Уйти, чтобы вернуться Леви Марк

– Ты заставила меня ехать через полгорода, чтобы врезать мне по физиономии? – простонал он, потирая щеку. – Чем я заслужил такое внимание?

– Мне в жизни не на что было жаловаться, пока я не наткнулась на тебя у того проклятого бара! А теперь я не знаю, на каком я свете.

Эндрю обдало жаром. Он подумал, что только что схлопотал самую упоительную пощечину в жизни.

– Я не стану отвечать тебе тем же, джентльмены так не поступают. Просто скажу: я чувствую то же самое. – Он произнес это шепотом, не спуская с нее глаз. – Последние две недели были хуже некуда.

– Я тоже две недели только о тебе и думаю, Эндрю Стилмен.

– Когда ты дала деру из Покипси, Вэлери Рэмси, я думал о тебе днями и ночами, и так три года кряду, или четыре, а то и больше.

– Это было в другой жизни, я говорю не о тех временах, когда мы были еще подростками, а о сегодняшнем дне.

– И сегодня все по-прежнему, Вэлери. Ничего не изменилось: ни ты, ни то, как на меня подействовала встреча с тобой.

– Вдруг ты просто хочешь взять реванш после всего того, что я заставила тебя вынести?

– Не знаю, откуда у тебя такие дикие мысли. Похоже, в твоей жизни все было не так уж замечательно, как ты говоришь, раз тебе в голову лезет всякая чушь.

Прежде чем Эндрю сообразил, что происходит, Вэлери обвила руками его шею. Сначала он ощутил на губах лишь робкий поцелуй, но Вэлери быстро осмелела. Потом разомкнула объятия и посмотрела на него влажными глазами.

– Мне конец, – прошептала она.

– Вэлери, я при всем желании не в силах понять, что ты несешь.

Она прильнула к нему, наградила еще более пылким поцелуем и снова оттолкнула.

– Все пропало!

– Перестань! Что ты такое говоришь?

– Единственное, что еще могло бы меня спасти, – это если бы поцелуй оказался…

– Каким? – спросил Эндрю. Сердце у него колотилось как после бега наперегонки.

– Эндрю Стилмен, я страшно тебя хочу.

– Очень жаль, но только не в первый же вечер, это дело принципа! – заявил он и улыбнулся.

Он продолжал блаженно улыбаться, когда Вэлери легонько похлопала его по плечу и ласково взяла за руки:

– И что теперь, Бен?

– Пройдем вместе один отрезок пути, Вэлери, потом другой, потом третий… при условии, что ты перестанешь называть меня Беном.

4

Чтобы ступить на этот путь, Вэлери оставалось только расстаться со своим бойфрендом. Но с двумя годами жизни так просто, за один вечер, не распрощаешься. Эндрю терпеливо ждал, зная, что ее нельзя торопить, иначе она снова исчезнет.

Прошло еще три недели, и он получил среди ночи сообщение, почти идентичное тому, что перевернуло его жизнь в тот воскресный вечер. Такси доставило его к кафе “Pick Me Up”, возле которого его опять ждала Вэлери, на сей раз с черными потеками под глазами и с чемоданом у ног.

У себя дома Эндрю отнес чемодан в спальню и дал Вэлери время оглядеться и устроиться. Вернувшись в темную спальню, он увидел, что она уже забралась под одеяло. Присев на край кровати, он поцеловал ее, поднялся и пошел к двери, понимая, что ей надо побыть одной и погоревать об отношениях, в которых она только что поставила точку. Пожелав ей доброй ночи, он спросил, любит ли она по-прежнему горячий шоколад. Вэлери кивнула, и Эндрю удалился.

Той ночью, лежа на диване в гостиной без сна, он слышал ее плач и умирал от желания ее утешить, но не позволял себе идти к ней: справиться со своей печалью она могла только сама.

Утром Вэлери ждал на столике в гостиной поднос с чашкой, в которую был насыпан растворимый шоколад, и записка:

Сегодня я приглашаю тебя на ужин.

Это у нас впервые.

В прихожей я оставил тебе запасной ключ.

Целую.

Эндрю.

Вэлери пообещала Эндрю остаться у него, но только на то время, пока ее бывший не съедет с ее квартиры. Она бы поселилась у Колетт, своей подруги, но та перебралась в Новый Орлеан. Прошло десять дней, и, к великому огорчению Эндрю, все больше наслаждавшегося ее присутствием, она собрала чемодан и вернулась к себе в Ист-Виллидж. Видя, как загрустил Эндрю, она напомнила ему, что их будут разделять каких-то пятнадцать кварталов.

Наступило лето. По выходным, когда жара делалась нестерпимой, они доезжали на метро до Кони-Айленда и часами валялись на пляже.

В сентябре Эндрю на десять дней уехал за границу, отказавшись сообщить Вэлери, куда направляется. “Профессиональная тайна”, – отмахнулся он и поклялся, что у нее нет ни малейших оснований в чем-то его подозревать.

В октябре, снова уезжая в командировку, он, чтобы она не сердилась, пообещал, что при первой же возможности они вместе отправятся в отпуск. Но Вэлери не понравились эти дежурные утешения, и она послала его подальше вместе с отпуском.

Под конец осени Эндрю был наконец вознагражден за работу, полностью захватившую его в последнее время. Он провел в поисках несколько недель, дважды ездил в Китай, чтобы собрать доказательства, сопоставить разные свидетельства и определить их достоверность, и досконально разобрался, как организована торговля детьми в провинции Хунань. Подошло к концу одно из тех расследований, которые позволяют пролить свет на продажность и растленность некоторых представителей человеческой породы. Его статья в воскресном, самом читаемом выпуске газеты наделала много шуму.

За последние десять лет американские семьи усыновили шестьдесят пять тысяч китайских младенцев. Скандал разразился в связи с несколькими сотнями детей, которые вопреки официальным документам вовсе не были брошены родителями. Их силой отнимали у родных и помещали в приют, получавший за каждого усыновленного пять тысяч долларов. Золотой дождь проливался на мафию – бесчестных полицейских и чиновников, организовавших этот грязный бизнес. Китайские власти изо всех сил старались замять скандал, но зло уже было причинено. Статья Эндрю поставила множество родителей-американцев перед тяжелой нравственной дилеммой, чреватой драматическими последствиями.

Об Эндрю говорила вся редакция, его цитировали в вечерних теленовостях, привыкших заимствовать у “Нью-Йорк таймс” громкие сюжеты.

Эндрю превозносили коллеги, он получил электронное послание от своего главного редактора и несчетные письма от читателей, потрясенных результатами его расследования. Некоторые из собратьев по перу мучились от зависти, а еще в газету пришло три анонимных письма с угрозами убить удачливого соперника – такое тоже иногда случается.

Рождество и Новый год Эндрю отмечал в одиночестве: Вэлери отправилась в Новый Орлеан к своей подруге Колетт.

Назавтра после ее отъезда на парковке на Эндрю напал какой-то тип с бейсбольной битой, и все закончилось бы плохо, если бы не счастливое совпадение: он ждал вызванную машину техпомощи, и ее появление заставило нападавшего ретироваться.

Саймон уехал встречать Новый год в Колорадо, в Бивер-Крик, в компании друзей-лыжников.

Эндрю не придавал ни малейшего значения ни Рождеству, ни новогодним праздникам; он терпеть не мог запрограммированные увеселения, когда приходится веселиться во что бы то ни стало. Оба вечера он провел, сидя за стойкой “Мэриз Фиш”, за блюдом устриц и несколькими бокалами сухого белого вина.

2012 год начинался с самых лучших предзнаменований. Правда, в первых числах января произошла небольшая неприятность: Эндрю зацепила на Чарльз-стрит машина, отъезжавшая от полицейского участка. Водитель – отставной полицейский, навещавший из ностальгических побуждений свое бывшее место службы, – был потрясен этим происшествием и испытал огромное облегчение, когда Эндрю поднялся с мостовой живой и невредимый. Он настоял на том, чтобы пострадавший принял его приглашение поужинать в заведении по своему выбору. Эндрю тем вечером все равно нечем было заняться, хороший бифштекс привлекал его больше, чем протокол для страховой компании, к тому же журналист никогда не откажется от общества бывалого нью-йоркского полицейского, которого потянуло на разговор. Тот рассказал ему о своей жизни и о самых примечательных случаях в долгой карьере.

Вэлери сохранила свою квартиру, прозванную Эндрю “запасным аэродромом”, однако с февраля она предпочитала ночевать у него, и они стали всерьез подумывать о более просторном жилище, чтобы поселиться в нем вдвоем. Препятствие было одно: Эндрю отказывался расставаться с районом Уэст-Виллидж, поклявшись прожить там до конца своих дней. Трехкомнатные квартиры в нем были редкостью. Вэлери обзывала его закоренелым старым холостяком, однако было понятно, что его не разлучить с этими странными улочками, о которых он знал буквально все. Ему нравилось, гуляя с Вэлери, делиться своими познаниями: вот на этом перекрестке Гринвич-авеню раньше находился ресторан, навеявший Эдварду Хопперу сюжет его знаменитой картины “Полуночники”, вот здесь жил Джон Леннон, пока не переехал в Дакота-билдинг… Уэст-Виллидж видел все культурные революции, здесь были самые знаменитые кафе, кабаре, ночные клубы страны. Когда Вэлери возражала, что большинство современных художников откочевало в Уильямсбург, Эндрю, серьезно глядя на нее, провозглашал:

– Дилан, Хендрикс, Стрейзанд, “Питер, Пол и Мэри”, Саймон и Гарфункель, Джоан Баэз – все они начинали в Виллидж, в барах моего квартала. Разве этого мало, чтобы хотеть здесь жить?

И Вэлери, совершенно не желавшая с ним спорить, послушно отвечала:

– Конечно нет!

Когда она расхваливала ему комфорт небоскребов, возвышавшихся в считаных кварталах отсюда, Эндрю отвечал, что жизнь на стальном насесте его не прельщает. Ему подавай уличный шум, сирены, гудки таксистов на перекрестках, скрип видавшего виды паркета, бульканье и урчание в батареях отопления, скрежет входной двери… Все эти звуки напоминали ему, что он жив и его окружают люди.

Как-то раз, вернувшись с работы домой, он выпотрошил шкафы и перевез большую часть своих пожитков на местный мебельный склад. Распахнув перед Вэлери гардероб, он объявил, что необходимость в переезде отпала, так как теперь у нее полно места.

В марте Эндрю получил от главного редактора задание провести новое журналистское расследование в продолжение предыдущего, которым он прославился. Он тут же впрягся в работу, радуясь шансу побывать в Аргентине.

В первых числах мая, возвращаясь из Буэнос-Айреса с приятной мыслью, что вскоре снова туда отправится, Эндрю не нашел другого способа оправдаться перед Вэлери, кроме как предложить ей за ужином выйти за него замуж.