Иллюзия отражения Катериничев Петр

Глава 49

Через минуту я уже мчал к отелю. Остановился у светофора. Невнятная тревога накатила вдруг, разом, но понять ее причин я так и не успел: рядом раздался рокот мотоциклетного мотора и в открытое окно автомобиля прямо мне на колени упал прозрачный баллончик. Через секунду он разорвался с характерным треском; острый, саднящий запах резеды словно вдавил меня в кресло, и я провалился в беспамятство.

Очнулся я в странном месте. Комната была похожа на кабинет врача-психиатра, работающего с буйнопомешанными. Ибо к креслу я был прикручен ремнями. Мне сделалось страшно, но и сам страх этот был странным: так мы боимся во сне наших неотвязных кошмаров, лишенные возможности действовать и хоть как-то противостоять и этому страху, и тем образам, что рождает мятущийся разум.

Я помотал головой и, будучи если и не вполне материалистом, то человеком здравомыслящим, отнес упомянутые страхи к последствиям действия неизвестного пахучего газа. Тем более одна здравая мысль бродила-таки в голове и внушала ее обладателю, мне то есть, нешуточный оптимизм: если бы хотели грохнуть, уже грохнули бы. Пусть оптимизм этот был насквозь надуманным и отсутствовала в нем уверенность и в завтрашнем, и в послезавтрашнем дне, а все же – лучше такой, чем никакого. Впрочем, был повод и для самого черного пессимизма: что, если за время вынужденного моего беспамятства умный доктор – Кински? Данглар? Кузнецова-Карлсон? – уже провел со мной разъяснительную работу и через минуту-другую я почувствую непреодолимое желание стать каплей росы, песчинкой, Наполеоном Бонапартом? И – как только меня отвяжут, полезу на табуретку?

Ну уж нет! «Рабинович, как здоровье?» – «Не дождетесь!»

Двери открылись, вошли двое сухощавых мужчин лет около сорока. Следом дама закатила коляску.

– Если я хочу с кем-то встретиться, я с ним встречаюсь.

В коляске сидел закутанный в плед Александр Алиевич Арбаев. Шея и левая рука его были закованы в гипс; полагаю, ногам тоже досталось, но за драпировкой их не было видно. Признаться, оптимизм мой убавился, но не исчез.

– Развяжите ремни. Он не дурак. И ломиться никуда не станет.

– Зачем мне бегать от своего счастья?

– Знаешь меня?

– Еще узнаю. Время есть.

– Уверен?

– А кто в чем теперь может быть уверен?

– Ты кто вообще?

– Спасатель.

– Ты был с моей Алиной... Рассказывай.

Я рассказал. Скупо и безэмоционально. Придерживаясь фактов и упуская, по укоренившейся привычке, подробности. Арбаев не перебивал. Только смотрел на меня черными зрачками. Признаться, вид у магната был устрашающий.

– Теперь скажи, что ты обо всем этом думаешь? И – что мне обо всем этом думать?

– Кто-то провел с Алиной кодирование и запрограммировал ее на самоубийство. Возможно, при этом использовались наркотики. Позвонили по телефону, назвали кодовое слово – и девушка спрыгнула на мостовую.

Лицо Арбаева казалось застывшей маской. Я знал, что у Арбаева еще два сына и внук, но... Кто в таком случае может сказать о соизмеримости потери? Никто.

Тонкие губы Арбаева слились в едва различимую черточку.

– Остановить ее ты не смог, спасатель?

– Не успел.

– Возможно, все так и было. Как ты рассказал. Я тебе верю. Знаешь, почему? Это здешние все – неженки. А я из низов. И знаю: в таких случаях исполнителя в живых не оставляют. А ты – жив. Но – зачем? Зачем было убивать мою дочь? Особенно таким изощренным способом?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. Мне не было выставлено никаких претензий или требований. И еще. С девяносто девятого года в нашей среде существует соглашение... о неприменении такого вида конкурентной борьбы. Кто-то соглашение нарушил.

– Нет.

– Нет?

– Думаю, ни вы, ни ваши дела, Александр Алиевич, здесь ни при чем.

– Вот как?

– Вы слышали о Сен-Клере?

– Да. Он утонул вчера.

– Судя по всему, он не утонул. Он утопился. При сходных установках.

Арбаев сузил глаза.

– И – что?

– Вы знаете, чей он сын?

– Нет.

– Его отец владеет головным банком крупнейшей финансовой группировки мира. Активы свыше семисот миллиардов евро.

– Впечатляет. При чем здесь моя дочь?

– Ни вы, ни ваши дела, ни ваша дочь здесь не играют никакой роли. Задачи у людей, какие этим заняты, я полагаю, глобальны. Возможно, ее устранили для... примера.

– Я в это не верю.

– Других версий у меня нет. Пока.

– А как во все это влез ты? Спасатель на пляже?

– Меня подставили.

– Зачем?

– Я суечусь. Активничаю. Кого-то нервирую. Кого-то напрягаю. Когда люди нервничают или напрягаются, то допускают ошибки. Раскрываются. Выходят из тени.

– Тебе что до них?

– Если и ничего? Кто меня отпустит из игры... живым?

– А сам сбежать ты не догадываешься?

– Куда можно сбежать с круглого шарика?

– Ты что, герой?

– Нет. Просто так сложились обстоятельства.

– Не понимаю. Чего хочешь ты?

– Найти тех, кто все это затеял.

– Чтобы убить?

– Чтобы выжить.

– Тебе нужна помощь?

– Нет.

По правде, мне было небезынтересно знать, как Арбаев вырвался из-под опеки Данглара. Но я не спросил. Потому что он бы не ответил. А может, и не было никаких «тенет». Господин Данглар рассудочно эдак решил, что обездвиженный и поломанный Арбаев будет смирно и благонамеренно сидеть на своей интернированной яхте. А он – не усидел. Такая натура. Я вспомнил даже, что некогда он был мастером спорта по биатлону. Думаю, им было о чем поговорить с Дангларом.

Куда более интересно, как Арбаев на меня вышел. Вот об этом я его спросил. Ответ оказался прост и поучителен: люди Арбаева просто-напросто перекрыли все дороги к Саратоне: их было всего девять. И – внимательно следили за водителями. Наудачу. Удача им и улыбнулась. Бывает. Впредь – мне наука.

И что теперь? Клеить бороду, как в дурном романе? Просто поднять стекла «ситроена» и скрыться за их дымчатой непроницаемостью – не получится. Дымчатые стекла были здесь так же неестественны, как мужики с клееными бородами.

– Что собираешься делать теперь?

– Размышлять.

– А поделиться с моими ребятами не желаешь?

– Нет. Ни к чему хорошему это не приведет.

Арбаев скривил губы в гримаске, весьма отдаленно напоминающей улыбку:

– Я навел справки. Тебя помнят в Москве. Там ты сделал много хо-ро-ше-го.

– Это приятно. И еще... Не нужно вешать мне «хвосты». Для пользы дела.

– На данном этапе наши цели совпадают. Ты хочешь найти убийц моей дочери. Зачем – мне неинтересно. Я просто хочу их убить. И – убью. Мне плевать, какие игры они затеяли и по какому поводу. Ты найдешь их, Дронов?

– Будьте покойны.

В комнате повисло тяжкое молчание. И мысли мои были ему под стать.

Тираны, приходящие к власти ради самой власти, не поступятся ею ради чьих бы то ни было жизней. Даже ради жизней детей. Но сейчас – время комфорта и чистогана. И люди в большинстве своем ломятся к этой самой власти просто ради возможности урвать сладкие куски самого что ни на есть материального порядка. А награбастав, трамбуют грудки добра под разжиревшие брюшки и – страдают! – оттого, что жизнь их не будет вечной!

Александр Арбаев был другим. Он походил на сгусток энергии – тревожной, разрушительной и грозной. Эта энергия подняла его на высоты. Она же его и сбросит когда-нибудь.

– Я знаю, о чем ты думаешь, спасатель.

– Да?

– О том, что мое обещание мне могут и не позволить выполнить здешние... князья.

– И об этом тоже.

– Я исполняю все, что обещаю. Всегда. Знаешь, почему? Этот кукольный мир погряз в роскоши и забыл основный закон бытия. Я ему напомню. – Александр Арбаев замолчал, глаза сузились до крохотных прорезей, и он произнес, едва разлепляя губы: – Когда берешь чужие жизни, будь готов отдать свою.

Глава 50

К отелю «Саратона» я прибыл около трех. Почти все постояльцы уже вернулись в номера.

От навязчивых проводов, как и от стреляющего железа типа «беретта», я отказался наотрез. Все-таки Ален Данглар произвел на меня впечатление. Если сказал, что законопатит за «хранение», то непременно это сделает. Такая натура. Если он еще и не проявил всю мощь своего скромного европейского обаяния и деятельную хватку, то лишь потому, что ситуация уж больно для него непривычная. Но люди быстро привыкают ко всему. Даже к войне. И все потому, что в глубине души часто не допускают мысли, что убить могут именно их. Если бы допускали – войны сделались бы невозможны.

Бульвары Саратоны опустели, кое-где в ночных кафе еще были посетители, но немного. Я присел за столик, заказал чайник крепкого чая и шоколад, налил в принесенную кельнером толстостенную белую чашку, отхлебнул. Положил деньги на блюдечко, спросил:

– Могу я воспользоваться вашим компьютером? Мне нужно послать сообщение.

– Да, пожалуйста, – кивнул тот, провел меня в крохотный кабинетик и деликатно вышел.

Я забрался в охранную систему отеля, благо коды и пароли тинейджерка мне расшифровала, отключил внешнее и коридорное видеонаблюдение и немного набезобразничал с программой: восстановят минут через пятнадцать, а больше мне и не нужно.

Вышел, закурил сигарету, налил чашку до краев, энергично разжевал шоколад, выпил чай в несколько глотков, встал и направился к отелю.

Мысли в голове болтались самые мерзкие: мне представилась Даша Бартенева лежащей на полу в ванной, в неудобной позе и рядом – отливающая синевой опасная бритва. «Кто будет следующим?» – так, кажется, сформулировал барон Данглар. Именно из-за его неугомонности я и не пошел в отель путем прямым, как дорога к счастью. Барону или кому-то из его людей тут же отзвонятся. А мне это не нужно. Тем более к счастью, как нас учили в босоногом пионерском детстве, ведут пути крутые, тернистые и нехоженые.

Через пять минут я был у «Саратоны». Прошелся вдоль торцевой стены, нашел затененный уступ и полез на второй этаж. Длинный декоративный парапет опоясывал здание по периметру на каждом этаже; по нему я обошел отель: окна четных номеров выходили на море; кое-как по выщербленной стене, цепляясь за плотный плющ, забрался на балкон второго, затем, таким же способом, – на балкон третьего этажа.

Теперь предстояло разобраться с дверью. Внутри – кондиционеры, и, если Даша Бартенева решила отдохнуть в прохладе, придется что-то выдумывать. Но дверь была прикрыта и не заперта. Саратона: здесь европейцы из собственного упорядоченного и охраняемого мира попадают в мир карнавальный, праздничный и оттого кажущийся им еще более совершенно безопасным. Так оно и было – до последнего времени.

Я тихохонько просочился в помещение, прислушался. Номер, обширный полулюкс, по первому впечатлению был пуст. Но тревога вдруг заклубилась в душе серой мутью; я ступал настороженно, стараясь поскорее привыкнуть к почти полной темноте из-за задвинутых вглухую портьер...

Выстрел был невнятный, как хлопок пробки из-под шампанского. Я кувырком рванулся за кресло, но выстрелы захлопали один за другим; пули вязли в обшивке, одна смахнула массивную вазу со стола, другая, срикошетив от каминной решетки, с остервенением зарылась в податливую мякоть пуфика.

Огонь был беспорядочным и безумным. Выстрелы стихли внезапно, в наступившей тишине отчетливо слышался звон катящихся по паркету стреляных гильз. Я выглянул, заметил фигуру у стены, двумя кувырками преодолел расстояние и прыжком опрокинул стрелка на пол.

Это была Даша Бартенева. Крохотный инкрустированный браунинг выпал из руки девушки, а сама она забилась на полу в рыданиях. Я залепил ей две хлесткие пощечины, девушка сжалась в комочек, взглянула на меня с ужасом, прошептала:

– Ты пришел за моей душой?

Голос ее был едва слышен, а глаза казались безумными.

– Нет. Я пришел поговорить с тобой, Даша. Просто поговорить.

Бартенева тряхнула волосами, прикрыла руками рот, закашлялась, снова замотала головой, выдавила:

– Это ты? Мне... нужно... в ванную... только... ты... снова... никуда... не... уходи...

– Я не уйду.

Ее не было уже минут пятнадцать, и я забеспокоился. Подошел к двери в ванную комнату, прислушался: плеск душевых струй и ничего больше. Повернул ручку дверцы, толкнул: Даша сидела нагишом на коврике под душем, подстелив вымокшее насквозь махровое полотенце и невидяще смотрела перед собой.

– Даша, – позвал я, но девушка никак не отреагировала.

Я наклонился к ней: нет, она не была ранена; просто – следствие шока. По всем умным психологическим вывертам шок теперь должен был испытывать именно я, но... Не было у меня на это ни времени, ни досуга. Закрутил краны, подхватил полотенце, поднял девушку на руки, отнес в спальню и опустил на широченную кровать. Она молчала и дрожала так, словно находилась под пронизывающим ноябрьским ветром где-нибудь на берегу Финского залива.

Я вытер девушку досуха, положил на постель, укрыл. Она, наконец, подняла на меня невидящий взгляд, спросила потерянно:

– Что здесь происходит?

Признаться, именно это хотел спросить и я.

Глава 51

– «Что-то где-то происходит, ладно, ну и пусть бы, люди рушат и возводят здания и судьбы», – напел я тихо.

А девушка продолжала смотреть на меня отсутствующим взглядом. Потом выбралась из-под одеяла, встала, вышла из спальни, вернулась с бутылкой бренди и стаканом, налила себе, выпила, не разбавляя, тремя глотками, поморщилась, села на постель, тряхнула головой:

– Ну надо же... Ужас какой-то. Я едва тебя не убила, – помолчала, добавила: – А если бы ты не появился, я, наверное, убила бы себя.

Глаза ее казались шальными, а в глубине их ледяными искрами изморози тлел страх.

Я бросил ей халат. Она мотнула головой и, похоже, только теперь сообразила, что раздета донага. Разом покраснев, повернулась ко мне спиной, набросила халат, запахнулась:

– Извини... Что-то совсем не понимаю ничего...

– Что здесь произошло, Даша?

– Просто я боюсь. Жутко боюсь. Я совсем не ложилась сегодня. И вчера. И позавчера. Мне удается поспать лишь пару часов днем – в шезлонге на пляже, но и там... У меня были такие сны, что лучше вообще не смыкать глаз. А когда я смотрю на себя в зеркало, то мне кажется, что вижу я чужое изображение – какой-то запуганной, загнанной тетки, которой и жить осталось всего ничего... Я... Я, наверное, скоро умру. Я это знаю. И ничего не могу с собой поделать. И ничего не могу поделать с этим своим знанием, хотя оно и ложно, как все неживое. – Девушка замолчала, помотала головой. – Никогда, никогда не думала, что я себя так люблю и так дорожу собой. До того, что готова пустить себе пулю в висок. Знаешь, что меня остановило? Я вдруг представила, как буду выглядеть, с простреленной головой и отломившейся затылочной костью... И – бросила пистолет прочь. – Девушка налила еще, выпила глотком, выдохнула. – А когда ты появился, словно призрак, на меня будто наваждение нашло – так мне сделалось жутко... Я ведь бывала в опасных местах, но никогда и нигде мне не было так страшно... Я ведь едва не убила тебя, Дронов.

– Откуда у тебя пистолет?

– Мне его подарили.

– Кто?

– Отец. Давно, еще в Нью-Йрке.

– Как ты провезла его в самолете?

– Я его не возила. Он хранился в моей сейфовой ячейке в банке «Либерта кредит», здесь, в Саратоне. Вместе с деньгами и ценностями.

Я подхватил пистолетик за ствол, полюбовался:

– Антикварная модель. Для охоты на тараканов особенно хорош. Но убить из него можно.

– Когда ты вошел, мне почудилось... Сама не знаю, что со мною происходит.

– К тебе кто-то заходил в номер? Ты с кем-то разговаривала?

– Нет. Как ты и сказал, прямо из ресторана поднялась сюда и сидела тихо, как мышка. А потом мне сделалось плохо. Совсем. Я все пыталась тебе объяснить еще в ресторане, но ты был так поглощен своими мыслями, что просто не слышал меня.

– Ты о своей родословной?

– Мне кажется, ты...

– Извини, я слегка раздражен. Или не слегка. Бывает. Я, конечно, паренек крепкий, но что-то мне достается в последнее время. Так кем я тебе привиделся? Злым шайтаном? Или добрым облаком гремучего газа?

– Тенью. Призраком. Из прошлого века.

– Славно. В твоих апартаментах это не последняя бутылка?

– Нет. Бар полон. Ты хочешь выпить ее всю?

– Всю, может, и не выпью, но отхлебну порядочно.

– Мне сказали, ты предпочитаешь чай.

– Сейчас – особый случай. Хочется обрести пустоту, простоту и ясность. Чтобы бродить по вехам иллюзий. И иллюзорности вех. А то я сух, как пергамент. Такие дела.

– Что с тобой, Дронов?

– Ничего. Всем вам можно трогаться умом, а мне – нет?

– Кому – всем?

– Тебе, Вернеру, Сен-Клеру...

– Вернер? При чем здесь Вернер?

– Я его встретил недалеко. В интернет-кафе. Он говорил о странном мире и странных людях. О тех, что сочиняют жутковатые сказки, в которых дети теряются, как взрослые, а взрослые пропадают, как дети...

– Что с тобой, Олег?

– Размышляю вслух. Кстати, у тебя еще есть патроны?

– От браунинга?

– А что, у тебя здесь еще и кольт?

– Нет. Кольта нет. А патроны есть. В коробке. Ты злишься на меня? Это невеликодушно.

– Злюсь? Да что ты! Я вполне доволен. И великодушен. Знай я, что у тебя еще коробка, я был перекурил это дело за креслицем, чтобы ты могла настреляться вволю.

– Извини. Я понимаю, почему ты такой. У тебя стресс.

Как славен и добродетелен сегодняшний мир! И состояние душевной опустошенности и несвязухи, близкое порой к панике, помешательству, отчаянию и всегда – полное одиночества, характеризуют всего двумя ничего не значащими словами: «стресс» и «депрессия»!

– Спасибо. За понимание.

– Может, ты действительно выпьешь бренди и успокоишься? Мне помогло.

Я так и сделал. Благо стакан был. Потом присел на диванчик рядом с кроватью. И почувствовал вдруг тяжелую, свинцовую усталость. И еще – мне стало тоскливо. События вокруг напоминали причудливый танец теней, я неволей был в него втянут; он подчинялся какому-то определенному ритму, но ритма этого я не понимал и не чувствовал. Все, что произошло со мною за последние сутки, виделось мне нагромождением бессмысленных событий: я не мог найти им логичного объяснения.

Впрочем, удивляться здесь ничему не приходилось. События накатывались на меня одно за другим, усталый мозг начал, сбиваясь, принимать слова за факты, да и я, очаровываясь некоторыми собеседниками, такими, как герцогиня Аленборо, Алина Арбаева или Даша Бартенева, упускал то важное, чего не бывает в словах, то, что находим мы в жестах, полувзглядах, движениях... В лихорадочном блеске глаз или в надменно-беспомощном изгибе губ... Ведь за нарочитым цинизмом порой прячется нежность или ранимая детскость души, а за показной беспомощностью скрываются расчет и алчность.

И еще мне вдруг подумалось, что я нахожусь совсем не здесь и не с теми, что все происходящее вокруг – не больше чем маета, в которой так просто потерпеть победу... Маета опасная и жестокая, но никак не относящаяся к моей жизни, по крайней мере к такой, какой я бы хотел ее видеть, ощущать, чувствовать... И еще – мне захотелось в края легкие, бездумные, где люди беззаботны, как дети, и столь же доверчивы и искренни. Никогда я не был в таком краю и, наверное, никогда уже не буду... Потому что такого края нет. И бегу я теперь по кругу, не мною вычерченному и не мною отмеренному, потому что он не приближает меня к жизни, какой я хочу... И не приблизит никогда.

Никогда... Какое лживое слово! «Никогда я не был на Босфоре...» Но может, в этом и состоит смысл и суть всей нашей жизни – так представить ее себе – в иных пространствах и иных временах, чтобы все считали ее явью? Бог знает.

Глава 52

«Все бег на месте в замкнутой кривой...» Кто расчертил пространство острова кривыми, кто замкнул их в круг?

– В круг? – переспросила Даша. Видимо, последнюю фразу я произнес вслух.

– Круг. Бесконечное множество бесконечно малых прямых, замкнутых в бесконечности. Бред мироздания.

– Кажется, спиртное на тебя подействовало основательно.

– Сейчас пройдет, – сказал я, взял бутылку и сделал добрый глоток. Потом выудил из пачки сигарету, закурил. Нет, и то и другое – яд, конечно, но как действуют!

– У тебя вид кота, дорвавшегося до валерианы.

– Валериана – цветок Меркурия. Или Гермеса. У него, как и у каждого из кошачьих, есть ключи от бездны.

– Ты и выражаться стал, как...

– Как безумный? Или – так выражался Сен-Клер?

– Что Сен-Клер?

– Почему ты ни в ресторане, ни теперь ни разу не упомянула Эдгара Сен-Клера? Или ты была не знакома с ним?

– Саратона – большой остров.

– Значит, все-таки не знакома?

– И небольшой. Мне это очень нравилось всегда. Здесь все друг друга знают. А если грустно на душе, ты можешь бродить по самой Саратоне или по окрестностям хоть неделю и – никого не встретить. А можешь, если есть настроение, только выйти пройтись, и на одной улице столкнешься с десятком знакомых, и поболтаешь с каждым о чем-то необязательном, и на душе сразу сделается легче.

– Недавно ты назвала такое препровождение пустым.

– Иногда это очень скрашивает жизнь.

– И сказала, что такая пустота – сродни смерти, – продолжил я, словно не слышал ее реплики.

– Я так сказала?

– Может, и нет. Но я так понял.

– Что-то ты стал очень мрачен. Тебе совсем нельзя выпивать.

– Я и стараюсь воздерживаться. Но сегодня – особый случай.

– Особый?

– Поверь, в меня не каждый день выпускают обойму браунинга. Хотя, может быть, ты стреляла совсем не в меня.

– Я же тебе все объяснила.

– Ага. А я продолжаю комплексовать.

– Комплексовать?

– Извини, я неудачно выразился. Теперь время такое: неприлично называть вещи своими именами. Никто из женщин не скажет: «Я боюсь быть нелюбимой», скажет: «Я боюсь располнеть». Никто из мужчин не скажет: «Я боюсь умереть, так ничего не создав и не воплотив, даже не попытавшись рассказать, каким я был, что чувствовал, кого любил...» Скажет: «У меня бессонница и головная боль. Наверное, вчера выпил лишнего». Это просто страх.

– Страх...

– Да. Быть неуспешными, нелюбимыми, никому не нужными... Страх непризнания себя в этом мире. Страх смерти при жизни. Страх смерти после смерти. На этом острове страх отчетливее, чем где бы то ни было. Потому что здесь весело. Порой настолько, что хочется плакать. Но – негде. Разве только в комнате смеха.