Искупление Рой Олег

Словом, Стас мог лучше, чем большинство среднестатистических людей, оценить качество музыки, и качество звучания инструмента, и качество исполнения. И надо сказать, что и то и другое его приятно поразило. Рояль, конечно, был давно расстроен, но, как они вчера говорили с Таней, раньше вещи действительно делали на века. Даже простояв неизвестно сколько лет в таких ужасных условиях, инструмент все равно звучал… ну, пусть не прекрасно, но так, что его можно было слушать. И даже не без удовольствия. Последнее, впрочем, во многом было заслугой Тани. Девочка уверенно и бегло играла какую-то незнакомую Стасу, очевидно, современную, но довольно приятную мелодию. Нельзя было не отметить, что у Тани явно имелись и способности, и неплохая школа. Вслушиваясь в ее игру, Стас по привычке закрыл глаза, и на миг у него даже создалось впечатление, что он перенесся из этого разрушенного промерзшего особняка прямиком в концертный зал, на выступление какого-нибудь профессионального исполнителя.

Когда последние аккорды растаяли в воздухе, Стасу даже захотелось поаплодировать юной исполнительнице, но так как левая рука действовала еще очень плохо, исполнить задуманное не получилось. Впрочем, он вышел из положения, захлопал здоровой рукой по бедру и дважды повторил: «Браво! Браво!»

Сияющая улыбкой Таня обернулась к нему и шутливо раскланялась. Выглядело это, учитывая ее облик, весьма комично, и Стас не удержался от смеха, но девочка нисколько не обиделась. Таня видела, что он оценил ее игру, и ей это было очень приятно.

– Замечательно! – совершенно искренне произнес он. – Где ты так хорошо научилась играть?

– В музыкальной школе, – отвечала довольная Таня. – Я с четырех лет там училась. У меня, кстати, абсолютный слух. И учителя меня очень хвалили. Тебе правда понравилось?

– Да, очень, – Стас ничуть не кривил душой. – Скажи, пожалуйста, а что такое ты играла?

– Эту музыку написал мой педагог, он учится на композиторском отделении в консерватории. Он ее назвал, как пьесу Шекспира, «Сон в летнюю ночь». Я так люблю эту мелодию… Правда, она очень красивая?

– Да, – согласился Стас. – Хорошая музыка, и ты прекрасно ее играла. У тебя действительно талант! Поверь, я знаю, что говорю, я в этом разбираюсь. Еще немного поучиться – и ты могла бы выступать перед публикой, побеждать в конкурсах…

– Как бы не так! – тут же погрустнела девочка. – У моих родителей никогда не хватило бы денег на это…

– Денег? – Стас действительно не понял, что она говорит. – А при чем тут деньги?

Таня искоса взглянула на него:

– Ты что, с Луны свалился? Даже за то, чтобы просто принять участие в конкурсе, нужно заплатить. А уж призовые места и вовсе все раскупаются…

– Но, наверное, не всегда же так? – не слишком уверенно возразил Стас. – На Западе, я точно знаю, все бывает по-другому.

– На Западе – может быть, а у нас только так. Побеждают на конкурсах дети или любовницы богатых людей, сплошные бездарности, а потом, выступая на сцене, только делают вид «под фанеру», что играют и поют – потому что ничего не умеют, – уперлась девочка.

Таня опять заговорила «по-взрослому». Оставалось только гадать – наслушалась ли она разговоров старших или жизненные невзгоды и испытания заставили ее так повзрослеть и набраться горького опыта. Скорее всего – и то и другое.

– Поверь мне, Таня, и в России дело обстоит иначе, – попытался возражать Стас. – Помнишь, я рассказывал тебе про свою девушку, Олесю, будущую певицу? Она неплохо поет и могла бы выступать без всякой «фанеры»…

– А могла бы она сама стать певицей? Без твоих денег?

Таня в упор посмотрела на Стаса, и он не выдержал ее взгляда, отвел глаза.

– Нет, – честно признался он. – Без моей помощи ей ни за что не пробиться.

– Вот о том я и говорю, – хмыкнула девочка. И снова резко, как ей было свойственно, переключилась на другую тему.

– А хочешь послушать, как звучат неисправные клавиши? – совсем по-детски, с озорным огоньком в глазах спросила она.

– Ну, давай, – не без опаски согласился Стас.

Таня ударила по клавишам, и ему тут же захотелось заткнуть уши. Это действительно впечатляло. Грохот и скрежет, похожий на горный обвал, напомнил атональную музыку Кшиштофа Пендерецкого, его «Стабат матэр».

– Хватит, прошу тебя! – взмолился вскоре Стас. – А то у меня голова не выдержит и лопнет!

Таня засмеялась и убрала руки с клавиш. Потом снова дотронулась до них – но уже в той части, которая не угрожала барабанным перепонкам. Она заиграла вальс Грибоедова – милую и приятную мелодию, знакомую каждому ученику музыкальной школы. Знал ее, разумеется, и Стас. Он подошел поближе и здоровой правой рукой стал подыгрывать девочке. Таня взглянула на него, и ее лицо так и осветилось улыбкой. Впервые за все это время Стас заметил, насколько Таня, оказывается, миловидна. Даже несмотря на эти ужасные шапки. Вырастет – будет настоящей красавицей.

И долго еще, пока совсем не озябли, мужчина и девочка так и играли в три руки – в развалинах особняка, в продуваемом всеми ветрами мезонине. Они были уверены, что их никто не слышит, и, конечно, даже не подозревали, что дом и его друг, старый вяз, затаив дыхание, наслаждаются их музыкой. Давненько не слышали они ничего подобного…

Еще долго Стас и Таня находились под впечатлением волшебства, пережитого в мезонине. Когда они наконец спустились вниз, Таня немного отогрелась в комнате и сбегала в магазин, чтобы принести еды – купила четыре сосиски в тесте. Девочка догадалась завернуть их в такой плотный слой газеты, что доставила обед еще даже теплым. И съедены эти сосиски оказались быстрее, чем успели остыть.

А после еды Таня и Стас сидели в комнате, с нетерпением ожидали наступления вечера, когда можно будет затопить камин, и коротали время за беседой. Девочка рассказывала свою историю – трагичную и настолько нелепую, что сознание Стаса просто отказывалось поверить в то, что подобное может произойти на самом деле. Не в фильме, не в романе, а в современной жизни, прямо в центре Москвы.

Семья Кузнецовых была одной из тех интеллигентных московских семей, которые, как ни удивительно, до сих пор еще сохранились в столице. Только теперь это редкий, можно сказать, вымирающий вид. Выселенные из старого центра, с Арбата и Покровских ворот, Сретенки и Якиманки, Таганки и Никитской, они так и не сумели прижиться в окраинных районах-новостройках, поникли и потускнели, поглощенные безликой толпой людей, считающих себя москвичами, но не чувствующих, не понимающих и не знающих свой город… Во всяком случае, именно так относились к новым столичным жителям полуразваленный особняк и большой вяз, которые очень любили обсудить между собой эту тему, повспоминать ушедших людей и поосуждать нынешних. Что греха таить, не любили старики современное поколение москвичей. А вот Танина семья им, безусловно, очень бы понравилась – если б только когда-нибудь довелось познакомиться. Но не довелось. И, увы, уже никогда не доведется.

Еще каких-то полтора-два года назад Кузнецовых было четверо. Бабушка заведовала библиотекой в исследовательском институте, мама и папа были в том же институте научными сотрудниками и, кроме того, подрабатывали чтением лекций, написанием популярных статей и редактированием книг, потому что на зарплату ученого, пусть даже кандидата наук, в наши дни не то что прожить – концы с концами нелегко свести. Так что семья Тани была совсем не богатой – зато счастливой и дружной. И девочка понимала это с первых дней жизни. Пусть у них не было машины и дачи, они не ездили отдыхать за границу и не носили фирменной одежды, пусть шоколадные конфеты и копченая колбаса покупались только по праздникам, а старенький компьютер один служил всей семье и не «тянул» многих красочных современных игр. Зато в доме имелось старинное пианино, звучанием которого восхищались даже опытные настройщики. Зато стеллажи, подпиравшие высокие потолки во всех комнатах, включая прихожую, были битком набиты чудесными книгами. Зато почти каждые выходные мама, папа и Таня всей семьей отправлялись за город – зимой с лыжами, а летом на купание и пикники. У Кузнецовых было много друзей и знакомых, все, как на подбор, замечательные и интереснейшие люди, и оттого в их доме всегда было шумно и весело, кипели горячие споры, звучала хорошая музыка, и пахло вкуснейшими пирожками, печь которые Танина бабушка была большой мастерицей…

Жили Кузнецовы почти в самом центре, недалеко от живописного пруда, который по старой московской привычке до сих пор именовался не одним прудом, а «прудами». Их дом, небольшой и некрасивый, постройки еще двадцатых годов прошлого века, давно уже обветшал, и потому жильцы с тревогой ожидали, как сложится их дальнейшая судьба. Разговоры о том, что дом вот-вот будут сносить, начались еще до рождения Тани – но она уже успела появиться на свет и даже подрасти, а дом все стоял. Но все-таки гром грянул. Почти два года назад, позапрошлой весной, жильцам объявили, что их дом выкупает крупная строительная компания. Разумеется, заинтересовал бизнесменов не сам дом, который не было смысла реставрировать, никакой ценности, ни материальной, ни культурной он собой не представлял, а земля, где он находился. Дом планировалось снести, а на его месте построить новое современное здание. Дело оставалось за малым – освободить дом, расселив жильцов.

Взамен обжитых семейных гнезд строительная фирма предложила им вполне приличные квартиры в Южном Бутове. И многие согласились на такой вариант, так как сочли, что лучше жить в современном муравейнике на «экологически чистой» окраине и добираться до метро на маршрутке, чем оставаться в ветхом здании в загазованном центре. Но нашлись и такие жильцы, кто наотрез отказался переезжать, для кого расставание с видом из окна на старый московский пруд было невыносимо. В их числе оказались и Кузнецовы, обитатели девятой квартиры, а также их соседи из десятой, Медынцевы, молодожены с маленьким сыном. И те, и другие никак не хотели покидать район, в котором родились и выросли, где жили когда-то их родители, бабушки и дедушки, а до них – прабабушки и прадедушки. Люди вросли здесь корнями, они знали и могли рассказать историю не то что каждого строения – каждого дерева и камня в округе. Это был их воздух, их жизнь, их единственно возможная форма существования. Переезд на окраину обернулся бы для них настоящей драмой, они зачахли бы там, как чахнет растение, пересаженное в непривычную, чуждую ему почву.

Первое время представители фирмы вели переговоры с упрямыми жильцами, пытаясь втолковать им, что селить их в том же районе никто не будет, слишком дорого. Потом, осознав, что это не помогает, начали им угрожать. А когда и это не подействовало, им объявили настоящую войну. В доме постоянно отключали воду и свет, но взрослые Кузнецовы не обращали внимания и на это. «Ничего, это скоро кончится! – оптимистично заверяла бабушка, зажигая расставленные по всей квартире свечи в старинных подсвечниках. – Они поймут, что мы упрямее, и сдадутся». Однако сдаваться представители строительной компании не собирались. Когда пришла осень и настали холода, они не стали включать в доме отопление, и это привело к ужасной трагедии. Костик, маленький сын Медынцевых из десятой квартиры, внезапно заболел. Молодые неопытные родители решили, что у мальчика самая обычная простуда, стали лечить его традиционными средствами и слишком поздно вызвали врача, который установил, что у ребенка ложный круп. Костика срочно отправили в больницу – но спасти уже не успели.

О том, что творилось тогда в семье их соседей, Таня до сих пор вспоминала с ужасом. Лена, мама умершего Костика, которой было всего двадцать три года, на глазах поседела от горя. А Виктор, ее муж, бывший спецназовец, почему-то решил, что в смерти ребенка виновата жена, которая не сразу вызвала к Костику врача. Изо дня в день он орал на Лену, доводя ее до истерики, и кончился весь этот ужас тем, что однажды ночью несчастная молодая женщина выпила целую горсть снотворных и успокоительных лекарств. Ее похоронили рядом с сыном, на могиле которого еще не успела просохнуть земля. А потерявший жену и сына Виктор куда-то исчез, по слухам, его отправили в сумасшедший дом. Таня тогда очень остро переживала все случившееся – ведь до этого в ее уютной и благополучной жизни не происходило ничего подобного. Тогда девочка еще не знала старой русской поговорки «Беда не приходит одна». А меж тем у дверей Кузнецовых уже стояла своя беда, не менее страшная.

Однажды, это случилось в начале апреля, ночью их дом «случайно» загорелся. По официальной версии, пожар устроили бомжи, поселившиеся в расселенных квартирах, но в это объяснение никто из местных не верил, все считали, что поджог устроили специально, по заказу строительной фирмы. Быть может, новые хозяева дома и не хотели жертв, они собирались лишь попугать строптивых жильцов. Но, так или иначе, огонь разгорелся неожиданно быстро, вспыхнули перекрытия, и к тому моменту, когда пожарные прибыли и справились с пламенем, несколько человек уже погибло, задохнулось в дыму. Среди них были и родители Тани. Из семьи Кузнецовых спасли только бабушку, ее отвезли в больницу, но там ей стало плохо, и она умерла на другой же день. Так Таня за одни сутки сделалась круглой сиротой. Сама она осталась в живых буквально чудом, лишь потому, что в тот день ей разрешили переночевать у подружки. Утром девочка вернулась домой к пепелищу. Квартира выгорела дотла. Книги, пианино, мебель, многочисленные, милые сердцу, безделушки, так украшавшие их уютный дом, документы, скромные денежные сбережения, Танины игрушки и школьные тетради – все погибло в огне.

– И я осталась одна, – взволнованно закончила свою историю Таня. – Меня определили в детский дом, но я не захотела там жить и сбежала… У меня вообще ничего, представляешь, вообще ничего не осталось из наших вещей! Ни одной тряпочки, ни одной бумажки… И знаешь, чего мне жалко больше всего?

– Пианино? – предположил Стас.

– Нет, – покачала головой девочка. – Хотя пианино тоже, конечно, очень жаль. И книг… И картины, которая в гостиной висела, такой красивый пейзаж… И бабушкиного старинного туалетного столика с зеркалом… Но больше всего мне жаль наш семейный альбом с фотографиями. Ведь когда у человека есть такой альбом – значит, у него есть семья. Даже если все его родные уже умерли…

Тут она не выдержала и разрыдалась, Стас обнял ее и неумело попытался успокоить. Он гладил ее по голове, по этим ужасным шапкам, по спине и плечам, пытался шептать какие-то утешающие слова. Ему очень хотелось сказать, что у нее вся жизнь еще впереди, что у нее еще обязательно будет и семья, и альбом с фотографиями… Но произнести это все вслух он почему-то не решался. И вдруг девочка перестала всхлипывать и затихла. Видимо, воспоминание о душевном потрясении отняло у нее все силы, потому что она внезапно заснула прямо у него на коленях. Стас неловко держал ее, смотрел на измученное детское лицо, и сердце его нестерпимо сжималось. «Какой же я на самом деле эгоист и слабак, думал он, – сижу тут и корчу из себя жертву… Здоровый, взрослый мужик, а она, такая маленькая и уже столько всего перенесла, но все еще держится. Вот она по-настоящему очень сильная, несмотря на всю свою слабость…»

Голова Тани откинулась назад, и со лба съехали натянутые друг на друга замурзанные шапочки. Стас с изумлением глядел на нее. До этого момента даже и лица-то девочки как следует не разглядывал – до того как увидел сегодня ее улыбку, когда Таня играла на рояле. Они ведь вечно общались в полумраке, который не мог рассеять ни свет от камина, ни тем более огонь единственной свечки. А сейчас, при дневном свете, да еще когда эти дурацкие шапки почти совсем свалились, он снова подумал, что Таня будет самой настоящей красавицей: милое, словно фарфоровое, личико, несмотря на перепачканные щеки и потрескавшиеся от мороза губы, длиннющие густые ресницы, высокий гладкий лоб и потрясающие вьющиеся волосы каштанового цвета… Просто самый настоящий маленький ангел.

Глава двенадцатая
За пять дней до Нового года

Утро понедельника для Сергея Головина началось очень рано. К восьми часам он уже отправился на Тверскую, к газетному киоску, продавец из которого, судя по рассказу Юрия, стал несколько дней назад свидетелем странного происшествия. Вчера Сергей тоже побывал здесь, без особой, впрочем, надежды на успех, вероятность того, что в воскресный день киоск окажется закрыт и разыскать старика не удастся, была очень велика. Так и вышло, но даже безрезультатная поездка представлялась Головину вчера лучшим выходом из положения, чем ее альтернатива – полное бездействие. Потому что никаких других вариантов поиска шефа у него не имелось. Больше делать было нечего – разве что еще раз, более тщательно, но опять безрезультатно, опросить всех знакомых шефа, не знают ли они что-нибудь о нем, да несколько раз за воскресенье позвонить Юрию и убедиться, что полиция Шаповалова так до сих пор и не нашла. Телефонные переговоры заняли почти весь день, но так же, как и раньше, не дали никакого результата и не сдвинули дело ни на шаг с мертвой точки. Никто не знал, где находится Станислав, и даже предположить не мог.

Сегодня же киоск работал, металлические жалюзи, прикрывавшие вчера витрину, были открыты. С самого утра бдительный чекист в отставке заступил на пост и восседал на своем месте, не только продавая газеты, журналы и прочую сопутствующую мелочовку, но и внимательно наблюдая за происходящим вокруг.

В этот ранний час у киоска никого не было. Сергей подошел, вежливо поздоровался и, решив, что ходить вокруг да около тут бессмысленно, прямо задал старику интересующий его вопрос.

– В пятницу вечером около вашего киоска произошел инцидент со стрельбой. Вы были свидетелем. Я очень хотел бы узнать все подробности, даже мельчайшие.

Киоскер некоторое время молчал, пристально глядя на него, а потом заявил:

– А ты ведь не из милиции.

И это явно было утверждение, а не вопрос.

– Не из милиции, – согласился Головин, поняв, что хитрить тут бессмысленно. – Я работаю в службе безопасности фирмы. Ищу своего шефа, который исчез как раз в пятницу и…

– Документы покажи, – перебил его киоскер.

Сергей протянул свою корочку, старик взял ее из его рук и очень внимательно изучил, разве что не понюхал и на зуб не попробовал.

– Головин, говоришь? – произнес он наконец. – Начальник службы безопасности? «Объединенная Строительная Компания»? Ну-ну… А паспорт свой покажешь, Сергей Александрович?

Спорить Головин не стал, это было не в его интересах. Сейчас он нуждался в помощи старика, а никак не наоборот. Сергей продемонстрировал свой паспорт, который был изучен еще более внимательно. По-видимому, результаты исследования документов удовлетворили киоскера, потому что он сменил гнев на милость:

– Ладно, давай показывай фотографию своего шефа.

Фотографиями Стаса Сергей давно догадался озаботиться и теперь показал собеседнику самый крупный и четкий снимок.

– Он? – спросил, уже откуда-то заранее зная, что ответ будет утвердительным. И не ошибся в своем предчувствии.

– Он, – кивнул бывший чекист. – Точно он. У меня на лица память профессиональная. Это именно на него напал тот парень…

После разговора со стариком в душе Головина образовалась полная сумятица. Сомнений в том, что именно Станислав Михайлович был тем человеком, в которого прямо посреди улицы выстрелил неизвестный (и попал, как утверждал киоскер), почти не оставалось. Но объяснения, кто и почему стрелял в его шефа, Сергей найти не мог, как ни искал. Он уже точно знал, что Шаповалов в тот момент уходил от полиции, воспользовавшись подсказкой своего начальника отдела безопасности. Пройдя через чердак на крышу, а оттуда на крышу соседнего дома, с которой спустился по пожарной лестнице, Станислав как раз и должен был оказаться вскоре у этого газетного киоска, тут все сходилось. Но его преследователь?.. Откуда он взялся? Кто он такой? Если, скажем, полицейские перед тем, как брать подозреваемого, расставили вокруг дома и соседних домов посты… И этот человек в темной куртке и надвинутой на глаза шапке был одним из них… И он погнался за Стасом, попытался его остановить… Нет, ничего похожего даже и быть не может. Полицейский в этом случае вел бы себя совсем иначе. Бежал бы, кричал, требуя немедленно остановиться, предупреждал бы, что будет стрелять, действительно выстрелил бы сначала в воздух… И уж никак не из пистолета с глушителем. Так что загадочный тип вел себя скорее не как полицейский – а как профессиональный киллер…

Так и не уехав с Тверской, Головин сидел в своем джипе, припаркованном недалеко от газетного киоска, курил неизвестно какую по счету сигарету и напряженно размышлял. Только что поступившая к нему информация выглядела столь странно, что он никак не мог структурировать разбегавшиеся во все стороны мысли.

Итак, предположительно можно было остановиться на том, что в его шефа стрелял наемный убийца. Который или пришел вместе с полицией (что весьма удивительно), или оказался здесь в это же самое время по случайному совпадению (что еще более невероятно). Единственное возможное объяснение, которое могло сейчас прийти в голову Сергею, заключалось в следующем. Таинственный некто, который хотел, чтобы Стаса обвинили в убийстве Жданова, который подтасовал улики и навел на Стаса полицию, решил на всякий случай подстраховаться и вместе с омоновцами отправить к Шаповалову еще и киллера. На всякий случай, если арест вдруг сорвется… Или нет? Может быть, это было частью плана? Может быть, киллер специально должен был убить Стаса именно в тот момент, когда бойцы выводили бы его из подъезда? Нет, это уж совсем бред какой-то! Надо быть полным идиотом, чтобы убирать клиента на глазах целого взвода омоновцев. Это было бы опасно для убийцы, даже если бы он стрелял из укрытия, скажем, с чердака. Хотя… Предположим, что он действительно был в укрытии и оттуда увидел, как Стас уходит по крышам. Увидел и погнался за ним… Да, такое теоретически возможно. Маловероятно, но возможно.

Решив пока удовлетвориться таким объяснением, Головин отметил для себя первый пункт дальнейшего плана действий – необходимо найти того, кто мог подставить его шефа. Не только подставить, но и ненавидеть до такой степени, что еще и подослать к нему наемного убийцу.

Этот пункт представлялся весьма важным, но имелся и другой, который казался едва ли не важнее, чем первый. Нужно было разыскать Станислава – и как можно скорее. Судя по рассказу киоскера с богатым чекистским прошлым, пуля киллера Стаса все-таки задела. Не убила – иначе тот не мог бы убежать на другую сторону Тверской, – но ранила. А вот насколько серьезно – неизвестно. И именно с поиска ответа на этот вопрос нужно было начинать, а не сидеть здесь, гадая, по какой логике действовал киллер. Сейчас это менее важно. И даже заказчик менее важен.

Ругая себя за то, что оказался таким тугодумом, Сергей тут же схватился за телефон, позвонил заместителю и дал команду немедленно разослать ребят по всем больницам и клиникам, особенно в центре города. Пусть делают что хотят, землю носом роют, но как можно скорее выяснят, не обращался ли к врачам, начиная с вечера пятницы, мужчина лет сорока с пулевым ранением? Прилично одетый, без документов и, весьма вероятно, назвавшийся вымышленным именем.

– Задачу понял, – отрапортовал, выслушав, зам. – Морги, я так понял, тоже прошерстить?

– Морги? – на миг задумался Сергей. Подобный вариант пока не приходил ему в голову. А меж тем, как это ни неприятно осознавать, подобный исход событий представлялся весьма вероятным. – Да, и морги тоже, конечно.

Головин уже собирался позвонить Юрию, когда телефон в его руке завибрировал.

– Есть новые сведения, – доложил Виктор. – Помните, вы просили проследить за квартирой Олеси. Видимо, с ней что-то не так. Окна все время темные. Похоже, она сбежала.

– Ты не отследил?

– Я же не могу все время сидеть на одном объекте, – обиделся подчиненный. – Вы сами дали указание наблюдать и здесь, и там. А я же не резиновый, чтоб разорваться.

Сергей вздохнул. Похоже, Виктор прав. Придется проверить, куда делась Олеся. Вдруг она все-таки связана с шефом и ломала комедию просто для отвода глаз, а сейчас, чем черт ни шутит, отправилась к нему. «Как жена декабриста», – мелькнула мысль, и Сергей покачал головой: уж больно не вписывалось подобное самопожертвование в образ Оксаны. Тут скорее другое. Провинилась и дала деру?.. Надо разобраться.

– Потрись пока там, соседей порасспрашивай. Только потихоньку, – дал указание Головин, набрал номер Юрия и попросил, чтобы тот имел в виду информацию обо всех чрезвычайных положениях в городе. Весьма вероятно, что его шеф ранен, а быть может (не дай бог, конечно!), и убит. Нужно искать его, живого или мертвого, не забывая при этом, что у Стаса нет с собой документов. Кроме того, в криминальных сводках могла всплыть и Оксана.

– Подожди, не клади трубку. Ты сейчас где? – спросил Юрий, когда Головин договорил.

– На Тверской около газетного киоска, на который ты мне дал наводку. А что?

– Можешь подъехать сейчас ко мне? Есть разговор.

– Что? – тотчас вскинулся Сергей. – Какие-то новости?

– Лучше не по телефону. Приедешь?

– Разумеется. Ты уже на службе?

– Ну конечно, а где же мне быть? Подъезжай ко входу в «Эрмитаж», встретимся там.

– Хорошо, скоро буду.

Выруливая на Бульварное кольцо, Головин бросил взгляд на часы и очень удивился – уже почти половина одиннадцатого. Он так задумался, что провел в размышлениях больше двух часов и даже не заметил, как они пролетели.

В саду «Эрмитаж» в этот утренний час было малолюдно, каток не работал, музыка не звучала. Юрий и Сергей неторопливо шагали по расчищенным дорожкам между чуть припорошенных снегом газонов.

– Ты, кажется, интересовался Олесей Владимировной Петуниной? – хмуро спросил Юрий, стряхивая снег с рукава элегантного пальто.

– А что, о ней уже что-то есть?

– Вот именно, что есть. Она была убита позавчера. В той самой съемной квартире на Алабяна, которую снимает ей Шаповалов. Она и вместе с ней еще один парень.

– Вот это да… Ни фига себе! – Головин даже остановился, пытаясь осмыслить услышанное. – Подробности расскажешь?

Вот и нашлось объяснение исчезновению Олеси. А Виктор – молодец, вовремя заметил, жаль только, что киллера не застал…

– Пока я сам знаю не слишком много, – пожал плечами Юрий. – Убили их в субботу вечером, стреляли из пистолета «макаров»…

– Надеюсь, хоть в этом убийстве не обвиняют моего шефа? – мрачно пошутил Сергей.

– Ничего не могу сказать, – отвечал его собеседник. – Разве только то, что исполнителем был, по всей вероятности, все-таки не он. Оба убитых, и парень, и девушка, застрелены, что называется, по классике – с контрольным выстрелом в голову. Явно работал профессионал. И, похоже, пистолет был с глушителем. Соседка клянется, что не слышала выстрела. Зато видела в глазок предполагаемого убийцу, который выходил из квартиры. И похож он по ее описанию не на Шаповалова, а совсем на другую знакомую нам личность…

– Высокий, плечистый, слегка сутулится, темная куртка и шапка, надвинутая на самые глаза? – догадался Головин.

– Именно так, – кивнул его друг. – Пока следствие по делу Олеси только началось, и никто, кроме меня, не связывает ее с Шаповаловым. Но, боюсь, очень скоро до этого дойдет.

Высокий, плечистый… тоже мне приметы. Да только у Головина таких парней десяток. Сутулость тоже можно не принимать серьезно в расчет – профессионал, наверняка знает, что делает, и заботится о том, чтобы в памяти свидетелей осталась одна яркая деталь. Зациклишься на ней – и не заметишь других, более существенных.

– Спасибо, братан, – Сергей снова остановился и пожал руку друга. – Это очень важные сведения.

– Что будешь делать? – поинтересовался Юрий, закуривая.

– Не знаю, – честно отвечал Головин. – Пока не знаю.

Он, и правда, не знал, что делать с этими на первый взгляд совершенно разрозненными кусочками информации, которая сегодня вдруг обрушилась на него. Но с какого-то момента ему уже стало понятно, что эти кусочки представляют собой пазл, в котором, правда, еще пока не хватает многих деталей. Но Сергей уже не сомневался, что сумеет эти детали найти – а значит, и пазл со временем соберется.

Расставшись с Юрием, Головин позвонил Борису Яковлевичу, одному из юристов, с которым сотрудничала «Объединенная Строительная Компания», и попросил о консультации. Однако тут ему не повезло – выяснилось, что Борис Яковлевич укатил с семьей на каникулы, находится сейчас в Финляндии и вернется только после праздников. В ответ на заявление Сергея, что дело не терпит отлагательств, юрист посоветовал обратиться к его коллеге, Полине Николаевне, которую рекомендовал как опытного и очень грамотного специалиста. Головин тотчас же связался с ней, попросил о встрече на ближайшее время и, узнав, что его могут принять прямо сейчас, тут же отправился на Комсомольский проспект, где располагался офис юридической компании.

Сергей ожидал, что юрисконсульт окажется зрелой дамой пышного телосложения в массивных очках и с пучком на голове, и потому был сильно удивлен, когда увидел перед собой высокую стройную и очень красивую блондинку с длинными прямыми волосами, которой никак нельзя было дать на вид больше тридцати лет. В душу тут же закрались сомнения в том, что такая красотка окажется дельным специалистом и сможет посоветовать ему что-то полезное, но отступать было уже некуда.

– Присаживайтесь, пожалуйста. – Девушка закрыла за ними дверь переговорной комнаты, указала клиенту на удобное кресло и сама уселась напротив. – Чем могу быть вам полезна?

– Видите ли, Полина Николаевна… – Он толком не знал, с чего и начать.

– Можно просто Полина, – улыбнулась она.

– Хорошо. Видите ли, Полина, мне хотелось бы получить юридическую консультацию. Предположим, у некоей компании есть два владельца, и один из них погибает. Кому переходит его часть собственности на фирму?

– Его наследникам, конечно. В первую очередь – это супруги, дети и родители. Потом – братья, сестры, внуки и внучки, дяди, тети и так далее.

– Да, это я знаю, – кивнул Сергей. – А если родственников нет?

– Что, вообще никого? – удивилась Полина.

– Похоже, вообще никого.

– А завещание? Владелец акций компании не оставил завещания?

– Насколько я знаю, нет.

Девушка ненадолго задумалась.

– Тогда, возможно, собственность перейдет ко второму владельцу компании. Но это, я повторяю, только возможно. В подобной ситуации каждый случай надо рассматривать конкретно.

– А если первый владелец не просто умер, а был убит? – продолжал свои расспросы Головин. – И обвинение в его убийстве предъявлено второму владельцу?

– А что, у второго владельца тоже нет родственников? – вскинула брови Полина.

– Нет, почему же… У второго есть. У него есть мать… – машинально ответил Сергей, и в это время в его сознании пронеслась мысль, не может ли смерть Олеси быть как-то связанной с наследством Стаса. Вдруг он пошел по ложному пути и поторопился сделать вывод, что киллер хотел узнать у девушки, где находится Шаповалов? А на самом деле ему заказали не только Стаса, но и Олесю? Однако развивать эту мысль дальше Сергей не стал, она не показалась ему внушающей доверия.

– Тогда, по всей вероятности, именно эта мать и будет владеть фирмой, по крайней мере, до тех пор, пока ее сын отбывает наказание за убийство, – пояснила тем временем юрист. – Но, конечно, очень сомнительно, что человек, которого признают убийцей, унаследует собственность убитого. Честно сказать, ваши вопросы поставили меня в тупик. Я никогда не сталкивалась с подобными случаями и совсем не уверена в том, как тут могут обстоять дела, – добавила она с чуть смущенной улыбкой. – Как я уже говорила, нужно рассматривать конкретный случай и как можно более подробно.

– Да, это-то я понимаю, – рассеянно кивнул Сергей. – Я другого никак не могу…

– Чего именно?

– Видите ли, Полина, дело в том, что второй владелец компании на самом деле убийства не совершал. Его подставили. И я пытаюсь разобраться, кто и зачем. Если компания остается у матери, то получается, что дело не в бизнесе…

– К сожалению, тут я вам уже ничем не смогу помочь, – развела руками девушка. – Скорее вам надо обращаться в детективное агентство, а не в юридическую консультацию. Но вы оставьте мне свой номер телефона на всякий случай.

– Да, конечно, – Сергей встал с кресла. Встреча с юристом ничего не дала ему, но он и не слишком надеялся на нее и потому не был слишком разочарован. – Сколько я вам должен?

Покинув юридическую контору, Головин, прежде чем сесть в свой джип, набрал телефон зама. Но и тот ничем не порадовал. Ребята ездили по больницам, клиникам и травматологическим пунктам в окрестностях Тверской улицы, но пока нигде, ни в лечебных учреждениях, ни в моргах, следов Стаса не находилось.

– Ищите! – почти кричал в трубку Сергей. – По всей Москве ищите, не только в центре!

Он понимал, что зам ничем не виноват в его неудачах, но все равно сорвался на него. Типичная реакция усталого издерганного человека в тупиковой ситуации. А выхода из нее и впрямь не виделось…

Подозревать вдову Михал Анатолича, которую Головин, разумеется, давно знал, в том, что она организовала убийство Жданова и сфабриковала улики, чтобы в этом преступлении обвинили ее собственного сына, было, разумеется, полнейшей нелепостью. Но, как получалось, единственным человеком, кому могла быть выгодна вся эта хитросплетен-ная интрига, оставалась только она, Лидия Шаповалова. И дальше рассуждения Сергея не могли продвинуться ни на шаг.

Не лучше обстояло дело и с киллером. Зачем, из каких соображений этот человек убил Олесю? Девчонка явно не имела никакого отношения ни к фирме, ни к смерти Жданова. Но, получается, что и ее тоже заказали вместе со Стасом? А парень, который вместе с ней погиб? Какова его роль в этой истории? И куда же, черт побери, мог подеваться Станислав Шаповалов? В этой безысходной ситуации Головин уже готов был поверить, что всю бодягу замутил именно Стас. Замутил – и спрятался. Но и такая версия никак ничего не объясняла…

– Шеф! Олесю, по ходу, убили! – доложил Виктор.

– Уже знаю, – Головин вздохнул. И почему его подчиненные на шаг отстают от убийцы? Либо он ловок и хитер, либо они не такие уж профессионалы. Однако и сам Сергей пока недалеко продвинулся, так что рано осуждать других.

Устав ломать голову над неподдающейся решению задачей, Сергей отправился обедать, но поел без всякого аппетита, машинально проглотил все, что ему подавали, даже не ощущая вкуса. Потом, сам не зная зачем, поехал в контору. В офисе «Объединенной Строительной Компании», к счастью, было относительно спокойно. Страсти, вызванные приездом ОМОНа, уже улеглись. Конечно, народ шептался по углам и строил разные предположения насчет судьбы Шаповалова, но так как толком никто пока ничего не знал, то ситуация еще была далека от критической точки и находилась под контролем. По настоятельной рекомендации Головина оставшаяся часть руководства компании придерживалась версии, что все в порядке и ничего не случилось. Визит ОМОНа был просто ошибкой, с которой уже разобрались. А шеф, как и собирался, уехал на каникулы в Европу. А после праздников он вернется – и все пойдет по-прежнему.

Сидеть одному в кабинете было невыносимо, заниматься какими-то другими делами – тем более. Ничего не шло в голову, все валилось из рук. От полного ощущения неприкаянности, отчаяния и собственной бесполезности Сергей принялся бродить по офису и остановился, привлеченный шумом, доносящимся с ресепшена.

Шум, в общем-то, был поднят из-за ничего, в другое время Головин и не обратил бы внимания на подобный пустяк – секретарша Катя, молоденькая миловидная шатенка, потеряла свой сотовый телефон. Разумеется, вокруг нее тут же собралась целая толпа советчиков – сотрудники офиса с удовольствием зацепились за повод оторваться от работы.

– Да ты в сумочке, в сумочке посмотри, – щебетала миниатюрная Иришка из бухгалтерии. – Прямо высыпи все из нее на стол и ищи! Наверняка где-нибудь на дне завалялся, у меня часто так бывает…

– Надо на него с городского позвонить, – предлагал, оттягивая пальцем высокий воротник свитера, Вадим, системный администратор.

– Да звонила уже! – сокрушалась секретарь. – И сумку всю перетряхнула. Нигде нет, и звонка не слышно…

– А ты вспомни, когда ты его видела последний раз, – бросил, проходя мимо, охранник Игорь, который, судя по всему, только что приехал в офис.

– Кажется, когда обедала, – наморщила высокий чистый лоб Катя. – Ну да, точно! Я ж его в кафе на столике оставила!

– Вот кулема! – хохотнул Вадим. – Это ж надо так облажаться! «Потому что на десять девчонок по статистике девять тупят», – пропел он на мотив известной песни шестидесятых годов.

– Можно подумать, только женщины вещи теряют, – обиделась Катя. – Мужчины, между прочим, ничуть не лучше. Вот даже шеф, Станислав Михайлович, – и тот осенью свой сотовый потерял. Помнишь, Игорь?

– Да, было дело… – подтвердил охранник. – Действительно, Станислав Михайлович однажды мобилу в банке забыл. Я потом забирать ездил.

– Но тебе, Катюха, куда меньше повезло, чем шефу, – ехидничал Вадим. – Кафе – это тебе не банк, и ты – не Станислав Михайлович, vip-клиент банка «Модус». Тебе, в отличие от шефа, с телефоном придется распрощаться, вряд ли тебе его вернут.

– Но попробовать-то надо, – настаивала Ирина. – Сбегай прямо сейчас в кафе, поспрашивай, не находили ли твою мобилу. А вдруг? Чем черт не шутит?

Головин, которому уже наскучило наблюдать за этой сценой, подозвал к себе Игоря.

– Ну что там с больницами? – без особой надежды поинтересовался он.

– Ничего, Сергей Александрович, – покачал головой парень. – Глухо. Я заму вашему уже докладывал – полный тухляк. Нигде никаких следов босса – ни в больницах, ни, слава тебе Господи, в моргах.

– Ладно, иди, – кивнул Головин. Он почти смирился с мыслью, что еще один день прошел впустую.

Однако ближе к вечеру, когда сотрудники офиса уже начали расходиться и сам Сергей задумался о том, не поехать ли домой, раздался звонок телефона. На экране высветился незнакомый номер.

– Сергей Александрович, – прозвучал в трубке приятный женский голос, – это Полина. Помните, вы были сегодня у нас в юридической консультации?

– Да, конечно.

– Так вот, Сергей Александрович, я не уверена, что это вам как-то поможет… Но решила все-таки поделиться. Меня заинтересовали сегодняшние ваши вопросы, и я, когда вы уехали, поискала информацию по аналогичным случаям. Литературу подняла, в Интернете посидела… В общем, в числе прочего наткнулась на немного схожую ситуацию, но там после убийства владельца компания отошла не наследникам, а банку, в котором под ее залог брались кредиты. Та компания задолжала банку и…

– Постойте, вы сказали банку? – перебил Головин.

– Ну да, именно так и сказала. Так вот, если…

– Спасибо вам, Полина! – У Сергея не было никакого желания выслушивать ту историю, да и необходимости в этом не имелось. – Извините, но я должен сейчас срочно уехать. Всего доброго.

Он нажал кнопку отбоя и уставился прямо перед собой, в темный прямоугольник так и не включенного сегодня монитора. Банк. Почему-то так получается, что все линии сходятся к банку. Из банка были переведены деньги со счета Шаповалова на счет киллера – убийцы Жданова. Банк, в котором «ОСК» берет кредиты, судя по словам юриста, может стать владельцем компании в случае отстранения двух владельцев сразу. И даже телефон свой Стас забыл в банке. Именно в банке «Модус»…

– Катя! – приказал Головин, нажимая на кнопку внутренней связи. – Ну-ка разыщи мне Игоря! Да побыстрее!

– Слушай, мне от тебя требуются ответы на два вопроса, – озадачил он подчиненного, едва тот вошел в кабинет. – Ты сегодня девчонкам рассказывал историю, как Станислав Михайлович забыл сотовый в банке. Так вот, напряги, пожалуйста, хорошенько память и вспомни, какой именно из его телефонов это был. Один из айфонов?

– Нет, – уверенно отвечал Игорь. – Это была обычная «Нокия». Ну, про которую он говорит, что это его любимая трубка.

– Хорошо, – кивнул Головин. Это действительно здорово упрощало дело. – А теперь самый важный вопрос. Мне нужно точно знать число и время, когда это произошло.

– Ну, Сергей Александрович, вы слишком многого хотите… – развел руками Игорь. – Разве это можно вспомнить, месяца два прошло, если не больше… Вроде пятница была… Точно могу только сказать, что ездил он в банк после обеда, значит, уехали мы оттуда часа в три. А за телефоном меня послали уже к вечеру, часов, стало быть, в семь. Я еще на обратном пути в детский магазин на Якиманке успел заехать, Машке подарок купить… Точно! Это ж накануне Машкиного дня рождения было. Она у нас тридцатого октября родилась, это было воскресенье… Значит, телефон шеф забыл в пятницу, двадцать восьмого.

– Игорь! – Головин серьезно посмотрел на парня. – Учти – то, что ты мне сейчас сказал, очень важно. Скорее всего, тебе придется повторить все это в полиции, может быть, даже на суде. Возможно, именно эти факты помогут нам отвести подозрение от Станислава Михайловича. Справишься?

– Так не вопрос, – пожал широкими плечами парень. – Что ж тут трудного – правду сказать? Это ведь не вранье…

Отпустив Игоря, Головин снова нажал кнопку внутренней связи и отдал заму распоряжение подготовить для него всю информацию обо всех связях «Объединенной Строительной Компании» с банком «Модус». Особенно его интересовало, какие взятые у банка кредиты остались непогашенными, в каких объемах и когда должен наступить срок выплат. Чем черт не шутит, вдруг и впрямь вся ниточка потянется именно отсюда?

Потом он взялся за телефон и набрал номер старого приятеля.

– Юрка, у тебя карандаш есть под рукой? Тогда запиши номер телефона… И дату. Двадцать восьмое октября, с трех до семи вечера. Да, так, все верно. А теперь проверь, пожалуйста, не в это ли время и не с этого ли номера были звонки на трубу киллера, который Жданова убрал, как его, Пономарев, кажется…

– Не киллера, – тут же поправил его Юрий, обладавший отличной памятью, что позволяло ему оставаться одним из лучших специалистов аналитического отдела Петровки. – Звонки с номера Шаповалова были на телефон посредника.

– Ну, в данном случае это не принципиально, – отмахнулся Головин. – Ты, главное, проверь время и дату.

Глава тринадцатая
За четыре дня до Нового года

И вновь настало утро, опять такое же тусклое и безрадостное, как все предыдущие его утра в особняке…

Вчера Стас и Таня легли поздно, намного позже обычного. Подбрасывали в камин дрова, благо их имелся достаточный запас, как следует прогрели свой «дом», вскипятили чайник, поужинали быстрорастворимой лапшой, а когда огонь в камине стал затухать, принялись печь в золе картошку. Сидели в полумраке комнаты, освещаемой лишь отблесками пламени, ели картошку, обжигались, перемазались сажей и разговаривали, разговаривали, разговаривали…

Про детский дом Таня рассказывать не стала, призналась лишь, что не выдержала там и нескольких дней. Ночью, когда все уснули, выбралась в окно, перелезла через забор и сбежала. Добралась до железной дороги (детдом, как понял Стас, находился где-то в области) и до утра шла по шпалам в сторону Москвы, а потом села на первую электричку и добралась до вокзала. Там и осела, но, впрочем, ненадолго – слишком жестокими показались несчастной домашней девочке законы, по которым существовали привокзальные нищие. Так что сбежала Таня и от них и долго скиталась в поисках пристанища, еще несколько раз примыкала к группам бездомных и беспризорников, но ни с одной из них так и не захотела остаться. На ее счастье, была теплая весна, затем пришло жаркое лето, и девочка хотя бы не страдала от холода, ночуя то здесь, то там, нередко просто под открытым небом где-нибудь на лавочке в сквере. Первое время она чуть не каждый день приходила к своему старому дому, вернее, на то место, где он стоял, потому что обгорелые остатки здания очень быстро снесли и начали на его месте новое строительство. Судя по картинке, которая висела на заборе, огораживающем территорию стройки, там должна была появиться очередная уродливая конструкция из стекла и бетона, которые за последние десять лет так обезобразили Москву.

А потом, ближе к осени, Тане посчастливилось наткнуться на этот особняк, который каким-то чудом оказался никем не занят. Здесь же поблизости, в переходе, Таня просит милостыню. Конечно, зарабатывает она не много и живет впроголодь – но зато она сама по себе, сама себе хозяйка, никто ее не бьет, не заставляет работать на него, не отнимает денег. Таня искренне верила в то, что во всем этом ей помогает ее ангел-хранитель – ничем иным подобное везение объяснить было невозможно.

– Ангел-хранитель… – с улыбкой повторил ее слова Стас. – Ты думаешь, он существует?

– Ну конечно же! – убежденно кивнула девочка. – Как же иначе? Должен же кто-нибудь заботиться о нас там, Наверху? Жизнь такая трудная, без помощи ангела-хранителя мы бы с ней просто не справились.

– Хорошо бы, если так… – Он задумчиво поворошил дрова в камине.

– Знаешь, когда я еще жила дома… – тихо проговорила Таня, – мой самый любимый праздник был не день рождения и не Новый год, а день ангела. Мы с бабушкой праздновали именины в один день, двадцать пятого января. Бабушку тоже звали Татьяной, только она Татьяна Александровна, а я Татьяна Алексеевна. Так вот, это, наверное, был самый-самый лучший день в году! Мне всегда, что бы ни было, разрешали в этот день пропустить занятия в школе. И я спала долго-долго, а когда просыпалась, то за окном было так красиво, так светло… Ты никогда не обращал внимания на то, что двадцать пятого января каждый год всегда хорошая погода? Мороз и солнце, как у Пушкина… В этот день бабушка всегда пекла мои любимые пироги с вишней. Мама с папой дарили мне какой-нибудь хороший подарок, а бабушка – обязательно старинную открытку с надписью «С днем ангела!» Я очень люблю старинные открытки, у меня их благодаря бабушке, целая коллекция собралась…

Девочка замолкла и горько вздохнула, очевидно, вспомнив о судьбе этих открыток, погибших в огне пожара вместе с остальными вещами Кузнецовых. Но тут же вернулась к своим светлым воспоминаниям, которые быстро прогнали с ее лица тень печали.

– А вечером всегда приходили гости. И мои друзья, и мамины с папой… Мы пили чай с пирогами, играли на пианино и танцевали. А еще мы играли в разные замечательные игры – в «фанты», в «шарады», в «крокодила», в «черту характера», в «ассоциации», в «угадай персонажа»… Было так весело! Как второй день рождения. Или даже как первый, потому что у меня день рождения летом, в июле, когда никого из друзей в Москве нет и отпраздновать как следует не получается… А у тебя когда день рождения, Стас? – внезапно спросила Таня.

– Двадцать девятого декабря, – машинально ответил он.

– Да ты что? Это же послезавтра!

– Правда, что ли? – изумился он. – Сегодня двадцать седьмое? Черт, я здесь совсем потерял счет времени, уже не слежу ни какое число, ни какой день недели…

– Ну да, сегодня вторник, двадцать седьмое декабря, – подтвердила девочка. – Через четыре дня Новый год…

Она помолчала немного и добавила:

– Представляю, как тебе обидно думать, что придется провести и Новый год, и день рождения здесь… Целых два праздника пропадают! Я в свой первый день рождения не дома забралась куда-то за гаражи, легла на землю и с утра до ночи проревела. Даже есть не хотелось… Ты очень переживаешь, да?

– Совсем не переживаю, – отмахнулся Стас. – Мне ведь исполнится сорок, а сорокалетие все равно праздновать нельзя, говорят, плохая примета. И потом, в моем возрасте, день рождения – это уже не радость, а скорее огорчение. Время летит слишком быстро… А Новый год… Что нам Новый год?! Мы и тут его с тобой можем встретить. Правда, придется обойтись без шампанского. И без выступления президента – за неимением телевизора. Но мы же с тобой что-нибудь придумаем, правда? – нарочито весело говорил он. Очень уж хотелось хоть как-то поддержать девочку, хоть немного отвлечь ее от бередящих душу воспоминаний.

– Обязательно придумаем! – просияв, согласилась Таня. – Тут неподалеку открыли елочный базар, думаю, там можно будет раздобыть какую-нибудь ветку. Или даже две… А еще на бульваре большую елку поставили, и на ней игрушки невысоко висят… Как ты думаешь, ничего, если я один шарик потихоньку сниму и принесу сюда?

– Думаю, что ничего, – отвечал Стас, пряча улыбку. И тут же добавил: – Только ты, пожалуйста, будь осторожнее! А то тебя поймают за расхищением игрушек и отведут в полицию. Придется мне одному Новый год встречать, а я не хочу.

– Ладно, я буду очень-очень осторожной, – заверила Таня. Прожевала картофелину и вдруг спросила: – Скажи, Стас, а ты счастлив? Я имею в виду – был счастлив в своей прежней жизни? До того как оказался здесь?

– Счастлив? – задумчиво переспросил он, вытирая руки газетой. – Не знаю… Видишь ли, мне всегда казалось, что слово «счастье» – оно какое-то… Ну, книжное, что ли. Счастье, как и любовь, какой ее описывают в стихах и романах, – это нечто поэтическое, весьма далекое от реальной жизни. На самом-то деле все гораздо проще и прозаичнее. Я раньше жил – и был вполне доволен своей жизнью. Конечно, случалось, когда мне что-то не нравилось, что-то раздражало, злило, расстраивало или вызывало дискомфорт. Но в целом я жил вполне благополучно, часто радовался, получал удовольствие – от общения с друзьями, от успеха в работе, от музыки, от хорошей еды, от… – Он запнулся, вовремя вспомнив, что говорит с ребенком. – Но, знаешь ли, сегодня… – торопливо добавил Стас. – Когда мы с тобой вместе играли на рояле, там, наверху… Я почувствовал что-то такое… Совсем необычное. Такой восторг, который раньше испытывал только в детстве. Может быть, это как раз и есть то самое счастье, о котором ты говоришь?

– Вот слушаю – и даже как-то жалко тебя становится, – произнесла вдруг девочка. – Это ж надо – дожить до сорока лет и так толком и не узнать, что такое счастье… На вот, держи еще картошку.

Стас только усмехнулся. Ему было и смешно, и горько. Подумать только, его жалеют! И кто? Оборванная девочка-нищенка. Причем жалеет не за то, что с ним случилось сейчас, когда он и впрямь оказался в ситуации, достойной сочувствия – а за его прежнюю, более чем благополучную жизнь! И самое ужасное, что Таня во всем права…

После еды она вновь зажгла свечку, осмотрела и обработала рану Стаса и порадовалась, что теперь дело обстоит гораздо лучше. Опухоль почти спала, сама рана начала понемногу затягиваться и уже не выглядела так устрашающе, как в первые дни. Вот что значит стерильный бинт и лекарства, как хорошо, что им удалось их раздобыть! Говоря это, девочка так и светилась от удовольствия. Стас соглашался с ней, подтверждая, что ему действительно гораздо лучше, а про себя думал: что за удивительная у нее способность, существуя в таких жутких условиях, уметь так радоваться – да не за себя, а за другого человека! Сам он никогда в жизни не переживал ничего подобного. Он вообще всегда был слишком занят собой…

Эта же мысль продолжала вертеться в голове Стаса и когда они улеглись спать. Впервые за все время пребывания в особняке быстро уснуть не получилось, Стас осторожно ворочался на своих картонках и размышлял о вещах, которые раньше его никогда не занимали. Например, что будет с его фирмой, если он так и не сумеет вернуться к нормальной жизни? Причем заботила его эта проблема не только с точки зрения бизнеса, но и с точки зрения персонала. Каково будет всем сотрудникам офиса и многочисленным бригадам подрядчиков остаться без работы? Или, скажем, Олеся… Он злится на нее за то, что она не будет беспокоиться о нем… Но сам он много беспокоился о ней? Он даже не знает, есть ли у нее деньги, чтобы встретить праздник. Пользоваться его кредитными картами он Олесе, зная ее аппетиты, никогда не разрешал, давал только наличные. На сколько ей может хватить тех денег, которые он оставил ей последний раз? Наверняка она все уже спустила на наряды для несостоявшейся поездки… А Игорь, охранник, который примчался выручать его, Стаса, перед арестом? Его забрали омоновцы – а у парня жена и двое детей. Получается, он, Стас, сам того не желая, подставил человека, который всей душой рвался помочь ему. Очень хотелось верить, что Игоря все-таки отпустили, он ведь ни в чем не виноват. А если нет?.. Сколько ж людей, оказывается, зависит от него, Стаса, – а ему никогда и в голову не приходило задумываться об этом…

В это время Таня тихонько вздохнула в своем углу, и мысли Стаса переключились на нее. Вот кому сейчас нужна, просто необходима помощь! Поселить бы девочку в нормальные условия, накормить досыта, одеть как следует, отправить в хорошую школу, нанять хорошего учителя музыки, показать мир… Неужели он никогда не сможет этого сделать?! Стаса вдруг охватила бессильная ярость: почему он, взрослый, состоявшийся человек, прячется здесь, как загнанный раненый зверь? Но его-то случай как раз понятен: он пострадал из-за чьих-то алчных происков. Все это старо как мир… Но вот то, что здесь оказалась эта ни в чем не повинная девочка, выглядело воплощением несправедливости. Почему судьба обошлась с ней так жестоко, лишив ее родителей, крыши над головой, самых простых жизненных радостей? В конце концов, лишив самого дорогого, что бывает у каждого человека, – детства? «В детстве у меня не было детства», – вспомнил он вычитанную где-то фразу. Кто это сказал? Вроде какой-то писатель. Но кто – Стас так и не мог вспомнить…

В этот момент девочка опять то ли вздохнула, то ли всхлипнула во сне.

– Таня, – тихонько позвал Стас, но она не откликнулась. Видимо, в самом деле заснула, утомленная полным впечатлений днем, игрой на рояле и воспоминаниями.

А он еще долго лежал без сна, прислушиваясь к шорохам и скрипам пустынного дома, уже по привычке вглядываясь в смутные тени, перебегающие по высокому потолку, вяло перебирая варианты выхода из тупика, в котором столь внезапно очутился. Ничего не получалось. Выхода не было. Будущее казалось ему призрачной игрой вот этих теней, хаотично мечущихся по потолку и бесследно исчезающих с появлением солнца. Стас не помнил, к какому выводу он пришел в своих тягостных раздумьях о будущем и как провалился в сон. Заснул он так же, как обычно засыпал здесь, в особняке, – смутным, вязким, неприятным сном, позволяющим, однако, на много часов забыть обо всем, что угнетало и тревожило его днем.

Уснул он очень поздно, видимо, уже под утро, и оттого проснулся, когда Таня уже ушла, снова оставив ему завтрак – бутерброд, состоящий из вечной булочки и куска вечной ливерной колбасы.

И вновь потянулся долгий и бесполезный, вообще ничем не заполненный день. Изнывая от безделья, Стас слонялся по особняку, собрал и притащил в комнату весь хлам, мало-мальски пригодный для растопки камина, поплотнее законопатил обрывками тряпок и газетами щели в окнах и даже вымыл посуду – нож и пластиковые стаканчики. Пару раз он с максимальной осторожностью поднимался на третий этаж и пробовал играть на рояле – но без Тани это занятие почему-то не доставило ему радости. От скуки у него мелькнула даже мысль сходить за водой, но Стас отказался от такого опрометчивого шага. Показываться на улице днем или хотя бы вечером, когда по переулку и дворам ходят люди, было для него очень опасно.

Возвращения Тани он ждал с таким нетерпением, с каким разве что в детстве дожидался наступления праздников. Что-то часто он в последние дни стал мысленно возвращаться в свое детство, к чему бы это?.. Раньше, бывало, он чуть ли не месяцами, а может, и годами не вспоминал прошлое, все было как-то не до того. Думал только о своей жизни в Европе, сравнивал ее с отечественной действительностью, мечтал поскорее вернуться на Запад. А о том, что происходило в его судьбе до учебы в Оксфорде, почти не вспоминал. Но теперь все изменилось. Видимо, потому, что больше нечем заняться.

Как назло, девочка вернулась сегодня гораздо позже обычного. Таня устала и замерзла, но выглядела очень довольной. Сейчас, в преддверии Нового года, она стала зарабатывать гораздо лучше – людей в центре было много, и подавали маленькой нищенке охотно. Таня получила сегодня столько денег, что сумела купить в палатке целых три куска пиццы и донесла их до дома еще теплыми, завернув в свой шарф и в газеты, которые чуть не каждый день притаскивала откуда-то целыми пачками. Так что они с удовольствием пообедали, а потом сразу развели огонь, вскипятили воду и еще и поужинали. Стасу очень хотелось вечером поговорить с Таней, но девочка настолько вымоталась за день, что не была настроена на разговоры. Сразу после ужина она улеглась на свой топчан и тут же уснула. Вскоре заснул и он. Но в эту ночь спать ему пришлось недолго.

Разбудил Стаса какой-то глухой шум. Сначала он подумал, что это завывает ветер в трубе камина, но потом понял, что шум доносится не сверху, а сбоку. За плотно прикрытой, чтобы сберечь тепло, дверью комнаты явно слышались шаги. Кто-то бродил по развалинам, не боясь быть услышанным, громко топал, чем-то стучал… Вот он, похоже, споткнулся или ударился обо что-то в темноте, потому что раздался сначала грохот, а потом матерная ругань, произнесенная грубым мужским голосом.

Стас так и подскочил со своих картонок, забыв даже о раненом плече. В первую минуту у него мелькнула мысль, что явился киллер, который все же выследил его и пришел добить. Но после этого Станислав сообразил, что убийца вряд ли стал бы производить столько шума. Скорее всего, он крался бы тихо, стараясь остаться незамеченным. Значит, это кто-то другой… Черт, и кого же это принесло к ним в гости среди ночи?

В этот момент он увидел, что Таня стоит у входа в комнату и делает ему предостерегающие знаки, прижимая палец к губам. Значит, она услышала этот подозрительный шум раньше его.

– Чего орешь, Вовик? – крикнул вдруг в глубине дома другой голос.

– Да блин… – Вовик популярно объяснил товарищу, что ударился в темноте обо что-то, ухитрившись не использовать в целой фразе ни одного литературного слова, если не считать предлогов.