не размывались бы дождем, и почему нельзя пускать автобусы по человеческому расписанию?