Смерть в кредит Селин Луи-Фердинанд

* * *

Все же это был тяжелый удар. Я долго, дней пять или шесть, безвыходно оставался в своей комнате. Им приходилось заставлять меня спускаться поесть… Она раз десять меня звала. Под конец поднималась сама. Я больше ничего не хотел, особенно разговаривать. Мой отец говорил сам с собой. Он произносил монологи. Ругань лилась без остановки… Все эти вечные затасканные причитания… Судьба… Евреи… Невезение… Выставка… Провидение… Франкмасоны…

Возвращаясь с доставки, он поднимался наверх, на чердак, и принимался за акварели, это было крайне необходимо… Нужно было возместить ущерб Горложу… Но он больше не мог ни на чем сосредоточиться. Его ум блуждал… Как только он брался за кисть, он ужасно злился, и она начинала трещать у него в руках. Он так нервничал, что сломал свое маленькое перо для рисования тушью… и расколол чашечки для разведения красок… Но другого выхода не было… Стоило мне приблизиться, как он с шумом все отодвигал… Как только он оставался с моей матерью, он опять возвращался к тому, что его тревожило…

– Если ты позволишь ему целыми днями болтаться по улице под предлогом обучения торговле, мы больше его не увидим, моя дорогая! Э, нет! Уверяю тебя! Это еще цветочки! Он кончит даже не вором, нет! А убийцей! Ты слышишь меня? Убийцей! Не пройдет и шести месяцев, как он задушит какого-нибудь рантье! О! Он уже на верном пути!.. О! ля! ля! Он больше не поскользнется! Как он гарцует! Галопирует! Его уже не обуздать! Я-то это вижу! А ты что, не видишь этого? Ты не веришь собственным глазам! Ты слепа! Но не я! Нет! Ах! Нет! Не я!..

Здесь следовал глубокий вздох… Он ее завораживал…

– Прислушаешься ли ты наконец к моим словам? Хочешь, я скажу тебе, что готовится?.. Нет? Ты не согласна?..

– Не надо, Огюст, я тебя умоляю!..

– Ах! Ах! Ты, значит, боишься меня слушать!.. Значит, ты сама знаешь?..

Он хватал ее за запястья, чтобы она не могла ускользнуть… Она должна была выслушать все…

– Это нас… Ты слышишь меня?.. Он прикончит! Как-нибудь! Наше дело перейдет к нему, моя милая!.. Ты получишь его благодарность за все!.. Ах! Сколько раз я тебе говорил!.. Свидетель Бог, разве не достаточно я тебя предупреждал?.. Я всегда это говорил!.. А! Видит Бог, видит Бог! На все лады! На всех перекрестках! Всегда! Тем хуже!

Он внушал такой страх моей матери, что она впадала в настоящее слабоумие! Начинала пускать слюни, блеять, у нее на губах появлялись пузыри… И тут он приканчивал ее, полностью оглушал:

– Пусть меня задушат! Я не против! Но я не позволю себя дурачить, проклятый бордель!.. Поступай как знаешь!.. Отвечать будешь именно ты!..

Она не знала, что сделать, что ответить на такие суровые предсказания. Извиваясь в конвульсиях, она кусала себе губы, которые начинали сильно кровоточить. Я был проклят, в этом сомневаться не приходилось. Он же не унимался, он – Понтий Пилат, сотрясая весь этаж, выразительным жестом он умывал свои руки от моих мерзостей, зрелище было довольно впечатляющее. Он выдавал целые каскады латинских фраз. В торжественные мгновения это с ним случалось. Прямо там, в маленькой кухне, он предавал меня анафеме и декламировал на античный манер. В паузах, между делом, не забывая разъяснять мне, поскольку у меня не было образования, назначение «гуманитарных наук»…

Он знал все. Я же, в сущности, понимал лишь одно – что ко мне больше не следует прикасаться, а можно брать только пинцетом. Я был презираем всеми, даже с точки зрения римской морали, Цицерона, всех Империй и Древних… Мой отец все это знал… Он не сомневался в этом… И вопил об этом, как хорек… Моя мать продолжала ныть… Чтобы начать сцену, он даже придумал себе что-то вроде «вступления»… Он хватал кусок марсельского мыла, целый увесистый квадрат, и начинал метаться с ним все быстрее и быстрее… Энергично жестикулируя… Он несколько раз клал его на место… продолжая разглагольствовать… Потом брал его снова… Размахивал им… Пока кусок не выскальзывал у него из кулака… И не заскакивал под пианино… Все бросались его доставать… Шарили метлой… засовывали руки… Черт!.. Бордель!.. Гром и молнии!.. Они натыкались на углы!.. Друг на друга… Метла попадала кому-нибудь в глаз… Это заканчивалось дракой. Они осыпали друг друга оскорблениями. И он заставлял ее ковылять вокруг стола.

Меня на время оставляли в покое.

* * *

Моя мать окончательно потеряла всякий стыд… Она ходила по всему Пассажу и окрестностям и трезвонила о моих неудачах… Она назойливо просила советов у других родителей… тех, у которых тоже были неприятности с детьми… во время обучения… Как им удалось выпутаться?..

«Я готова, – неизменно говорила она, – на любые жертвы! Будь что будет, мы не отступимся!..»

Все это было довольно эффектно, но для меня невыносимо. И работы у меня все не было.

Дядя Эдуард, всегда такой находчивый, у которого было столько связей, и тот начинал морщиться, он находил меня слегка странным… Он уже достал всех своих приятелей моими затруднениями и неприятностями… Ему это тоже немного надоело… Все было против меня… Со мной творилось что-то неладное… Я даже сам начал его избегать.

Соседи страстно интересовались моей драмой… Покупатели в лавке тоже. Тех, кто хоть немного меня знал, моя мать неизменно приглашала в свидетели… Это не способствовало улаживанию дел… Даже месье Лепрент из «Коксинель», в конце концов, оказался впутанным в это… Конечно, мой отец лишился сна, и вид у него был совсем унылый. Он приходил такой вымотанный, что его шатало в коридоре, когда он передавал почту с этажа на этаж… Более того, он лишился голоса, голос у него стал сиплый, и все оттого, что он постоянно вопил…

«Ваша личная жизнь, мой друг, меня не касается, мне на нее наплевать! Но я хочу, чтобы вы выполняли свои обязанности… Что у вас за вид!.. Вы едва держитесь на ногах, мой мальчик. Вам нужно подлечиться! Что вы делаете, когда уходите отсюда? Вы не отдыхаете?» – так Лепрент его подначивал.

Тогда от страха отец все выложил… Все свои несчастья!..

«Ах, мой друг! Все из-за этого? Мне бы ваш желудок! Я бы наплевал на все!.. И еще как!.. На всех своих близких вместе с их делами!.. На всех своих сыновей и кузенов! на жену! на дочерей! на всех моих родственников! Если бы я только был на вашем месте! Да я бы начихал на всех! На весь мир! Вы меня слышите? Вы просто тряпка, месье! Это все, что я могу вам сказать!»

Этот Лепрент все так воспринимал из-за своей язвы, в двух пальцах от привратника[59], сверлящей, очень опасной… Вселенная представлялась ему огромным скоплением кислоты… Ему оставалось лишь самому стать каким-нибудь «бикарбонатом»… Целый день он трудился, сосал таблетки… Но ему не удавалось достичь этого! Внизу пищевода он постоянно чувствовал, как раскаленная кочерга обжигает ему внутренности… Скоро он будет весь в дырах… Сквозь него будут видны звезды. Его жизнь невыносима… Он бы не прочь поменяться с отцом, который был в курсе…

«Давайте, я с удовольствием возьму вашу язву, все что угодно, лишь бы у меня уладилось с сыном! Хотите?»

Мой отец был такой. Он всегда ставит моральные муки гораздо выше физических… Они заслуживали большего уважения!.. Были важнее! Как римляне, так и он относился ко всем жизненным испытаниям… Жить в согласии со своей совестью… Чего бы это ни стоило! В самых безвыходных ситуациях!.. Не допускать компромисса! Избегать окольных путей! Это было для него законом!.. Смыслом существования! «Мое честное имя! Моя честь!» Он вопил это по любому поводу… когда запускал пальцы в нос… опрокидывал солонку. Он специально открывал окно, чтобы это мог слышать весь Пассаж…

Дядя Эдуард, видя меня сломленным, задерганным, наконец разжалобился, он был добродушен. На меня было жалко смотреть… Он пустил в ход все свои связи и снова нашел выход… Скорее это даже был только предлог, чтобы мне смыться… Изучение иностранных языков…

Он заявил, что не мешало бы и мне знать хоть один… Чтобы найти место в торговле… Что теперь так принято… Что это просто необходимо… Труднее всего было добиться согласия моих предков. Их совершенно не устраивало подобное предложение… Однако Эдуард приводил разумные доводы… В нашей палате для буйнопомешанных не очень привыкли прислушиваться к здравому смыслу… Для них это было полной неожиданностью…

Мой дядя не считал, что надо применять строгие меры… Он был скорее сторонником поиска мирных путей, он не верил в силу… Не верил, что от этого будет лучше… Он сказал им буквально следующее…

«Что касается меня, то я не вижу в его поступках злого умысла… У него нет дурных наклонностей, я за ним постоянно наблюдаю… он скорее одичал… Он не совсем понимает, чего от него хотят… Это, должно быть, связано с ростом… Ему нужно было бы выехать на свежий воздух и остаться там подольше… Ваш врач тогда говорил об этом… Что до меня, то я бы послал его в Англию… Нашли бы подходящее заведение… что-нибудь не очень дорогое… и не слишком далеко… может быть, даже «на полный пансион»?.. Что вы на это скажете? Когда он вернется, будет говорить на этом языке… Тогда пристроить его было бы легче… Я найду ему что-нибудь подходящее. У продавца книг… В магазине белья… Там, где его не знают. Горлож будет забыт. Все разговоры на эту тему прекратятся!..»

Услышав такое, мои предки были просто ошеломлены… Они стали взвешивать все «за» и «против»… Это застало их врасплох… Прежде всего, нужно было пойти на риск, и потом, что особенно важно, потратиться… От наследства Каролины осталось только несколько тысяч франков… Это была часть Эдуарда… Он их сразу же и предложил. Он выложил их на стол… Отдадите, когда сможете… Он не хотел, чтобы это особенно раздували… Даже отказался от расписки… «Решайтесь, – подытожил он. – Я зайду к вам завтра. Тогда я должен получить ответ…»

Волнение достигло апогея!.. Мой отец не хотел рисковать… Он с пеной у рта доказывал, что все деньги пойдут псу под хвост, что это расточительство и безумная авантюра… Что стоит мне хоть на неделю выйти из-под их бдительного контроля, как я превращусь в худшего из подонков… Это было очевидно! Он упорно продолжал на этом настаивать… В Англии я стану убийцей так же быстро, как и в Париже! Это было абсолютно ясно!.. Предрешено!.. Меня следовало оставить еще на месяц с ошейником на шее! Ага! Ага! Соскучились по несчастьям! Будем удовлетворены сполна! И даже больше! Выше головы! По уши в долгах! Сын на каторге!.. Во всем выпендреж!.. А последствия?.. Ужасающие!.. Люди там слишком доверчивы, слишком легкомысленны! Несчастные! Он им себя еще покажет! А женщины? Я их всех изнасилую! Запросто!.. «Скажи мне, что я не прав!..»

Он просто зациклился на Рокетт… Никто не мог его переубедить. Он считал, что существует только единственный способ… единственный, чтобы меня хоть как-то обуздать… А опыт?.. Разве еще не достаточно? Берлоп? Горлож? Часы?.. Я недостаточно показал, на что я способен? Я был бомбой замедленного действия… Я тянул их всех в пропасть… Они ничего другого и не ждали! Alea!.. Да свершится воля твоя!.. Он встал перед нами в позу Цезаря… В одиночку защищая галлов… Преградив вход в кухню своими жестами и ругательствами… Он вопил, сотрясая все…

Он бросился к крану… Начал всасывать в себя воду… Он буквально тонул в потоке… Вымокнув, он опять начал трястись. Он даже не вытерся, с него капало, так он спешил разъяснить всем сущность вражеских происков!.. Со всех сторон… Непостижимых! Пугающих! Неслыханных! Самых непредвиденных последствий подобной авантюры! Какое дьявольское безрассудство!.. О да!

* * *

После этого дядя Эдуард снова зашел в Пассаж через два дня и был вынужден выслушивать то же самое. Он нашел колледж! Такой, что лучше и желать нельзя. Во всех отношениях. Специально для меня, соответствующий моей натуре, моим целям… На каком-то холме… Свежий воздух, сад, речка внизу… Превосходное питание… Цены весьма умеренные… Никаких дополнительных затрат!.. Наконец, что самое важное, крайне строгая дисциплина… Надежный присмотр… Это было недалеко отсюда, в Рочестере… В часе от Фолкстоуна…

Несмотря на столь очевидные преимущества, мой отец продолжал упираться… Он тянул время… Искал изъяны в программе… Он никому не доверял… Раз двести он перечитал крошечный проспект… Он продолжал настаивать, что трагическая развязка близится!.. У него не оставалось уже и тени сомнения! Начать хотя бы с того, что было настоящим безумием залезать в новые долги… Даже к моему дяде Эдуарду!.. Ведь одно только возмещение убытков Горложу потребует титанических усилий!.. Добавить к этому выплаты, починки, налоги, работников!.. От такой бесхозяйственности они точно протянут ноги! Чтобы поверить, что это не сон, нужно себя ущипнуть… да можно ли всерьез желать чего-то еще… У него никак не укладывалось в голове, что мама тоже клюнула на это!.. Да это обычная болтовня… Что? Ну? Она так думает? Что ты говоришь? Я упираюсь?.. Так ты находишь это необычным? Честное слово! Но что же тогда остается мне? Я должен сказать «да»? В любом случае?.. Вот как?.. На любые бредни? За чем же дело стало! Но я-то сознаю, что я делаю! Я отвечаю за это! Отец я или нет?.. Или, может быть, дерьмо? Эдуарду, конечно, на это наплевать! Потом он будет далеко! С него как с гуся вода! А я всегда буду тут!.. Рядом с бандитом! Ну да! Я преувеличиваю? Уф!.. Скажи прямо! Скажи, что я просто завидую ему! Ну да! Ну да! Ради Бога! Валяй!..

– Но нет, дорогой мой! Вот увидишь!..

– Замолчи! Ах! Заткнись, дура! Позволь мне продолжить! Мне здесь слова не дают сказать! Говорить можете только вы! Как? Этот негодяй! Этот маленький преступник! Этот подлец до сих пор еще не раскаялся в своем отвратительном злодеянии! Грязном гнусном поступке! Он здесь! Он просто смеется над нами!.. Он над нами издевается!.. Но это несправедливо, честное слово! Это все равно что плюнуть самому себе в рожу!.. Но это страшно!.. Всего одно слово Эдуарда! Какое-то абсурдное кривлянье! Все говорят теперь только о путешествиях! Свобода! Ну да! Ну давайте же! Какое жалкое слабоумие!.. Но подумай немного головой, моя бедняжка, ведь мы еще не заплатили за него ни су!.. Слышишь меня?.. Его выкуп!.. Это же невозможно вообразить!.. Это чудовищно!.. До чего мы дошли? С ума сойти! Это отвратительно… Полный абсурд! Я отказываюсь в этом участвовать! Это выше моих сил!..

Дядя Эдуард смылся в самом начале сеанса. Он почувствовал, что приближается гроза… Свои бумаги он оставил.

– Я зайду завтра после полудня!.. К тому времени вы, конечно, уже решите!

Он всеми способами стремился мне помочь, но пользы не было никакой… Мой отец продолжал возмущаться. Этот план с моим отъездом принижал трагизм его существования… Он придирался к условиям… Сгущал краски… Скулил, как животное. Моя мать подвывала ему… Она перечисляла все преимущества… Цены очень умеренные… Надежный присмотр… Прекрасное питание… Воздух!.. Много воздуха!

– Ты знаешь, Эдуард – человек серьезный!.. Ты его недооцениваешь… Но все-таки ты должен признать, что он не легкомысленный человек… Он уже не мальчик… Он не стал бы пускаться в сомнительные авантюры… Раз он говорит… Ему можно верить… Ты прекрасно это понимаешь! Все же!.. Попробуем, Огюст, дорогой мой!..

– Я никому не хочу быть обязанным!..

– Но это не кто попало!..

– Это не имеет значения!.. Будьте вы все прокляты!

– Тогда напишем ему расписку… Так, как будто мы его не знаем!..

– Плевал я на расписки! Проклятый бордель, сучье отродье!

– Но он никогда нас не обманывал…

– Послушай, насрать мне на твоего брата!.. Ты слышишь меня, чертов бордель! Мне на него абсолютно насрать! Тут и думать нечего! Он такое же дерьмо, как и все!.. А на вас мне насрать еще больше!.. Вы меня слышите? На всех!

После этого кровь ударяла ему в голову, она разбухала, он выпускал клубы пара и захлебывался словами. Тогда она вцеплялась в него и не отставала ни на шаг. Она была упрямая… Подстерегала его по углам… Из-за больной ноги она постоянно хваталась за все стулья. Ходила только по стенке…

– Огюст! О как больно ты мне сделал! Какой ты грубый! О! Моя лодыжка! Ну вот! Я ее подвернула!

Эти крики не смолкали ни на минуту…

Тогда он снова начинал ругаться. Ломал стулья ударами кулаков, впадал в бешеную ярость! И все же она цеплялась к нему везде, куда бы он ни шел… везде… даже когда он поднимался по лестнице. Это выматывало его все больше и больше… Та! га! дам! Та! га! дам! Слышатся ее шаги по ступеням… Он бы с удовольствием засадил ее в клетку… А сам спрятался в мышиную нору… Проходя мимо, она знаками показывает мне… что он начинает сдаваться… Он постепенно терял свой запал… Даже позволял приблизиться к себе… Он заметно поостыл… Но старался отмахнуться от нее, как от какого-то неприятного запаха… «Оставь меня, подожди, Клеманс!.. Я прошу тебя! Оставь меня, черт побери! Сволочи! Скоты! Вы вечно преследуете меня вдвоем! От вашей болтовни меня тянет блевать! Будь все проклято! Услышите ли вы меня наконец!..»

Но моей доброй матери было уже все равно, она уже слишком устала… Она не хотела отступать. Она вешалась ему на шею, целовала в усы, осыпала поцелуями его глаза… Она доводила его до настоящих конвульсий. Все уши ему прожужжала… Под конец он начал задыхаться. От ласк и постоянного напряжения голова у него была мокрая… Он едва держался на ногах. И буквально рухнул на ступени. Тогда она начала говорить о его здоровье, о том, что его состояние внушает беспокойство… Мол, это все уже заметили… какой он бледный… Тут он стал слушать…

– Ты окончательно заболеешь, мой дорогой, мой бедненький, и все из-за того, что сам доводишь себя до такого состояния! Если ты сляжешь, то нам будет еще хуже! Что с нами будет?.. Поверь мне, лучше, чтобы он уехал… Его присутствие на тебя плохо действует!.. Эдуард это точно подметил… Он сказал мне об этом перед уходом…

– Что же тебе сказал Эдуард?

– Твой муж долго не протянет! Если он будет продолжать так изводить себя… Он худеет с каждым днем… Все в Пассаже заметили это… Все об этом говорят…

– Он так тебе и сказал?..

– Да, мой милый. Да, поверь мне!.. Он не хотел, чтобы я тебе это передавала… Ты видишь, какой он деликатный… Вот увидишь, поверь мне, тебе больше не выдержать… Ну что? Ты хочешь, скажи?..

– Чего?..

– Ну, чтобы он уехал, этот ребенок!.. Чтобы он дал нам немного отдохнуть!.. Оставил нас вдвоем… Ты не хочешь?..

– А! Ну уж нет! Ах! Нет! Нет еще! Боже мой! Нет! Еще нет!..

– Ну, попробуем, Огюст! Подумай! Если ты умрешь от огорчений, разве это будет лучше!..

– Умру, я? О! ля! ля! И ты еще говоришь, что мне на это плевать! Но это именно то, чего я хочу – смерть!.. Ах! Боже мой!..

Внезапно он высвобождается, вырывается, опрокинув мою мать. И снова начинает бушевать… Он не думал об этом… Смерть! Боже праведный!.. Его смерть!.. Он опять начинает впадать в транс… Он полностью поглощен этим! Придя в себя, он бросается к раковине… Хочет глотнуть. Тара! Бам!!! Поскальзывается!.. Теряет равновесие!.. Летит вверх тормашками… И падает на буфет… Отлетает к серванту… Орет во все горло… Ударяется головой… Пытается за что-нибудь ухватиться… Вся утварь валится прямо на нас… Вся посуда, инструменты, люстра… Настоящий каскад… лавина… Он лежит, заваленный, внизу… Его не видно… Моя мать кричит в обломки… «Отец! Отец! Где ты?.. Ответь мне, отец!..» Он вытянулся во весь рост лицом вниз… Его ярко-красные башмаки бросаются в глаза на плитах кухонного пола…

– Отец! Ответь мне, скажи что-нибудь! Ответь, скажи что-нибудь, дорогой мой!..

– Черт! Ни минуты покоя!.. Оставьте меня, черт бы вас всех побрал!..

* * *

Наконец он устал… Все же сказал «да»… Моя мать получила что хотела… У него больше не было сил сопротивляться. Он сказал, что ему все равно. И снова заговорил о самоубийстве… Он вернулся в свою контору. Он интересовался теперь только собой. Он вышел из игры. Специально уходил, чтобы не встречаться со мной. Все время оставлял меня одного с матерью… Она опять начала причитать и ныть… приставать ко мне с бесконечными разговорами… Ее то и дело осеняли идеи… Ей обязательно нужно было их обнародовать, чтобы они не пропали и я ими воспользовался, она стремилась напичкать меня ими перед отъездом… То, что от меня отстал отец, не должно было означать, будто мне все позволено!..

– Послушай, Фердинанд!.. Я давно собиралась с тобой поговорить… Я не хочу надоедать тебе, ругать, угрожать чем-либо, это не в моем характере! Это мне несвойственно! Но все-таки есть вещи, которые матери небезразличны… Порой создается впечатление, точно я витаю в облаках, но тем не менее я прекрасно все понимаю!.. Я часто ничего не говорю, но думаю много!.. Мы сильно рискуем… Чрезвычайно! Подумай сам!.. Послать тебя в Англию!.. Твой отец по-своему прав… Это думающий человек… Ах! Он совсем не дурак!.. Для людей нашего достатка это настоящее безумие!.. Послать тебя за границу?.. Ведь у нас и так уже есть долги!.. А украшение, стоимость которого нужно возместить!.. Прибавь к этому две тысячи франков твоему дяде! Твой отец опять говорил об этом сегодня утром… Это настоящее безумие! И это действительно так!.. Я не соглашалась с ним, но твой отец смотрит на все здраво!.. Он близок к истине! Я все чаще спрашиваю себя, где нам взять такую сумму! Две тысячи франков!.. Мы можем обшарить небо и землю!.. Но такое не валяется под ногами!.. Твой отец, ты сам видишь, уже совсем выдохся!.. А я, я тоже измотана, доведена до предела, я ничего ему не говорю, но я все-таки свалюсь… Посмотри на мою ногу!.. Она к вечеру распухает… Это жалкое существование уже не похоже на жизнь!.. Мы этого не заслужили!.. Ты слышишь меня, не так ли? Мой маленький! Я это говорю не для того, чтобы упрекнуть… Но ты должен понимать… У тебя не должно быть иллюзий, ты должен понимать, как тяжело нам приходится в жизни… Ведь через несколько месяцев ты уезжаешь. Ты доставил нам много хлопот, ты сам знаешь, Фердинанд! Я тебе об этом могу откровенно сказать!.. Я всей душой болею за тебя… Я твоя мать, в конце концов!.. Мне трудно осуждать тебя… Но иностранцы, хозяева, те, у кого ты будешь все время на виду… От них не приходится ждать подобной снисходительности… Да хотя бы тот же Горлож! Не далее как вчера!.. Его голос все еще у меня в ушах… Я ничего не сказала твоему отцу!.. Перед уходом… А он был здесь целый час… «Мадам, – сказал он мне, – я знаю, что говорю… С вашим мальчиком для меня все ясно… Вы как все матери… Вы сами испортили его! Развратили! Вот и все! Думают, что это во благо, лезут вон из кожи! И делают своих детей несчастными!» Я повторяю тебе слово в слово то, что он сказал: «Сами того не желая, вы сделаете из него обыкновенного маленького жуира, лентяя, эгоиста!..» Я буквально остолбенела от этого! Это я определенно могу сказать! Я не воскликнула «ах!». Не выразила неудовольствия! Я не собиралась пускаться в объяснения с ним!.. Но знаешь, я сама размышляла об этом немало!.. Он по-своему прав… Конечно, мы не думаем, как он, Фердинанд… Нас нельзя ставить на одну доску. Особенно меня!.. Но если ты не станешь более чутким, более разумным, более трудолюбивым и особенно более сознательным… Если ты хорошенько не поразмыслишь… Если ты не попытаешься хоть немного поддержать нас… В нашем существовании… В этой трудной жизни… Впрочем, есть одна причина, Фердинанд, и я должна тебе об этом сказать, я твоя мать… Я понимаю это, как женщина… У тебя действительно нет сердца… По сути, в этом все дело… Я часто спрашиваю себя, отчего это… Откуда это в тебе?.. Конечно, ни от твоего отца, ни от меня самой… У твоего отца есть сердце… У него даже слишком большое сердце, у бедняги!.. А что до меня, ты, я думаю, видел, как я оплакивала свою мать?.. Сердце-то у меня всегда было… Мы были недостаточно строги к тебе… Мы были слишком заняты, на многое закрывали глаза… Нам казалось, что все уладится… А ты окончательно забыл об элементарной порядочности!.. Какая ужасная гнусность!.. Мы все в этом немного виноваты!.. Это точно… Вот до чего мы дошли!.. «Вы еще хлебнете с ним горя!..» Ах! Он не первый мне это сказал! Лавлонг уже предупреждал меня!.. Не он один это заметил, видишь, Фердинанд!.. Все, кто имеет с тобой дело, под конец приходят к таким заключениям… Ну ладно, я не настаиваю, я не собираюсь представлять тебя хуже, чем ты есть… Но там ты будешь находиться совсем в другой среде… Попытайся забыть все плохое!.. Дурные знакомства!.. Не связывайся снова со шпаной!.. Избегай дурного влияния!.. Помни о нас!.. Помни о своих родителях!.. Постарайся исправиться… Развлекайся на переменах… но не на уроках… Постарайся побыстрее выучить язык до своего возвращения… приобрести хорошие манеры… Попробуй сформировать свой характер… Сделай усилие над собой… У англичан всегда такой приличный вид!.. Они такие опрятные!.. Так прилично одеты!.. Я не знаю, что тебе еще сказать, мой мальчик, чтобы ты вел себя хоть немного лучше… Больше такой возможности не будет… Твой отец уже все тебе объяснил… У тебя трудный возраст… Ты еще можешь стать порядочным человеком!.. Мне нечего тебе больше сказать…»

В каком-то смысле это было верно, я уже почти все слышал… Меня это уже мало волновало… Все, что я хотел, – это уехать, и как можно скорее. И не слышать больше ничьих поучений. Главное – не думать, прав ты или ошибаешься. На самом деле, это не важно… Тот, кто имеет с вами дело, не должен обольщаться на ваш счет… Остальное – от лукавого.

* * *

В момент отъезда боль расставания все же была, даже сильнее, чем я мог ожидать. Мы стояли, притихшие, очутившись втроем на перроне Северного вокзала… Мы цеплялись друг за друга, пытаясь держаться вместе… Как только попадешь в толпу, становишься робким, скрытным… Даже мой отец, порой так сильно оравший в Пассаже, выходя на улицу, сразу же расставался со всеми своими замашками… Он как-то весь съеживался. Это только дома он метал громы и молнии. На улице стоило кому-нибудь обратить на него внимание, как он краснел… Он не решался смотреть по сторонам…

Посылать меня так далеко было крайне рискованно… Вот так, совсем одного… Внезапно пришел испуг… Моя мать, как самая стойкая, стала искать людей, ехавших туда же, куда и я… Никто ничего не слышал о Рочестере. Я пошел занимать место… Мне еще раз напомнили о самом необходимом… Крайняя осторожность… Не выходить, пока поезд не остановится… Никогда не переходить через пути… Смотреть по сторонам… Не баловаться с дверью… Избегать сквозняков… Беречь глаза… Не доверять багажным сеткам… потому что во время толчков может покалечить… У меня был набитый чемодан и еще одеяло, напоминающее восточный ковер, с разноцветными квадратами, плед для путешествий, зеленый с голубым… Он достался нам от Бабушки Каролины. Все попытки его продать оказались тщетными. Я увозил его в самую подходящую для него страну. В этом климате он незаменим! Все так считали…

В этой суматохе мне пришлось еще раз пересказать все, что меня заставили выучить, все, что мне напевали в течение восьми дней… «Чисти зубы каждое утро… Мой ноги каждую субботу… Попроси разрешения принимать горячие ванны… У тебя 12 пар носков… Три ночные рубашки… Подтирайся в туалете как следует… Ешь и жуй медленно… А то испортишь себе желудок… Принимай свое лекарство от глистов… Брось привычку трогать себя…»

Я увозил с собой еще множество наставлений для моего морального усовершенствования, для моей полной реабилитации. В меня старались вложить все перед тем, как я уеду. Я увозил в Англию хорошие принципы… просто прекрасные… И огромный стыд перед своими низменными инстинктами. Я буду полностью обеспечен. О цене договорились. Целых два месяца оплачены вперед. Я обещал быть примерным, послушным, смелым, внимательным, искренним, сознательным, честным, никогда больше не лгать и, главное, не воровать, не засовывать пальцы в нос, вернуться просто неузнаваемым, идеальным, поправиться, изучить английский, не забыть французский, писать родителям, по крайней мере, каждое воскресенье. Я обещал все, чего они хотели, только бы мне позволили быстрее уехать. Чтобы снова не разыгралась драма. После стольких речей слова были уже на исходе… Настал момент отъезда. Меня переполняли самые мрачные чувства и мысли… Вся эта безобразная мешанина дымов, толпы, свистков ужасно отупляет… Я видел, как рельсы вдали исчезали в туннеле. И я тоже исчезну. У меня были дурные предчувствия, я спрашивал себя, не окажутся ли англичане еще более сволочными, более подлыми, чем те, с кем мне приходилось сталкиваться здесь?..

Я смотрел на своих родителей, они вздрагивали, тряслись всем телом… Они больше не сдерживали слез… Вдруг я тоже принялся скулить. Мне было очень стыдно, я плакал, как девчонка, я казался себе просто омерзительным. Моя мать обхватила меня руками… Двери как раз начали закрываться… Раздалась команда «По вагонам!..» Она обнимала и целовала меня так сильно, что я едва мог удержаться на ногах… Она напоминала лошадь, охваченную нежностью, которая поднималась из глубины ее нескладного тела… Она заранее окунулась в разлуку. Это как бы выворачивало ее, как будто душа ее выходила у нее сзади, из глаз, из живота, из груди и обволакивала меня со всех сторон, освещая вокзал… Она полностью обессилела… На нее невозможно было смотреть…

– Успокойся же, мама!.. Люди смеются…

Я умолял ее сдержаться и плакал над нею среди поцелуев, свистков, сутолоки… Но это было сильнее нее… Я вырвался из ее объятий, прыгнул на подножку, я не хотел, чтобы она начала все снова… Я не осмеливался себе в этом признаться, но все же в глубине души мне как будто было даже любопытно… Мне бы очень хотелось узнать, до чего она может дойти в своих излияниях… Из какого отвратительного источника она черпала все это?

Мой отец был, по крайней мере, проще, он был всего лишь грязный слюнтяй, у него в башке не было ничего, кроме набора общих фраз, призраков, да еще ругательств… Обыкновенная свинья… Но она, это совсем другое дело… Она сохраняла все, что было у нее в душе, она берегла всю свою музыку… Даже в страшной нищете… если ее хоть немного приласкать, она приходила в волнение… Как сломанное забытое пианино, в котором затаились дребезжащие звуки… Даже зайдя в вагон, я продолжал бояться, что она меня снова схватит… Я ходил, возвращался, делая вид, что ищу свои вещи… Я вскарабкался на полку… Я искал свое одеяло… Ворочался наверху… Я был очень доволен, что мы тронулись… С грохотом отъехали… Уже проехали Аньер, когда я наконец устроился… Я долго еще не мог успокоиться…

* * *

Когда мы доехали до Фолкстоуна, мне показали начальника поезда, это он должен был наблюдать за мной и предупредить меня, когда выходить. На нем был красный пояс с маленькой сумочкой, висевшей посередине спины. Я должен был не терять его из виду. В Чатеме он подал мне знак. Я схватил свой чемодан. Поезд опоздал на два часа, люди из моего пансиона «Meanwell College»[60] уехали обратно, не дождавшись меня. В сущности, до этого никому не было дела. Я один выходил, остальные продолжали путь в Лондон.

Был уже вечер, освещение плохое. Вокзал стоял высоко, на сваях, как на ходулях… Грязный деревянный сарай, пестро расцвеченный афишами…

Я больше не хотел ничьей помощи, с меня было достаточно. Я поднялся по лесенке, прошел через здание вокзала… У меня ничего не спросили… Я больше не видел того типа, в чем-то вроде униформы, голубой с красным, который мне постоянно надоедал. Перед станцией на совершенно темной площади я огляделся по сторонам. Город начинался прямо здесь. Он сбегал вниз темными улочками от огонька к огоньку… Клейкий, вязкий воздух дрожал вокруг фонарей… Я почувствовал тоску. Издалека снизу доносилась музыка… должно быть, ветер приносил… ритурнели… Можно было подумать, что там карусель…

Я приехал в субботу, на улицах было полно народу. Люди липли к лавкам. Трамвай, наподобие тучного жирафа, проходя мимо хибар, рассекал толпу, дребезжал в витринах… Толпа была густая, одичалая и волнующая, пахла тиной, табаком, антрацитом и серой, все это затягивало, обволакивало, смрад вызывал в глотке удушье. За трамваем толпа снова смыкалась, как косяк рыбы за судном…

Ее водовороты были еще более густые и вязкие, чем у нас. Меня с чемоданом прижали к группе прохожих и бросали из стороны в сторону. Я пялил глаза на высокие витрины со снедью. Горы ветчины… Кучи солений… Мне ужасно хотелось жрать, но я не осмеливался войти. У меня был «фунт» в одном кармане и еще несколько су в другом.

Наконец, побродив и потолкавшись, я вывалился на набережную… Туман был очень густой… Я уже привык спотыкаться… Главное, не свалиться в воду… Вдоль берега раскинулась целая ярмарка с маленькими лотками и настоящими эстрадами… Множество огоньков и сутолока… Торговцы заманивали толпу… Надрывались на своем языке… На площади было множество палаток на любой вкус… Мерлан, жареный картофель… мандолина, борьба, тяжести, глотатель огня, велодром, маленькие птички… канарейка, отыскивающая «будущее» в коробке… Там можно было встретить необыкновенных людей… Кипение страстей… конфеты… смородина, которую продавали целыми бочонками… С неба спустилось огромное облако… прямо на праздник… и все скрылось в одно мгновение… Оно заполнило все пространство… Звуки были еще слышны, но облако осело, и уже ничего не видно… ни мужчину, ни ацетиленовые фонари… Ах! Порыв ветра! Он снова появился… настоящий джентльмен, в рединготе… Он показывает Луну за два пенни… За три монеты он представит вам Сатурн… Так написано на его плакате… Внезапно появляется изморось и оседает на толпу… Она ежится… По-прежнему душно! Этот тип опять надевает свою шапочку, складывает свой телескоп, хрипит и отваливает… Толпа становится еще плотнее… Двигаться уже невозможно… Можно полностью раствориться, люди собираются у витрин, где все сверкает. Отовсюду плывет музыка… Кажется, что ты окутан ею… Это что-то вроде миража… Как будто купаешься в шумах. Вот банджо… Негр рядом со мной, на ковре, пыхтит на тротуаре… подражает локомотиву… Сейчас он всех раздавит. Хорошее развлечение, никто ни на кого не обращает внимания!..

Изморось оседает и испаряется… И вдруг я заметил, что совсем не тороплюсь… Не спешу в «Минвелл»… Меня вполне устраивает это место на набережной… что-то вроде ярмарки и люди в тумане… Язык, которого не понимаешь, это так приятно… Совсем как туман, который бродит в мыслях… Что может быть лучше… Это просто восхитительно, когда слова не покидают мира мечты… Я не спеша усаживаюсь на свое одеяло, около каменной тумбы, рядом с цепями… Для удобства прислоняюсь спиной… Теперь я могу спокойно смотреть весь спектакль… Вот вереница моряков с зажженными фонарями на длинных шестах… Какие они веселые! Толчея! Сноп искр!.. Они уже пьяны, счастливцы!.. Они толкаются, кувыркаются, шумят. Повизгивают, как коты… Они приводят в волнение всю толпу. Продвигаются сквозь нее, их фарандола застревает у фонаря… Обвивается вокруг, разматывается… Кто-то отстал… Вот они натыкаются на негра. Задирают его… Слышны ругательства!.. Это выводит их из себя… Они хотят повесить негра на фонарном столбе!.. Ужасный гвалт!.. Завязывается отвратительная драка… Дым коромыслом… Вопли… Слышны удары, совсем как в барабан! И-ап! и-ап! просто ужасные… Вот раздаются свистки… Еще одна звуковая волна… Море пронзительных звуков… Целая стая легавых, голубых, в остроконечных шлемах, мрачных врагов веселья, выходит на охоту!.. Они тоже спешат. Несутся во весь опор со всех улиц, из подворотен, отовсюду… Они бегут… Все военные, только что не спеша расхаживавшие, помахивая тросточками, вдоль бараков, мгновенно тоже бросаются в толпу… Началось!.. Визг сарабанды! Столпотворение!.. Все цвета радуги! Буйство красок!.. Светло-желтые!.. зеленые… фиолетовые… Свалка! Салат… Шлюхи разбегаются по ацетиленовым углам, освещенным горящими в тумане факелами. Все они жутко, пронзительно орут, они просто обезумели от страха… Вот появляется подкрепление жандармов, настоящих разноцветных какаду… Они тоже торжественно пускаются в пляс… С криками разворачиваются. Это напоминает битву в курятнике… Тросточки… султаны взлетают вверх… Шарабан, запряженный четверкой лошадей, проносится… как смерч. И резко останавливается, в самом центре сумятицы… Оттуда вываливается еще одна партия здоровенных жлобов… Эти колоссы бросаются в драку, и та разгорается с новой силой… Они хватают самых грубых, самых наглых, самых крикливых… Выкручивают им руки и заталкивают в фургон… Нагромождение и скопление продолжает расти, наконец свалка рассыпается… Бунт тонет в ночи… Колымага стремительно уносится… Конец буйству!.. Толпа снова растекается по забегаловкам, обволакивая стойки из красного дерева… Всем хочется нажраться еще больше… Жареный картофель… свиные колбаски… улитки… Все опять чокаются… Жуют сосиски… Дверь бара без остановки хлопает. Какой-то пьяный, споткнувшись, валится в канаву… Людской поток изгибается, все продолжают шляться безо всякой цели… Целая банда шлюх, настоящих наседок… липнет к морякам, и они вместе заходят в двери домов… Они громко переговариваются… Кроют друг друга… В баре отвага снова возвращается к ним… Шотландцы упрямые… Им хотелось бы подраться еще, просто не терпится…

Я вхожу за ними вместе со своим чемоданом… Меня ни о чем не спрашивают… Сначала просто обслуживают… Целый бокал жидкости, очень густой, черной, пенистой… горько… это пиво! Кругом дым… Мне дают сдачи: два кружочка с «королевой», той самой, что недавно окочурилась, с рожей, как задница… прекрасная Виктория[61]… Я не могу допить их пойло, которое вызывает у меня отвращение, и мне страшно стыдно! Я снова растворяюсь в потоке. Прохожу мимо тележек, крошечных, с фонариками между оглоблями… Я слышу настоящий оркестр… Пытаюсь сориентироваться… Он совсем рядом с дебаркадером… Там что-то грохочет, над развевающимся флагом звучит тромбон… Все поют хором… Ужасно фальшивя… Удивительно, как им удается так растягивать и выгибать губы, так открывать свой рот, как настоящий тромбон, и удерживать его в таком положении. Это напоминает предсмертную агонию… Конвульсии… Молитва, гимны!.. Здоровенная одноглазая бабища орет все громче и громче, отчего глаз ее вылезает все сильнее и сильнее!.. Она так трясется, что шиньон съезжает ей на физиономию вместе с украшенной лентами шляпкой… Но ей этого недостаточно, она вырывает кларнет у своего мужика и в свою очередь дует в него, вкладывая в это всю силу своих легких… И вот уже звучит мелодия польки, настоящий ригодон… Печаль рассеивается… Присутствующие пускаются в пляс, обнимаются, толкаются, берутся за руки… Еще один тип, тот, что на нее смотрит, должно быть, ее брат, так на нее похож, с бородой, в очках и в замечательной шапочке, на которой что-то написано. Кажется, он не в духе… Уставился в книжку… Вдруг тоже вскакивает и впадает в транс! Он вырывает рожок у своей сестры!.. Карабкается на табурет, сплевывает… И толкает речь… По тому, как он жестикулирует, как бьет себя в грудь, как впадает в экстаз, я догадываюсь, что это что-то вроде клятвы… Он заставляет слова стонать, произнося их так, что невозможно слушать… Какие-то субъекты рядом с ним давятся со смеху… Он требует сатисфакции, провоцирует их на столкновение, его уже ничего не может остановить… даже сирены, корабельные сирены, надрывающиеся в это время… Ничто не может помешать ему выразить свое негодование… Что касается меня, то с меня довольно… У меня закрываются глаза… Я усаживаюсь на свое одеяло… Укутываюсь, меня никто не видит, я спрятался между ангарами… Он все продолжает орать «Salvation»[62], надрывается, но я уже оглох от него… Холодно, но я укрыт… Мне становится немного теплее… Белое облако, голубое… Я прямо напротив будки часового… Постепенно она скрывается в темноте… Я засыпаю… Откуда-то снизу доносится музыка… Это карусель… На той стороне реки… Ветер… Плеск…

* * *

Я проснулся от ужасного хрипа парового котла!.. Какой-то корабль шел вдоль берега… Против течения… «Салвейшн» уже отвалил… На эстраде остались одни негры… Они кувыркались… Выпрыгивали на мостовую… Сиреневые полы волочились по грязи… На их барабане было написано «Ministrels»[63]… Ни секунды передышки… Вращение… Прыжки… Пируэты!.. Пронзительный вой сирены перекрывает все… Толпа заволновалась… Все бросились к парапету, чтобы посмотреть на швартовку. Я примостился на лестнице, у самой воды…

Маленькие лодочки весело подпрыгивали в водоворотах в поисках троса… Посередине здоровенный баркас, огромный, весь медный, как чайник, вертелся волчком… Он был гружен бумагой. Это индийское торговое судно едва справлялось с течением… Оно продолжало оставаться на реке, в темноте… Не спешило приближаться… Мигая своим зеленым и красным глазом… Наконец, громадное и таинственное, оно все же уткнулось в огромную фашину, болтавшуюся у причала… Все это захрустело, как куча костей… Нос у него по-прежнему оставался по течению, поскрипывая в холодной воде… Судно покачивалось среди бакенов… Как чудовище на привязи… Оно вскрикнуло… Забилось и осталось в полном одиночестве среди тяжелых бурлящих водоворотов… Все вернулись на площадь… Праздник еще не закончился… Я чувствовал себя лучше после дремоты… Мне это казалось волшебным сном… Это был совсем другой мир… Невообразимый!.. Как на цветной открытке… Я вдруг подумал, что меня больше никогда не тронут… я превратился в призрачный мираж, и мне было нечего больше бояться, меня здесь никто никогда не найдет… Я купил билет на карусель, достал всю свою мелочь. Сделал целых три круга вместе с гуляками и военными… Деревянные лошадки были такие аппетитные, со стеклянными глазками, напоминающими голубые конфетки… Я был оглушен… Мне хотелось крутиться еще… Я боялся, что мои деньги кто-нибудь увидит… Я отошел в темноту… Надорвал подкладку и достал купюру, целый фунт. Запах жареного привел меня к шлюзу… Пирожки на тележке… Еще издали я почувствовал их…

Нельзя сказать, что девчонка, возившаяся с ними, была особенно красива… У нее не хватало двух передних зубов… Она постоянно хихикала. На ней была шляпа с бахромой, просто ломившаяся от массы искусственных цветов… Настоящий висячий сад… и вуаль из свисавших на ее физиономию длинных муслиновых лент, которые она жеманно поднимала… Она казалась совсем юной из-за своего наряда, необычного даже для того времени… и подобного окружения… Меня поразила ее шляпка… Я не мог от нее оторваться. Девчонка все время мне улыбалась… Ей не было и двадцати, у нее была маленькая соблазнительная грудь… осиная талия… и задница в моем вкусе, крепкая, мускулистая, хорошо посаженная… Я даже обошел вокруг, чтобы ее получше осмотреть. Все ее внимание было сосредоточено на этой жратве… Она не была слишком гордой или дикой… Я показал ей свои деньги… И она дала мне жареных пирожков, которых хватило бы, чтобы накормить целую семью. Она взяла с меня лишь маленькую монетку… Мы явно понравились друг другу… По моему чемодану она видела, что я только что с поезда… Она попыталась мне что-то объяснить… Она хотела, чтобы я понял… Говорила очень медленно. По складам… Тогда я почувствовал раздражение!.. Заткнулся… Во мне снова проснулась злоба… Стоит со мной кому-нибудь заговорить, я становлюсь невыносим!.. Мне надоела трепотня!.. Хватит! У меня с этим свои счеты!.. Я знаю, к чему это приводит! Лучше кого бы то ни было! Она становится еще ласковей, любезней, услужливей… Оскал ее улыбки вызывает во мне отвращение!.. Я показываю ей, что хочу пройтись по барам… Развлечься!.. Я оставляю ей мой чемодан и одеяло… Ставлю их рядом с ее столом… И снова отправляюсь бродить…

Освободившись от вещей, я снова возвращаюсь к лавкам… бреду вдоль витрин со снедью… Но я уже обожрался и больше ничего не хочу… Пробило одиннадцать часов… Мимо проходят толпы пьяниц… они заполнили всю площадь… Слоняются туда-сюда, стукаются о стены таможни и с воплями отходят, растекаются, рассеиваются… Шустрые подтянутые щеголи с тросточками заскакивают в кабачки прямо к стойке… И сидят там, ничего не говоря, будто оцепенев, загипнотизированные механическим шумом «вальса любви»… У меня осталось еще довольно много монет… Я выпил два бокала пива с привкусом фасоли…

Я снова вышел на улицу вместе с каким-то приблатненным типом и рыгающим пьяным, зажавшим под мышкой котенка. Он мяукал… Дальше я идти не мог… Я зашел в ближайший бар… провалившись в хлопающую дверь… Сел на скамейку… у стены вместе с алкашами в ожидании, когда захочется снова… Там было полно баб в кофтах, перьях, беретах и канотье с твердыми полями… Все они переговаривались между собой, как животные… громко лаяли и рычали в ответ… Здесь были собаки, тигры, волки, блохи… Они все царапались…

Сквозь стекла было видно, как по тротуару проплывают рыбы… Я прекрасно их видел… Они шли медленно… Купались в волнах витрин… Тонули в потоках света… Открывали рот, и оттуда выходил пар… Это были макрели, селедки… От них тоже пахло тиной, медом и едким дымом… ото всех… Еще глоточек пива… Никак не подняться… Так тоже неплохо… Они поплевывают… Наслаждаются жизнью, эти бездельники… Вдруг весь ряд перекашивается, начинается потасовка, все осыпают друг друга страшными ударами… Сволочи!..

Пианино сразу же замолкает, выходит хозяин в переднике и вышвыривает всех наружу!.. Я опять оказываюсь на улице! Отстегиваю воротничок!.. Мне не по себе… Я спотыкаюсь… С трудом различаю два фонаря. Они светят еле-еле!.. Я вижу воду… Снова слышу плеск… О! я замечаю спуск. И схожу по ступенькам… Держась за стенки, очень осторожно… Наклоняюсь к волнам… стоя на коленях… и блюю… с ужасным напряжением… Я чувствую облегчение… Сверху на меня обрушивается ураган… со страшной силой… Все, что было съедено… Я вижу склонившегося субъекта… Еще раз!.. Комок слизи… Я пытаюсь выпрямиться! Черт! Я больше не могу… Я опять сажусь… И выворачиваю все прямо на себя… Тем хуже!.. Мне заливает глаза… Снова икота… Уа!.. Я вижу, как пляшет вода… белая… черная… Становится по-настоящему холодно. Я весь дрожу как осиновый лист… Блевать я больше не могу… Я ложусь в углу… Бушприт парусника проходит совсем рядом со мной… Задев мою башку… Бравые молодцы! Целая эскадра!.. О! Да! Они появляются прямо из тумана… Налегают на весла… И пристают к набережной… Паруса свернуты на полумачтах… Я слышу, как проходит стадо. Вдоль складов разносится гул шагов, это прибыл корвет…

Я не поднимаюсь наверх… Я немного согрелся… В голове все перепуталось… Я спокоен… Все в порядке. Я никому не причинял зла… Вот что-то напоминающее «тартану»… Я разбираюсь в судах… Подплывают еще и другие… Они скапливаются… Толкаются в волнах… Вода доходит им до планшира… Они буквально ломятся от съестных припасов. Теперь овощей хватит на всех… Красная капуста, лук, черный редис, репа, сложенная горками, целыми кучами, все это плывет против течения, тащится под парусом!.. Мелькает в свете прожекторов… На мгновение проступая из темноты… Лавирование кончается… И те, что сняли свои куртки из альпаки… становятся похожими на обычных конторских служащих… Они облачаются в люстрин[64]… Как раньше одевались докеры… С корзинами, огромными кипами, едва удерживая равновесие, они возвышаются в ночи… Возвращаются с помидорами, роют себе глубокие туннели в горах… цветной капусты… Снова исчезают в трюмах… И промелькнув под фонарями, проходят, нагруженные артишоками… Суденышко больше никуда не относит, оно застыло под сходнями… Все новые и новые лодочки подходят за товаром…

Странно, но у меня зуб на зуб не попадает. Мне совсем плохо… Бред прошел… В голове проясняется… Куда я задевал свое одеяло? Я вспоминаю о той девчонке… И обхожу все бараки подряд… Наконец я нахожу эту крошку. Похоже, она действительно ждала меня. Она уже все убрала, все свои котелки, даже свою большую вилку, сложила все барахло… Ей оставалось только уйти… Ей было приятно, что я вернулся. Она продала свои пирожки. И даже мне показала, что все пусто… Много жареного картофеля… плавающего в масле… Остался только сырок у нее на тарелке… Она намазывает его ножом на хлеб, и мы делим этот аппетитный бутерброд… Я опять проголодался. Чтобы лучше меня рассмотреть, она приподнимает свою вуальку. Она жестами показывает мне, что сердится за то, что меня долго не было. Она уже начала ревновать!.. Она не хотела, чтобы я помогал ей тащить тележку… Навес, под который она обычно ставила свою колымагу, находился в городе… Я нес ее фонарь… Я еще не все успел рассмотреть на ее шляпе… А там было на что посмотреть, оттуда до самой талии свисали разноцветные украшения. Огромное павлинье перо было подвязано у нее под подбородком к великолепному платку в лиловых и золотых разводах.

Кастрюли мы сложили в сарае… Дверь заперли и снова отправились бродить. Тут она стала прижиматься ко мне… Ей хотелось серьезно со мной побеседовать… Но я не поддался… Я решил повалять дурака. Потом я показал ей адрес… «Meanwell College». Я нарочно остановился под фонарем… Она наверняка не умела читать… Она продолжала болтать без остановки… И все повторяла мне свое собственное имя. Она тыкала себя пальцем в грудь. Гвендолин! Гвендолин! Я прекрасно все слышал, тискал ее за грудь, но не понимал ни слова… Нежности, признания! Это так знакомо! С этого всегда начинается, но все это уже надоело и протухло… На подобную обсоску не стоит тратить слов. Привет, малышка! Хочешь пососать, гнида! Она готова была нести мой чемодан! За твое доброе сердце, моя милая! Не стесняйся! Она была крепче, чем я!.. И во всех темных углах приставала ко мне со своими нежностями. Она обнимала меня насильно… приходилось вырываться… Улицы были почти пусты… Ей хотелось, чтобы я ее тоже немножко потискал… пощупал… залез под юбку… Она была очень темпераментная… требовательная, любопытная… Туман скрывал нас… Я должен был еще и целовать ее, иначе она не отдала бы мои вещи… Вид у нее был просто дурацкий, я ужасно мучился… Под фонарем она окончательно обнаглела и залезла мне в штаны… член у меня не стоял… Ей хотелось, чтобы он встал… Я напрягся… Она просто обезумела… Отпрыгнула в туман. Подняла юбку и пустилась в какой-то дикий танец… Я поневоле засмеялся… Не время! Ей хотелось все сразу! Черт бы ее побрал! Она побежала за мной… Уже со злобой! Схватила меня… Как будто хотела сожрать! И присосалась ко мне! Этой девчонке нравились иностранцы…

Площадь опустела, на другой стороне бродячие акробаты свертывали свои палатки… маленькие тележки с конфетами, вареньем… пересекали пустое пространство, раскачиваясь из стороны в сторону, проваливаясь в выбоины и рытвины… им тяжело тащить все это… Они проехали мимо эстрады, на которой еще оставалась какая-то баба, точнее бабуля, обрывавшая свои драпировки… Она была одета как гурия… Ей было неудобно в маскарадном костюме… Она сворачивала свои восточные ковры… афиши, написанные от руки… Она ужасно зевала, выворачивая челюсть… «Уа! Уа!» – раздавалось в ночи. Мы подошли. Прервали ее занятие. Эти суки были знакомы… Начали трепаться… Они, должно быть, приятельницы… Они начали собирать вещи вместе. Я заинтересовал их обеих… Эта фатьма знаком пригласила меня подойти, зайти в ее шатер. Я не мог отказаться, у другой были мои вещи… Эта баба схватила мою руку и стала рассматривать ладонь… Совсем близко, при свете лампы. Она начала вычерчивать мне линии… Я здорово вляпался! Им интересно мое будущее!.. Им хочется все знать, сукам! Хоть с ними и отказываются говорить!.. Черт с ними, мне вполне удобно на куче подушек… К тому же здесь не так холодно, как снаружи… Я отключился… Она же продолжала колдовать… Их заинтересовал мой случай… Восточная женщина оживилась… Она составляла мой гороскоп… хмурила брови… Должно быть, у меня тяжелая судьба… Я же позволял делать с собой все что угодно… Это было не так уж неприятно. Во-первых, меня занимало совсем другое! Я немного осмотрелся, как была устроена их палатка… Она была вся разрисована звездами, а на потолке еще кометы и вышитые луны. Было уже слишком поздно, чтобы возбуждаться, черт возьми! Я ничего не понимал в их болтовне… Было уже по меньшей мере два часа!.. Они и не думали останавливаться и продолжали… Теперь они спорили по поводу маленьких бороздок… Это были на редкость дотошные натуры… У меня постоянно были грязные руки, что значительно облегчало их задачу. И ноги тоже… Я бы с удовольствием заснул… Наконец они кончили… На чем-то сошлись. Моя подружка заплатила старухе из своего кармана две монеты, я видел… Та разложила еще и карты… А потом с будущим было покончено… Мы опять прошли под занавесками. Бабка снова вскарабкалась на свои подмостки и принялась за драпировки.

Моя покровительница, Гвендолина, с этого момента смотрела на меня по-другому… Я стал для нее другим человеком… Она даже ласкала меня теперь иначе… Должно быть, у меня была довольно гнусная судьба… И по картам, и по линиям она, наверное, выходила одинаково дерьмовой!..

Меня так клонило в сон, что я готов был свалиться на месте, но было слишком прохладно. Нужно еще пройти через дебаркадер… Вокруг действительно не было ни души, кроме маленькой собачонки, какое-то время бежавшей за нами. Потом она удрала к лавкам. Мы пришли в укрытие… Какие-то щелчки… удары весел… и дыхание парней, выходивших в открытое море.

Моя сосулька тащила меня, ей хотелось, я думаю, чтобы я пошел к ней… Я бы с удовольствием лег на мешки, которые были там свалены в огромную кучу, поднимавшуюся до самых балок… Это защищало от ветра… Она знаками показала мне, что у нее есть настоящая комната с настоящей постелью… и только-то… Я сделал отрицательный жест… У меня был адрес, куда я хотел добраться… «Meanwell College»… Лучше было отправиться в школу, чем трахать эту Гвендолину. Не потому, что она была как-то особенно уродлива, в своем роде в ней был шарм, она обладала даже некоторой элегантностью… У нее была задница, мускулистые ляжки и очень приятные формы… Рожа мерзкая, но было темно. Мы бы вполне могли бы заняться делом, немного развлечься… Но только выспавшись!.. Я слишком устал!.. К тому же это было невозможно!.. Во мне разливалась желчь! Стоило мне об этом подумать, как у меня пропадало всякое желание… О возможном вероломстве! Стоит только позволить себя втянуть!.. Подлость! ну и сука! А моя мать! Ах! несчастная женщина! а Горлож! Меон! вызовы в суд! кран на кухне! Лавлонг! малыш Андре! целая куча дерьма! Да! Дерьма!.. У меня набралась уже целая куча, которая воняла! Огромная! дымящаяся в канаве!.. Извините! За некоторую грубость!

Эта финтифлюшка, моя сосулька, такая невинная, заботливая, я бы ей задал неплохую взбучку, такую, какой она никогда еще не получала, свиное рыло! Если бы у меня были силы!.. Я бы проучил ее… Но она бы, пожалуй, сама мне задала! У нее было кое-что, грудная клетка, как у атлета, она бы меня перевернула, как блинчик, если бы я только вякнул!.. Я только об этом и думал, проходя по узким улочкам, пока она со мной кокетничала… У нее был кулак рабочей, плюс бесцеремонность и наглость. Меня всего трясло. Ладно…

Наконец, я снова достал свой адрес. Все-таки нужно было его найти. Так как она не умела читать, мы стали искать полицейского. Два или три раза мы по ошибке натыкались на фонтаны, маячившие в тумане на перекрестках… Чтобы его найти, нужно было обойти весь мир… Искали у одного дока, у другого. Облазили все закутки и переходы… Несмотря на изнеможение, мы продолжали веселиться… Она поддерживала меня с моим чемоданом… У нее на самом деле было хорошее настроение. Она растрепала весь свой шиньон… Я дергал ее за пряди. Это тоже ее смешило. Бродячая собака увязалась за нами… Наконец, на спуске, у будки, мы заметили свет… Полицейский сидел на корточках, увидев нас, он вскочил. На нем было по крайней мере три плаща, надетых один на другой. Он долго откашливался… Выйдя из тумана, он встряхивался и чистился, как утка. Он зажег свою трубку… Посочувствовал нам. Он смог прочитать мой адрес. И показал куда-то вверх, на самый край ночи, туда, где находился «Meanwell College», на холме, за цепочкой фонарей, взбиравшихся на него зигзагами… Он вернулся в свою будку, протиснувшись в дверь всей своей тушей.

Узнав дорогу, мы перестали торопиться… Оставался еще подъем, очень длинные перила… Приключение подходило к концу!.. Мы пошли совсем медленно, она не хотела, чтобы я утомлялся… Она была полна предупредительности. Больше не осмеливалась мне надоедать… Только робко целовала меня, когда мы останавливались отдохнуть. Под фонарями она показывала жестами, что я был как раз в ее вкусе… Что она для меня готова на все… Примерно на середине подъема мы сели на скалу, оттуда было хорошо видно, как над рекой плывут туманные облака, устремляясь в пустоту. Маленькие корабли на спокойной воде скрывались за ними. Их огни были уже не видны… Только лунный свет, а потом облака закрывали все… Девчонка все жестикулировала… Не хочу ли я еще поесть? Она готова была сходить принести, должно быть, из самых лучших побуждений… Несмотря на сильную усталость, я все же спрашивал себя, хватило бы у меня сил сбросить ее в овраг сильным ударом кулака в поддых? А?..

Внизу были скалы… Вершина тонула в темноте…

Вот из темноты раздаются голоса, показывается вереница мужчин с факелами, я узнаю их, это «Ministrels», размалеванные под негров. Они тоже поднимаются из порта… Тащат в тумане свою тележку. С большим трудом. У них такое тяжелое барахло, которое к тому же постоянно рассыпается… Их причиндалы раскачиваются из стороны в сторону и дребезжат… Заметив нас, они перебрасываются несколькими словами с моей сосулькой… Они останавливаются, рассаживаются и складывают всю свою мелочь в столбик на краю скамейки. Им так и не удается ее сосчитать… Они слишком устали… Они по очереди ополаскивают лица в ручье чуть впереди. И возвращаются такие бледные при тусклом утреннем свете, что напоминают мертвецов… На мгновение вскинув голову, они снова сникают, возвращаются и садятся на гравий… Они подшучивают над моей шалуньей… Наконец все начинают собираться. Трогаемся вместе… Они толкают свою тележку, тащат барахло, чтобы как-то добраться вверх. Мне остается идти совсем немного! Они не хотят расставаться… «Meanwell College» уже за деревьями, за поворотом, еще один спуск, и сад…

Рассвело… К калитке мы подходим, уже став друзьями. Номер было трудно сразу рассмотреть. Два или три раза пришлось чиркать спичками… Наконец-то!.. Девчонка начала ныть. Пора было расставаться!.. Я жестами показывал ей, чтобы она не оставалась здесь… продолжала путь… уходила со своими приятелями… Что я обязательно снова с ней увижусь… внизу… в порту… попозже… как-нибудь… Я делал ей страстные знаки. Правда, я к ней действительно привязался. Я даже дал ей свое одеяло, чтобы она поверила… что я приду за ним… Она понимала с трудом… Я не знал, что еще предпринять… Она обнимала меня все сильнее… «Ministrels» умирали со смеху, глядя на нашу жестикуляцию… Они пародировали наши поцелуи…

Маленькую узкую улочку продувало ледяным ветром… Я смертельно устал… Едва держался на ногах… Наши нежности были слишком смешны… Всем хотелось с этим как-то покончить, это уже становилось идиотизмом… время было самое неподходящее… Наконец она решилась… Она не хотела оставаться одна и побежала за бродячими артистами… Они пошли все вместе за колымагой с инвентарем в огромном ящике… все болталось из стороны в сторону… Девчонка посылала прощальные сигналы издалека своим фонариком… Наконец она скрылась… За поворотом аллеи, за деревьями…

Я взглянул на табличку перед собой… И прочел: «Meanwell College» и еще над этим – красными буквами: «Директор Ж. П. Мерривин». Так было написано, меня не обманули. Я приподнял молоток: «Бам! Бам!» Сначала не последовало никакой реакции… Тогда я позвонил в другую дверь. Опять никто не ответил… Тишина… Наконец в доме зашевелились… Я заметил, как на лестнице замелькал свет… Я видел его сквозь занавески… Это подействовало на меня отталкивающе… Внезапно мне захотелось смыться… Побежать вслед за девчонкой… Догнать бродяг… Никогда не возвращаться в колледж… Я уже было повернулся… Так! И тут наткнулся на человечка… маленького, сгорбленного, в халате… Он уставился на меня… В ожидании объяснений… Должно быть, это и был хозяин… Он был взволнован… У него были бакенбарды… рыжие… и еще белая щетина… Маленькая челка над глазами. Он повторял мое имя, недоверчиво меня разглядывая… Он, должно быть, опасался воров… Прикрывая свечу… он стоял прямо передо мной в недоумении… Погода не слишком располагала к беседе. Он с трудом находил нужные слова, ветер задул свечу:

– Фердинанд! Я… вам… должен сказать… здравствуйте… Я рад… что вы здесь… но… вы… очень опоздали… что с вами произошло?

– Абсолютно ничего… – ответил я.

Он не стал настаивать, и засеменил впереди меня… Наконец он открыл дверь… Запихнул ключ в скважину и никак не мог вытащить его, так он торопился. Как только мы вошли, он сделал мне знак, чтобы я подождал, посидел здесь на сундуке… пока он уберет наверху. На середине лестницы он вдруг обернулся, перегнулся через перила и ткнул в меня пальцем.

– С завтрашнего дня, Фердинанд! С завтрашнего дня… Я буду говорить с вами только по-английски! Э? What? – это уже заранее смешило его… – Подожди меня немного! Wait! Moment! A! Видите! Уже, Фердинанд! Уже!..

Он валял дурака…

* * *

Он бесконечно долго рылся в ящиках наверху, перетаскивал за собой сундуки. Я же говорил себе: «Он слишком усердствует! В конце концов я усну!..» И продолжал ждать…

Я видел, как в конце коридора порхает бабочка, полуночница.

Когда мои глаза немного привыкли к темноте, я заметил большие часы… здоровенные стенные часы… действительно великолепные… а на циферблате, целиком сделанном из меди, маленький крошечный фрегат без передышки вытанцовывал секунды… тик! так! тик!.. так!.. Он бегал туда-сюда… Навевая на меня дремоту…

Старик все продолжал колдовать… он сражался с мебелью… Пускал воду… Говорил с какой-то женщиной… Наконец он снова спустился… Он постарался на славу!.. Вымытый, выбритый, подпрыгивающий от важности… он старался выдержать стиль!.. Что-то вроде адвоката… черная развевающаяся накидка… свисала с плеч… складки… гармошка… а на макушке красовалась ермолка с большой кисточкой… Я думаю, это все для того, чтобы оказать мне достойный прием. Он явно хотел доконать меня… Он жестом пригласил меня… Я встал… Покачиваясь… По правде говоря, я уже едва держался на ногах… Он старался подобрать слова, относящиеся к моему путешествию… Сразу ли я нашел его? Я ничего не отвечал… Только шел за ним… Сперва через салон… вокруг пианино… Потом через прачечную… ванную… кухню… Наконец он открывает еще одну дверь… И что я вижу… Постель!.. Я даже не дожидался приглашения!.. Бросился на нее!.. И растянулся прямо в верхней одежде!.. Вдруг этот маленький краб пришел в ярость и подскочил ко мне… Это на него было совсем не похоже. Он был крайне возбужден!.. Подпрыгивал!.. Суетился вокруг постели!.. Он явно не ожидал подобного!.. Он схватил меня за башмаки… И попытался меня стащить…

– Ботинки! Ботинки! Boots! Boots! – кричал он, разъяряясь все больше и больше!.. Он становился просто ужасен! Я запачкал его драгоценную кровать… и покрывало в цветах и разводах! От этого ему стало совсем плохо, у него начался припадок эпилепсии! «А ну, отвяжись! Провались ты, дерьмо!» – так я ему сказал… Он пытался даже драться… Носился по коридорам… Звал людей на помощь!.. Если бы они меня только тронули, я не знаю, что бы сделал!.. Я бы встал и задал ему такую взбучку, этому паяцу! Прямо сейчас!.. Я уже настроился! решил! Он был худой и тщедушный! И носился за мной со своей дребеденью!.. Я бы вывернул его, как перчатку! А потом все кончилось… Несмотря на то что он все продолжал топтаться, я заснул.

* * *

Нельзя было и представить себе что-нибудь лучше, чем «Meanwell College», с точки зрения воздуха и природы. Местность была просто чудесная… Из сада и даже из окон классной комнаты открывался замечательный вид. В ясные дни было видно все вокруг, панораму реки и города, порт и доки, громоздившиеся у самой воды… Линии железных дорог… все отплывающие корабли… как они уходят все дальше и дальше… за холм и луга к морю… за Чатем[65]… Это производило непередаваемое впечатление… Правда, когда я приехал, было ужасно холодно, а так как все это располагалось наверху, на открытой скале, тепло здесь удержать было практически невозможно… Ветер бился прямо о стены дома… Все дожди, все ураганы обрушивались на этот холм… В комнатах завывало, двери хлопали день и ночь. Мы жили среди настоящего смерча. Во время вихря мальчишки орали, как орут глухим, никто ничего не слышал… Сам Господь Бог был здесь бессилен! Все это должно было либо провалиться сквозь землю, либо развалиться. Деревья гнулись и так и оставались согнутыми, все лужайки были завалены сучьями и трухой. Я думаю, продолжать не стоит…

Подобное опустошение, такой суровый климат способствуют дикому аппетиту… Мальчики становятся здоровяками, настоящими амбалами! Если, конечно, жратвы хватает! Только в «Meanwell College» с этим было плоховато!.. Как обычно и бывает. Проспект сильно преувеличивал. За столом вместе со мной было 14 человек! И еще хозяин с хозяйкой… По меньшей мере восемь лишних ртов! Судя по жратве, ее осилили бы и шестеро! Особенно в те дни, когда такой сильный ветер… Рагу было совсем скудное!

В моей команде я был к тому же самым рослым и самым голодным. Я усиленно вытягивался. К концу месяца я стал почти вдвое выше. Неистовая сила элементов произвела настоящую революцию в моих легких и моем теле. Из-за того что я все пожирал и вылизывал тарелки, не дожидаясь, пока меня пригласят, я представлял за столом серьезную опасность. Мальчишки поглядывали на мою миску, косились на меня. Конечно, они подвергались сильному искушению… Я на это плевал, я ни с кем не разговаривал… Я, пожалуй, даже съел бы еще лапши, если бы мне предложили, так я был голоден… Если в колледже все будут жрать досыта, он неизбежно придет в упадок… Тут все время нужно было быть бдительным! Я набрасывался на «porridge»[66], я был просто безжалостен… Мармелад я пожирал еще быстрее… На четверых мальчиков полагалось одно маленькое блюдечко, которое я проглатывал один… оно просто исчезало, его даже не успевали разглядеть… Остальные могли хрипеть от злости, само собой разумеется, я не отвечал… Чай каждый наливал себе сам, он согревал, успокаивал, эта приятная благоухающая жидкость еще больше возбуждает аппетит. Когда ураган затягивался и холм сотрясался в течение нескольких дней, я залезал в сахарницу ложкой и даже рукой, этот желтенький сахарок утешал меня.

За столом месье Мерривин располагался прямо перед большим блюдом, он все раздавал сам… Он хотел заставить меня говорить… Но ему это не удавалось… Говорить со мной!.. Любая попытка выводила меня из себя!.. Я был непослушен… Только его обворожительная жена, уже слегка меня околдовавшая, возможно, была способна меня смягчить. Я сидел рядом с ней… Она действительно была очаровательна. О да! Лицо, улыбка, руки, каждое движение, буквально все. Она неизменно кормила маленького Джонкинда, ребенка, не похожего на других, «отсталого». После каждого или почти после каждого глотка ей приходилось помогать ему, подбадривать, утирать слюни. Это требовало терпения.

Родители этого кретина были в Индии, они его даже не навещали. От подобного придурка можно было ожидать чего угодно, особенно во время еды: он глотал все, что было на столе, – ложечки, кольца от салфеток, перец, маленькие графинчики и даже ножи… Заглатывать было его страстью… Когда он появлялся, рот его уже был раскрыт, растянут, как у настоящей змеи. Он всасывал мельчайшие предметы, слюнявил их. При этом он завывал и пускал пену. Мадам Мерривин, всегда такая изящная, собранная, отнимала у него все. И никогда ни одного резкого слова…

Если бы не эта страсть к заглатыванию, мальчишка был бы не так уж ужасен. Он был вполне податлив. Он совсем не был отвратителен, только взгляд какой-то странный. Он на все натыкался без очков, так как был жутко близорук, в этом он мог бы посоперничать с кротом, ему нужны были толстенные стекла, настоящие кабошоны… Глаза вылезали у него из орбит и казались больше, чем все лицо. Он всего боялся, и мадам Мерривин успокаивала его двумя словами, всегда одними и теми же: «No trouble, Jonkind! No trouble!..» Он повторял их целыми днями, по любому поводу, как попугай. Это была единственная фраза, которую я запомнил после нескольких месяцев в Чатеме… «No trouble, Jonkind!»

* * *

Прошло уже две или три недели… Они оставили меня в покое. Они не собирались специально досаждать мне. Им просто хотелось, чтобы я заговорил… чтобы немного подучил английский. Это было ясно. Мой отец в письмах спрашивал, занимаюсь ли я?.. Стараюсь ли?..

Я не поддавался… Я больше не намерен был ни с кем вступать в разговоры… Мне вполне хватало моих воспоминаний… Вопли в доме! Причитания матери!.. Никакие слова больше на меня не действовали! Черт побери! Это не для меня! С меня довольно!.. Я сыт по горло излияниями и болтовней!.. Чего-чего, а этого добра у меня хватало… У меня все это уже в печенках, пусть бы только попробовали… Только бы меня здесь и видели… Это как раз то, что надо! У меня появилась прекрасная возможность молчать, просто уникальная, и я воспользуюсь ею до конца… Сознательно! Без дураков! Они хотели, чтобы я клюнул на их трепотню… Возможно, так же, как на лапшу… А между тем стоило мне только подумать о доме, как во мне все буквально вскипало…

Месье и мадам Мерривин уже не знали, что еще предпринять, они никак не могли понять, в чем причина подобной немоты, такого странного поведения… Особенно он лез из кожи за столом, по малейшему поводу… разворачивая свою салфетку… Ему казалось, что я так чему-нибудь научусь: «Hello! Фердинанд!» – звал он меня… Меня это мало трогало… «Hello! Hello!» – отвечал я, и все. На этом все кончалось… Начинали жрать… Он напряженно рассматривал меня через свои окуляры… Ему было грустно, он, должно быть, думал про себя: «Этот мальчик у нас не приживется!.. Если ему неинтересно, он должен уехать!..» Но сказать это вслух он не решался… Он только моргал своими крошечными, как половая щель, глазками, тряс своим галошеобразным подбородком и подымал едва заметные, да к тому же еще разноцветные брови. Он старался выдержать свой старинный стиль – бакенбарды и маленькие косметические усики с тщательно заостренными кончиками… Выглядел он совсем неплохо. Он, как спортсмен, носился по горам и даже ездил на трехколесном велосипеде…

Его жена была совсем не похожа на него, она вряд ли кому-нибудь уступила бы в очаровании, я должен признать, что она действительно завораживала… Она меня глубоко волновала.

Их столовая на первом этаже производила гнетущее впечатление своей обстановкой. Окна упирались в тупик. Когда она в первый раз вошла с Джонкиндом в эту комнату… Невозможно передать, какой прекрасной она мне показалась… Потрясение было необычайным… Я смотрел на нее… Не отрывая глаз… На меня нашло настоящее умопомрачение… Потом я снова погрузился в процесс поглощения пищи… Ее звали Нора… Нора Мерривин…

В начале и в конце еды все становились на колени, чтобы старик прочитал молитву… Он начинал подробно комментировать Библию, а мальчишки ковыряли в носах и вертелись как могли…

Джонкинд не хотел стоять, а пытался проглотить дверную ручку, находившуюся как раз на уровне его рта. Старикан был полностью поглощен молитвой, он любил трындеть… и бурчал добрые четверть часа, этим неизменно завершалась жратва… Наконец все поднимались после слов: «ever and ever!»

Стены были выкрашены в табачный цвет до середины, остальное было побелено. На них висели гравюры из библейской истории… Иов с посохом, в лохмотьях шел через пустыню… И еще Ноев ковчег, весь залитый водой, терялся в волнах и дымящихся безднах… Совсем как на том холме в Рочестере. И крыша точно такая же. Я знал, здесь случались ураганы еще и посильнее… От них вылетали даже двойные стекла… Затем наступало затишье, время туманов… Все становилось волшебным… Напоминало иной мир… В саду ничего не было видно в двух шагах… Существовало лишь одно огромное облако, оно потихоньку входило в комнаты, все обволакивало, постепенно проникая всюду, в классы, к мальчишкам…

Из города, из порта, поднимался и множился эхом шум… Особенно шум с реки внизу… Казалось, что буксир приходит прямо в сад… За домом был слышен его гудок… Потом он опять удалялся… Снова уходил в долину… Гудки с железной дороги по-змеиному обвивали тучи в небе… Настоящее царство призраков… Но долго здесь оставаться было нельзя… Можно было упасть со скалы…

* * *

Во время молитвы я подвергался сильному искушению… Стоя на коленях, я почти касался ее, Норы. Я дышал ей в шею, в волосы. Я испытывал мучительное желание… Я был на грани и едва удерживался от того, чтобы не наделать глупостей… Интересно, что бы она сказала, если бы я все же решился?.. Вечерами в дортуаре я дрочил на нее, совсем поздно, когда все уже спали, а днем у меня опять вставал.

У нее были замечательные руки, тонкие, розовые, светлые, нежные, такие же нежные, как и лицо, смотреть на них было настоящим блаженством. Больше же всего меня возбуждало и трогало до глубины души особое очарование, рождавшееся на ее лице, когда она говорила… ее ноздри слегка дрожали, щеки и губы округлялись… Этим я был просто заворожен… Настоящее колдовство… Это так волновало меня… Что у меня искры сыпались из глаз, я не мог пошевелиться… Стоило ей немного улыбнуться, как меня буквально захлестывало волнами колдовства… Я боялся смотреть на нее. Я все время сидел, уставившись в свою тарелку. Ее волосы, когда она проходила мимо камина, тоже переливались и играли… Черт возьми! Несомненно, она была настоящей феей!.. Мне же больше всего на свете хотелось укусить ее за губу, в уголке рта.

Она была так же внимательна ко мне, как и к кретину, переводила мне каждое слово, все, что говорилось за столом, все разговоры этих сопляков… Она все объясняла мне по-французски и произносила очень медленно… Она выполняла двойную работу… Ее старик продолжал моргать за очками… Он больше не лопотал по-птичьи, а довольствовался тем, что со всем соглашался… «Yes, Ferdinand! Yes!» – одобрительно говорил он, приглашая к еде… Он развлекался тем, что тщательно прочищал свои клыки, уши, играл вставной челюстью, то вынимая, то снова вставляя ее, в ожидании, пока мальчишки закончат и можно будет приступить к молитве.

Когда все вставали, мадам Мерривин перед тем, как пойти в класс, делала слабую попытку заинтересовать меня какой-нибудь вещью… «The table, стол, ну, Фердинанд!..» Я старался не поддаваться ее чарам. Ничего не отвечал. Пропускал ее вперед… И завороженно смотрел на ее бедра. Не только лицо, но и задница у нее была восхитительная… крепкая, аккуратная попка, ни большая, ни маленькая, туго обтянутая юбкой, мускулистая, феерическая… Божественно… Я готов был проглотить, съесть эту бабу, клянусь… Я пребывал в постоянном возбуждении. Остальных недоносков в этом заведении я сторонился, как чумы. Банда сопляков, драчливых, склочных, злобных и подловатых. Я уже утратил вкус к детским забавам… и они не вызывали у меня ничего, кроме отвращения… эти мальчишки со своим кривлянием… Я уже вышел из того возраста, когда все это спокойно терпишь. Школа мне казалась просто невыносимой… Вечное бахвальство, россказни… Это было невозможно спокойно слушать… Особенно на фоне того, что нас всех ожидало… Ведь нас всех приберут к рукам, как только мы выйдем отсюда… Если бы я захотел, то трех моих слов, трех жестов хватило бы, чтобы разрушить эту ложь. От нее бы ничего не осталось. От одного вида, как они толкаются на перемене, во мне просыпалась ненависть… Первое время они подстерегали меня по углам, само собой разумеется, чтобы подразнить… Они думали, что я все же заговорю… Они толпились, жадно затягиваясь сигаретами… Я же притворялся, что ничего не замечаю, я дожидался, когда они подойдут поближе. И тогда я обрушивался на них с кулаками, бил ногами по голени… Как в тесто! А стук, как от кеглей! Они долго ощупывали свои кости… После этого они вели себя приличнее… Становились тихими, вежливыми… Иногда они пытались следить за мной… Но когда я уложил двоих или троих… они приняли это к сведению…

Я на самом деле был самым сильным и, возможно, самым озлобленным… Французские или английские сопляки – одинаковая сволочь… Их нужно ставить на место при первом же знакомстве… Нельзя расслабляться ни на секунду, это надо делать сразу или никогда! Бить! Крепко! Иначе вам сядут на шею!.. И тогда все пропало, разрушено. При первом же удобном случае от вас останется куча дерьма! Если бы я говорил с ними, я обязательно объяснил бы им, что такое настоящий «business»!.. Сказал бы пару слов о жизни, об учебе… Я бы быстро просветил этих недоумков! Они ничего еще не знали, эти детки… Они и не подозревали… Конечно, они догадывались, что недостаточно только гонять в футбол… А потом рассматривать свой член…

* * *

Уроки продолжались недолго, за них нас засаживали только по утрам… Что касается образования, религии, разных видов спорта, то всюду властвовал месье Мерривин, он брал на себя все, он был один, у него не было других преподавателей.

Рано утром он, в сандалиях и халате, приходил и будил нас. Он уже дымил своей маленькой глиняной трубкой. Тряс над кроватями своей длинной тростью, похлопывая ею то там, то здесь, но никогда не бил сильно. «Hello, boys! Hello, boys!» – выкрикивал он своим старушечьим голосом. Все шли за ним в умывальную… Там было несколько кранов, которыми старались пользоваться как можно реже. Было слишком холодно, чтобы мыться. А дождь не прекращался. Начиная с декабря, он превратился в настоящий потоп. Уже исчезли город, порт и река вдали… Сплошной туман, огромное облако хлопка… Иногда дожди растворяли даже его, и видны были огни, но потом исчезали. Слышались гудки, позывные судов, шум начинался с зари… Скрежетала лебедка, маленький поезд шел вдоль набережной, задыхаясь и повизгивая…

Когда Мерривин приходил, он зажигал газовую горелку, чтобы мы могли найти тапки. После умывания, все еще мокрые, мы бежали трусцой в подвал за скудной жратвой. Молитва и breakfast! Это было единственное место, где иногда жгли уголь, жирный и блестящий, дымящийся и пахнущий асфальтом. Это был приятный запах, но с небольшим привкусом серы, который постепенно усиливался.

К столу подавали сосиски с жареным хлебом, но совершенно крошечные! Неплохо, конечно! Лакомство, но его всегда было слишком мало. Я готов был проглотить их все. Сквозь дым пламя отбрасывало блики на зверей, Иова и ковчег… Создавалось фантастическое впечатление.

Из-за того что я не говорил по-английски, я мог полностью предаться созерцанию… Старик жевал медленно. Мадам Мерривин приходила после всех. Она одевала Джонкинда. Устраивала его на стуле, отодвигала посуду, особенно ножи, просто удивительно, что он еще не выколол себе глаз… Или, всегда такой ненасытный, не сожрал маленький кофейник и не сдох от этого… На Нору, хозяйку, я смотрел украдкой, я слушал ее, как песню… Ее голос, как и все остальное, был исполнен нежности… В ее английском меня волновала музыка, все как бы танцевало вокруг среди пламени. В общем, я был чем-то похож на Джонкинда, я тоже был в оглушенном состоянии… Я впал в слабоумие, я позволил себя околдовать. Со мной было все ясно. Эта сука, должно быть, прекрасно все чувствовала! Все женщины одинаковы. Она была не лучше других. «Ну скажи же! Что с тобой, Артур? Ты не проглотил жука? Ты не заболел? Скажи, нет? Ты не в себе! Ты улетаешь, дурачок? Милый малыш. Проснись, дорогой! Приди в себя! Уже без двух минут четверть!..» Иначе и быть не могло, я мгновенно каменел… Съеживался в комок. Конечно! Свершилось! Заткни хлебало!

Мне следовало быть начеку, сдерживать свое воображение, здешняя местность, бураны и вездесущие облака слишком располагали к мечтаниям. Нужно было скрываться, прятаться под броню. Часто я спрашивал себя: как она могла выйти замуж за подобного червяка? хорька с тростью? Это с трудом укладывалось в голове! Какая кляча, какой урод, старая щеколда! В постели его наверняка можно было испугаться! Я за него не дал бы и двадцати су! Ладно, в конце концов, это его проблемы!..

Она все время приставала ко мне, хотела, чтобы я заговорил: «Good morning, Ferdinand! Hello! Good morning!» Я был смущен… Она так мило гримасничала… Сколько раз я мог клюнуть! Но всякий раз старался отвлечься… Я снова прокручивал все, что было… Снова передо мной вставал Лавлонг, Горлож, все вместе!.. Было от чего блевануть! Мамаша Меон! Шакья-Муни!.. Мне оставалось лишь сопеть носом, который у меня всегда был вымазан дерьмом! Я бормотал про себя… «Говори, говори, давай еще, моя сладкая! Ты меня не проймешь… Ты можешь растягивать свою мордашку в улыбке, как дюжина лягушек! Я не поддамся!.. Я уже достаточно возбудился, гарантирую, у меня там просто колонна»… Я снова вспоминал своего доброго отца… его задвиги, его трепотню… все это дерьмо, ожидавшее меня, предстоящую работу, всех чертовых покупателей, круглые столики, лапшу, доставки… хозяев! Как мне били морду! Пассаж!.. Желание проучить их пронизывало меня до самых печенок… Меня сводило судорогами от воспоминаний! До самой дырки в заднице!.. Я приходил в такую ярость, что сдирал с себя целые куски кожи… Я уже ни на что не был способен. Эта краля меня не получит! Возможно, она добрая и замечательная… Но будь она еще в сотни тысяч раз ослепительнее и восхитительнее, я не сдвинусь с места! Не пророню ни единого вздоха! Пусть она обдерет себе кожу с задницы и нарежет ее ремешками, чтобы мне понравиться, пусть она обернет их себе вокруг шеи, как серпантин, пусть она отрежет себе три пальца на руке, чтобы засунуть их мне в жопу, пусть она купит себе дырку из чистого золота, я не заговорю!.. Никогда!.. Ни одного поцелуя!!! Не стоит того! Все это уже было! Я предпочитал смотреть на ее старикана, рассматривать его рожу… это меня отвлекало!.. Я занимался исследованиями… Его физиономия была усеяна красноватыми бородавками, похожими на капли крови… Уши и нижнюю часть щек закрывали вьющиеся штопором жесткие волосы морковного оттенка… Как же ему все-таки удалось уломать красотку?.. Наверняка деньги здесь ни при чем… Тогда ошибка?.. Женщины же всегда торопятся. Это толкает их невесть на что… Им сгодятся любые отбросы… Совсем как цветам… Самым прекрасным – самый вонючий навоз!.. Сезон длится не так долго! Хи! К тому же они все время врут! Я мог бы привести ужасные примеры! Никогда не останавливаются! Это их аромат! Такова жизнь…

А если бы я заговорил? Она тотчас бы заморочила мне голову! Это было ясно как день… Я бы сразу запутался… Во всяком случае то, что я не раскрывал рта, вырабатывало во мне характер.

В классе месье Мерривин убеждал меня, старался, привлекал к работе всех учеников, чтобы заставить меня заговорить. Он писал фразы печатными буквами на черной доске… Их было легко разгадать… а потом внизу перевод… Мальчишки все время повторяли одно и то же, много раз… хором… дружно… Тогда я широко открывал рот и делал вид, что сейчас… Я ждал, пока что-нибудь выйдет… Ничего не выходило… Ни слога… Я закрывал рот… Попытка была закончена… Меня оставляли в покое на 24 часа… «Hello! Hello!» – снова и снова приставал ко мне этот капуцин, ужасно раздраженный и огорченный… Я уже начинал злиться по-настоящему… Я бы с удовольствием заставил его проглотить его длинную трость… Насадил бы его на вертел… или подвесил бы на окне… А! в конце концов он это почувствовал… Он перестал упорствовать. Он угадал мои настроения… Я хмурил брови… Ворчал, когда слышал свое имя… Я больше не снимал пальто, даже в классе, и даже спал в нем…

Мерривин держался за меня, у него в классе было негусто. Он не хотел, чтобы я смылся и уехал до истечения шести месяцев. Он опасался моих выходок и занимал оборонительную позицию…

В дортуаре мы вместе с другими мальчишками читали молитву… Все стояли на коленях в ночных рубашках… Мерривин произносил что-то вроде заклятия, все располагались вокруг него… А потом он отправлялся в свою комнату… и больше не появлялся… Остальные, перебросившись парой слов, заваливались спать, торопясь заняться онанизмом… Это согревало… А идиота Нора Мерривин закрывала в специальной кровати с решеткой сверху. Он постоянно пытался убежать… иногда опрокидывал кровать, потому что был лунатиком…

Я познакомился со странным мальчишкой, который мне отсасывал почти каждый вечер. Мне повезло больше, чем другим… он был падок на это и смешил всю комнату своими выходками… Он сосал еще двоих… изображал собаку… Ав! Ав! Так он лаял. Он ковылял, как песик, ему свистели, он подбегал, ему нравилось, когда им командовали… Вечерами во время сильных ураганов, когда все под нашими окнами как будто проваливалось в пропасть, мы заключали пари по поводу фонаря, потушит его ветер или нет? Фонарь, подвешенный на столбе, громко скрипел. Я разбивал пари, на имбирь, шоколадки, картинки, окурки сигарет… даже огрызки сахара… три спички… Мне доверяли… Все это складывалось на мою кровать… «собака ав-ав» часто выигрывал… Он чуял шквалы… Накануне Нового года начался такой циклон, что фонарь в тупике был вдребезги разбит. Я навсегда запомнил это… Все пари пожирали я и «ав-ав».

* * *

Отдавая дань моде и традициям, в полдень все надевали спортивные костюмы в зеленую и желтую полоску, шапочки «ad hoc»; то и другое было украшено нашивками с гербами колледжа… Я лично не очень стремился вырядиться в маскарадный костюм, а потом, должно быть, подобный наряд дорого стоил… Особенно башмаки на шипах… Я не был настроен играть в бирюльки… В моем будущем для игр места не было… Этот жанр создан специально для сопливых полудурков…

Сам старик Мерривин сразу после завтрака вылезал из своей сутаны, надевал пеструю куртку – и фрр!.. понеслось… Он сразу же становился игривым до неузнаваемости… скакал как козел с одного конца участка на другой… Под ливнями и ураганами он чувствовал себя прекрасно… Этот костюм арлекина производил на него магическое действие… Он был забавен, настоящий живчик!

Англичане смешны, у них нелепый вид – помесь священника со школяром… Двусмысленность – их вторая натура… Они ее любят… Ему ужасно хотелось, чтобы мне тоже купили ливрею и нарядили чемпионом «Meanwell College»! Чтобы я больше не позорил их ряды на прогулке, на футболе… Он даже показал мне письмо, которое писал моему отцу по этому поводу… Может, он хотел немного заработать? Небольшой бизнес? Было что-то подозрительное в том, как он настаивал… Увидев это послание, я и глазом не моргнул… Я лишь ухмыльнулся… «Посылай, посылай, старый хрыч, ты плохо знаешь моих родителей!.. Они любят деньги гораздо больше, чем спорт…» Конечно, он этого не понимал!.. И продолжал стараться… Они будут тянуть… откладывать!.. Это будет забавно!..

Теперь после завтрака больше не было ни молитв доброму Господу, ни завываний!.. Все собирались… и по двое взбирались на холм рядом с нами, совершенно размокший, крутой, ползли через нагромождение оврагов… Шествие колледжа замыкал я вместе с мадам Мерривин и идиотом, он шел между нами… Мы несли его лопатку и ведро, чтобы он мог делать куличи из грязи, большие, расползающиеся. Это его немного успокаивало… Не было ни зонтиков, ни плащей… Ничего, чтобы защититься от ливней… Если бы не грязь, тяжелая, как свинец, нас унесло бы к птицам…

Во время футбольного матча я занимал удобную позицию, защищал ворота… Это позволяло мне думать… Я не любил, чтобы меня беспокоили, и пропускал почти все… По свистку сопляки бросались в свалку, вспахивали грязь, выворачивая ноги, сцеплялись в ком и катались по глине, падали, залепляли себе глаза и волосы грязью… К концу занятия это уже были не наши мальчики, а настоящие ошметки грязи, глиняные комья… с которых свисали куски птичьего помета. Чем плотнее и гуще облепляла их грязь, тем более счастливыми и довольными они казались… Они излучали счастье сквозь слипшуюся ледяную корку.

Они страдали только от одного – от отсутствия соперников… Соперников найти было трудно, особенно поблизости. По правде сказать, единственной командой, каждый четверг выступавшей против нас, были мальчишки из благотворительного заведения «Pitwitt Academy», находившегося за мостом через Струд, группка жалких прыщавых брошенных ублюдков… Они были ужасно тощие, еще легче, чем наши… Казалось, они вообще ничего не весили, с первого же мало-мальски сильного удара их уносил ветер, они улетали вместе с мячом… Чтобы они не падали, их приходилось поддерживать… Им забивали двенадцать мячей против их четырех… Регулярно. Это вошло в привычку… При малейшем недовольстве и ропоте с их стороны мы, не колеблясь ни секунды, задавали им ужасную трепку… Так уж было заведено… Если они начинали бить по воротам немного чаще, чем обычно, наши мальчишки становились жестокими… Они орали, что их обманули… и отыскивали виноватых… Потом затевали драки… вечером, вернувшись домой, они дружно это обсуждали… после молитвы, когда старик запирал дверь, минут пять переругивались… Виноват был Джонкинд… Пенальти был назначен из-за его выходок… Он получал взбучку… и основательную… Решетку поднимали, его вытряхивали из кровати, растягивали на полу, как краба, и десять человек принимались сильно хлестать его ремнями, даже пряжками… Если он орал слишком громко, на него наваливали матрац, и все начинали по нему прыгать, ходить и топать… Напоследок его хорошенько трахали все по очереди, чтобы научить хорошим манерам… до того, что он уже не мог издать ни одного звука…

На следующий день он не стоял на ногах… Мадам Мерривин была очень озадачена, она не могла понять своего слюнявчика… Он не повторял: «No trouble!..» Он валился за столом в классе… Еще три дня он был совершенно невменяем… Но он был неисправим, его приходилось связывать, чтобы он вел себя спокойнее… Его нельзя было подпускать к воротам… Как только он видел приближающийся мяч, он переставал владеть собой и бросался вперед, увлекаемый своим безумием, прыгал на мяч, вырывал его у вратаря… Он убегал с ним раньше, чем его успевали остановить… В эти минуты он действительно становился одержимым… Он бежал быстрее всех… «Ура! Ура! Ура!..» – вопил он и бежал без остановки до самого подножия холма, догнать его было трудно. Он врывался в город. Часто его ловили в лавках… Он бил витрины. Сбивал вывески… В него вселялся демон спорта. Его причуды становились опасными.

* * *

В течение трех месяцев я не проронил ни звука; я не сказал ни «ух»! ни «ах»! ни «уф»!.. Не сказал «yes»… Не сказал «no»… Я не сказал ни слова!.. Я был героем… Я ни с кем не говорил. Я чувствовал себя просто прекрасно…

В дортуаре продолжались коллективные занятия онанизмом… Сосали… Меня очень интересовала Нора… Но это были лишь фантазии…

С января по февраль стоял ужасный холод и такой сильный туман, что мы едва находили дорогу, когда возвращались с тренировки… Ориентировались на ощупь.

Старик оставил меня в покое, он больше не приставал ко мне. Он понял мою натуру… Он надеялся на мой здравый смысл… Что я начну занятия попозже, постепенно… Но это меня не интересовало… Предстоящее возвращение в Пассаж нагоняло на меня тоску. Я дрожал от мысли об этом уже за три месяца вперед. Стоило мне подумать об этом. Как у меня начинался жар… Черт побери! Снова придется говорить.

Физически мне не на что было жаловаться, с этой точки зрения я прогрессировал. Я еще больше окреп… Мне все прекрасно подходило: суровый климат, низкая температура… Я стал от этого еще сильнее, если бы мы лучше жрали, я стал бы здоровым, как атлет… Я бы всех тогда сбросил вниз.

Тем временем прошли две недели… Вот уже четыре месяца, как я молчал. Тогда Мерривин как будто внезапно испугался… Однажды после полудня, возвратившись после занятий спортом, я увидел, как он схватил бумагу и начал судорожно писать моему отцу… Идиот… Ах! ничего лучше он придумать не мог!.. Когда прибыл почтальон, я получил целых три письма, очень сжатые, которые показались мне крайне мерзкими… сплошь напичканные, нашпигованные тысячами угроз, ужасных проклятий, оскорблений на греческом и латыни, категорическими требованиями… упреками, различными анафемами, бесчисленными ругательствами… Он расценивал мое поведение как адское! Апокалипсическое!.. Я был уничтожен!.. Он посылал мне ультиматум: я должен был сейчас же погрузиться в изучение английского языка, во имя строжайших принципов, самых ужасных жертв… тысяч лишений, длительных страданий, и все только ради моего спасения! Эта грязная тварь Мерривин был жалок, ужасно смущен, ужасно взволнован из-за того, что спровоцировал весь этот поток… Ему это удалось! Теперь оковы были порваны… Это был настоящий беспредел!.. Я почувствовал отвращение, которое невозможно описать, когда снова увидел на столе все гадости своего папаши, черным по белому… В письменном виде это было еще отвратительнее…

Он оказался порядочной сволочью, этот мудило Мерривин! Еще гаже, чем все эти мальчишки, вместе взятые! И еще более тупой и упрямый… Я был уверен, что он не замечает меня через свои очки.

* * *

Если бы он вел себя тихо и спокойно, я бы остался на шесть месяцев, как договаривались… А теперь, когда он все испортил, это стало вопросом недель… Я замкнулся в молчании. Он меня ужасно раздражал… Если я уеду, ему же хуже… Для его заведения это было разорением! Он сам этого хотел, сам спровоцировал! Дела в «Meanwell College» далеко не процветали… Даже со мной спортивная команда была неполной. Он не закончит сезон.

После новогодних каникул четверо не вернулись… Команда колледжа уже не могла играть в «football», даже если выпустить на поле Джонкинда… Колледж не мог больше существовать… Оставалось восемь сопляков… Он постепенно разорялся… «Питвиты» все больше наглели, даже притом, что были легче перышка и в два раза хуже питались… Все уезжали… Они уже не боялись поражения… Колледж едва держался… Футбола уже не было, это упадок!.. Старика от этого пробрал понос!.. Он еще делал какие-то усилия. Спрашивал меня по-французски… не хочу ли я ему что-нибудь сказать, пожаловаться… Не обижают ли меня мальчишки?.. Этого только не хватало! Не слишком ли у меня мокрые башмаки?.. Может, мне готовить отдельно?.. Я бы не прочь, но мне было стыдно перед Норой изображать капризника и идиота… На самом деле самолюбие важнее… Раз решил, нужно держаться… По мере того как они теряли учеников, я становился все более необходимым… Мне делали тысячи авансов… улыбались… заискивали… Мальчишки из кожи вон лезли… Маленький Джек, тот, что по вечерам изображал собаку, приносил мне конфеты… и даже листочки кресс-салата, крошечные… с привкусом горчицы… жесткие, как ости… они торчали из заплесневевших ящиков на подоконниках…

Старик убедил их всячески мне угождать… Чтобы удержать меня хоть до Пасхи… это был вопрос спорта, чести колледжа… если я уеду раньше, команда пропадет… она больше не сможет играть с «Питвитами»…

Чтобы еще более облегчить мне жизнь, меня освободили от учебы. В классе я всех развлекал… Все время хлопал партой… Смотрел в окно на туман и на движение в порту… Я щелкал каштаны и орехи, играл в морской бой… строил большие парусники из спичек… Я мешал другим учиться…