Смерть в кредит Селин Луи-Фердинанд

* * *

Моей матери сказали, что она могла бы теперь же попытать счастья на рынке в Пек или даже в Сен-Жермен, это нужно было делать теперь или никогда, ибо все богатые люди устраивались там в виллах на холме… Они наверняка захотят купить ее кружева на занавески в комнатах, покрывала для кроватей и салфеточки… Время было благоприятное…

Она сразу же бросилась туда… За неделю она обегала все дороги со своим тюком, набитым миллионом тряпок… От вокзала в Шату почти до Мелан… Все время торопясь и хромая… К счастью, погода стояла прекрасная! Дождь стал бы настоящей катастрофой! Она уже была счастлива, потому что ей удалось продать большую партию залежалого товара, гипюра с бахромой и тяжелых кастильских шалей, которые не носили со времен Империи! Виллы оказывали благотворное воздействие на своих обитателей! Нужно было быстрее устраиваться… И они позволяли себя немного одурачить… Благодушие, хорошее настроение, панорама Парижа. Моя мать не упускала своего, она пользовалась моментом, но в одно прекрасное утро ее нога вообще перестала двигаться. И с поездками было покончено… Даже второе колено пылало… Оно тоже раздулось вдвое…

Живо притащился Капрон… Он смог лишь констатировать… Воздев обе руки к небу… Несомненно, назревал абсцесс… Сустав уже распух… Хочешь – мужайся, хочешь – нет, один черт!.. Она не могла сдвинуть свой зад, повернуться на другой бок, приподняться даже на сантиметр… Она испускала пронзительные крики… Стоны не прекращались, не столько из-за боли, она была тверда, как Каролина, сколько из-за того, что болезнь победила ее.

Само поражение было ужасно.

Срочно понадобилась домработница!.. У нас все изменилось… Существование разладилось… Мама лежала на кровати, отец и я делали самое тяжелое: подметали, выбивали ковры, убирали на крыльце и в лавке по утрам перед тем, как уйти… Прогулки, метания, сомнения сразу прекратились… Мне нужно было выпутываться и быстренько искать работу. Как угодно!

Домработница Ортанз приходила только на час утром и на два часа после обеда. Весь день она прислуживала в бакалейном магазине на улице Вивьен рядом с Почтой. Это была личность, заслуживавшая доверия… У нас она подрабатывала… Ей не повезло, она вынуждена была выкручиваться после того, как ее муж потерял все, попытавшись заработать на водопроводе. А еще у нее были двое мальчишек и тетка в придачу… Просвета не было… Она рассказывала все моей матери, распластанной на кровати. Однажды утром мы с отцом спустили маму вниз. Устроили на стуле. Требовалась осторожность, чтобы не стукнуть ее о ступени и не уронить. Ее посадили, подперев подушками, в углу лавки… чтобы она могла отвечать покупателям… Это было тяжело… Нужно было еще постоянно прикладывать… «целебные» компрессы.

Хоть Ортанз и вкалывала, как буйвол, на полную катушку, она все же оставалась привлекательной, в ней было что-то пикантное… Она сама все время повторяла, что ни в чем себе не отказывает, особенно в питании, но со сном было хуже! у нее не оставалось на это времени… Ее поддерживали еда и кофе с молоком… Она вливала в себя по меньшей мере по десять чашек за день… У торговца фруктами она жрала за четверых. Эта штучка Ортанз смешила своими сплетнями даже мою больную мать, лежащую на кровати. Моего отца ужасно злило, когда он заставал меня с ней в комнате… Он боялся, что я ее трахну… Я по привычке дрочил на нее, но только совсем без азарта, совсем не так, как в Англии… Я уже не чувствовал того исступления, в этом было даже что-то пресное, было слишком много несчастий, чтобы чувствовать особый подъем… Приплыли! Черт побери! Это даже перестало быть занятным!.. Находиться в таком положении и еще тащить на себе семью – это ужасно… Башка у меня была забита заботами… Теперь найти место стало куда сложнее, чем перед отъездом. Стоило мне увидеть свою скорбящую мать, как я сразу же отправлялся на охоту по адресам!.. Я прочесал все Бульвары, котлован Сантье, границы Биржи… К концу августа этот угол и вправду был самым неприветливым из всех кварталов… Там было ужасно грязно и душно… Я обошел все этажи, экипированный воротничком, галстуком-бабочкой, в бронированном канотье… Я не пропустил ни одной таблички… туда и обратно… Джимми Блэкуэлл и Карстон, экспортеры… Порогофф, трансакционер… Токима для Каракаса и Конго… Эрито и Кюгельпрюн, заказы для всей Индии…

Снова я почувствовал себя собранным, бодрым и решительным. Я причесывался, бросался под арку. Прямо в подъезд. Звонил в одну дверь и сразу же во вторую… Иногда, если у них дела шли плохо, приходилось отвечать на вопросы… Они спрашивали меня, чего я хочу… что умею делать?.. На что я способен?.. Каковы мои условия?.. Я сникал в ту же секунду… что-то бормотал, пускал пузыри… лепетал жалкие отговорки и начинал пятиться… Меня внезапно охватывала паника… От этих инквизиторских рож меня бросало в дрожь… Я становился как будто чувствительнее… Нахальство полностью улетучивалось. Меня корчило, как от колик!.. все же я снова и снова пытался предложить себя… Я звонил еще раз в дверь напротив… там были те же жуткие рожи… И так раз двадцать перед завтраком… Я уже даже не приходил есть. У меня действительно было слишком много забот… Я совсем не был голоден! мне только ужасно хотелось пить… Я бы и вообще не возвращался. Я чувствовал, какие сцены меня ожидают. Моя мать со своими страданиями! Мой отец со своей механикой, вспышками гнева, бормотанием и безумными воплями… Жалкая перспектива!.. Я уже выслушал все их комплименты!.. Я сохранил на жопе все свое дерьмо!.. Я стоял на берегу Сены и ждал двух часов… Я смотрел, как купаются собаки… Я даже забыл про свою систему… И бродил наудачу! Избороздил весь левый берег… От угла улицы Бак я устремлялся по закоулкам… улица Жакоб, улица Турнон… Я попадал в почти заброшенные заведения… Прилавки с образцами галантереи для покойников… которые в провинции скрывают… Поставщики настолько жалких предметов, что просто невозможно описать… И все же я их очаровывал… Я попытался добиться экзамена у продавца облачения для священников… Я сделал все возможное… Продемонстрировал свое упорство оптовому продавцу риз… Я уже подумал, что они возьмут меня на фабрику канделябров… Я уже настроился… Я дошел до того, что нашел их замечательными… Но в последний момент все рушилось! В Сен-Сюльпис меня окончательно лишили надежды… Там тоже переживали кризис… Меня выпроваживали отовсюду…

Из-за хождения по асфальту все мои ноги были в язвах… Всюду я ненадолго разувался и быстро окунал их в раковину умывальника. Я научился разуваться в одну секунду… Так я познакомился с мальчиком из кафе, страдавшим от язв на ногах еще больше, чем я. Он прислуживал утром и вечером и даже позже, после полуночи, на огромной террасе во дворе Круа-Нивер, в немецкой пивной. Его ноги порой так болели, что он клал себе маленькие кусочки льда прямо в башмаки… Я сам попробовал так делать… Ненадолго это помогало, только после становилось еще хуже.

* * *

Моя мать лежала с вытянутой ногой в глубине лавки уже больше трех недель. Покупателей было немного… Это тоже раздражало… Она больше совсем не могла выходить…

Иногда лишь заглядывали соседи поболтать и составить ей компанию… Они приносили все сплетни… и основательно задурили ей голову… Про меня они несли всякий бред… Этим скотам действовало на нервы мое постоянное болтание без дела. Почему я не нашел работу?.. А? Они все время об этом спрашивали… То, что я продолжал висеть на шее родителей, несмотря на столько усилий, невообразимые жертвы, было просто невероятно!.. Это превосходило их понимание!.. А! Э? Загадка!.. Они видели, что я на мели и пользовались этим… А, ну да! А, превосходно! Они не такие болваны, как мои старики!.. Они бы так не оплошали!.. Они прямо говорили об этом!.. Нет уж, ни за какие коврижки! Они бы не стали выворачиваться наизнанку! Ради сопляков, которым на это насрать… Они бы не позволили своим мальчишкам делать из себя дураков! Э, что нет, то нет! Кому это нужно?.. Особенно обучать их языкам! А! дурацкие затеи, Господи Боже мой! А! курам на смех! Чтобы сделать из них хулиганов, вот и все! Господи, это ни к чему не приводит!.. Доказательство? это совершенно очевидно! Стоит только взглянуть на меня… Хозяин? Я никогда не найду его!.. Я уже всех разочаровал… Я не умел себя вести, вот и все!.. Они знали меня с детства и давно убедились в этом!.. Да.

Эти разговоры повергали мою мать в совершенное отчаяние, особенно в ее состоянии; болезненный абсцесс причинял ей все большие страдания. Теперь у нее распухло все бедро… Обычно она как-то сдерживалась и не повторяла все эти гадости… Но ее страдания достигли такой остроты, что она больше не могла себя контролировать… Она все пересказала отцу, почти слово в слово… У того уже очень давно не было припадков… Он ухватился за этот предлог… И опять начал вопить, что я сдираю кожу живьем и с него и с матери, что это бесчестье, вечный позор, что я виноват во всем! Во всех несчастьях! Как в прошлых, так и в будущих! Я толкал его на самоубийство! Я был настоящим убийцей!.. Он не объяснял почему… Он свистел, выпуская пар так сильно, что между нами образовалось облако… Он рвал на себе волосы… Пока у него на башке не показалась кровь… Он обломал себе ногти… Яростно жестикулируя, он стукался о мебель… Он сдвинул комод… Лавка была совсем маленькая… Ему негде было развернуться в ярости… Он наткнулся на подставку для зонтиков… Сбросил наземь две китайские вазы. Моя мать хотела их подобрать. Ее нога подвернулась! Она испустила такой пронзительный крик… такой душераздирающий… что сбежались соседи!

Она почти лишилась чувств… Ей дали понюхать соли… Наконец она пришла в себя… И снова начала дышать, ее устроили на стульях… «Ах! – сказала она нам, – он прорвался!» Ее абсцесс!.. Она была счастлива, Визьо сам выпустил гной. У него был навык, он часто делал это на борту корабля.

* * *

Я одевался очень аккуратно, мой воротничок был просто железным, ботинки ослепительно блестели… Но моя мать, обдумывая мой туалет в задней комнате лавки, пришла к выводу, что это еще не все… Мне не хватало чего-то очень важного, даже несмотря на мои часы с полированной цепью… Несмотря на все увещевания, у меня оставались повадки хулигана… Это сразу бросалось в глаза, когда я запускал руку в карман, чтобы выудить оттуда монету!.. Жест выдавал во мне хулигана! Бандита! Это всех пугало!

Она быстро сориентировалась… Она отправила Ортанз на базар Вивьен… Чтобы та купила мне солидный бумажник… Крепкий, ручной работы, с многочисленными отделениями, большей частью ненужными… В придачу к нему она подарила мне четыре монеты по пятьдесят сантимов… Но я не должен был их тратить!.. Никогда!.. Экономия… Я должен привыкать к бережливости!.. Она вложила туда и мой адрес, на случай, если со мной что-нибудь произойдет на улице… Это доставляло ей удовольствие. Я не сопротивлялся.

Я быстро истратил эти деньги на питье… каждый стаканчик стоил 2 су… Все лето 1910 года стояла ужасная жара. К счастью, рядом с Тампль всегда было, чем прополоскать горло… На прилавках вдоль улиц продавали недорогой лимонад и прямо на тротуаре, и в рыночных бистро…

Я возобновил поиски работы в ювелирных лавках. Это занятие я хоть немного знал… Я вернулся в Марэ… На Бульварах уже не было свободного места! Между «Нэгр[88]» и воротами Сен-Дени копошилась настоящая толпа! Все давились в этом пекле… Пыли в садике Искусств становилось еще больше!.. Лучше было не садиться, везде сплошное облако пыли… стоило вздохнуть, и ты начинал кашлять!.. Там укрывались все окрестные коммивояжеры со своими ящичками, коробочками… и учениками, которые толкали тележки… Они все сидели на обочине, обессиленные, ожидая часа, когда можно будет вернуться к хозяину… Они не особенно старались! Был мертвый сезон, и делать им было нечего… Нигде, ни в одном доме не нуждались в их образцах!.. Их походка была неуверенной… Они тонули в песчаном тумане… До 15 октября у них точно не будет ни одного заказа! Меня тоже это не вдохновляло… Их записные книжки были им больше не нужны! Я с любопытством наблюдал их отчаяние…

Я уже надоел всем своими вопросами о работе, я прочитал все объявления, просмотрел все справочники. Я прошел всю улицу Вьей дю Тампль… В течение восьми дней я прогуливался вдоль канала Сен-Мартен и любовался на баржи… медленное движение шлюзов… Потом я вернулся на улицу Эльзевир. Я даже стал просыпаться среди ночи… У меня появилась навязчивая идея, которая овладевала мною все сильнее и сильнее… От нее голову просто распирало… Я хотел вернуться к Горложу… Я вдруг почувствовал угрызения совести и непреодолимый стыд… Мне в голову лезли мысли об аресте и разные бредовые идеи… Я хотел снова подняться к Горложу, откровенно признаться… обвинить себя… перед всеми… Это я украл! – скажу я… «Это я взял драгоценную булавку! Шакья-Муни из чистого золота!.. Это я! Действительно я!..» Я был как в лихорадке! Черт возьми! После этого я наверняка устроюсь, невезение пройдет… Надо мной тяготеет злой рок… надо всей моей жизнью! Порой меня охватывал такой ужас, что я начинал дрожать… Это было невозможно преодолеть… Блядство! В конце концов я все же пришел к их дому… несмотря на жару у меня по спине пробежал мороз… Я уже заранее чувствовал панический ужас! Я заметил консьержку… Она внимательно посмотрела на меня и узнала издалека… Тогда я, стараясь осознать, почувствовать свою вину… приблизился к ее будке… Я собирался заговорить с ней!.. Черт возьми!.. Но не смог… Я смутился… Внезапно развернулся… И отвалил большими шагами… Я опять побежал к Бульварам… Лучше мне не стало!.. Я вел себя как настоящий слизняк! А хвастался… выпендривался… Я перестал приходить домой к завтраку… Я брал с собой сыр и хлеб… Из-за ночной бессонницы меня постоянно клонило в сон… Все время меня преследовали видения… Мне нужно было идти, не останавливаясь, потому что, стоило мне присесть, как я засыпал… Я так до конца и не понимал, в чем же была моя вина? Должно же быть хоть какое-то объяснение? Попроще… У меня не хватало образования, чтобы понять это… Я нашел еще одно место для прогулок после полудня. В Нотр-Дам де Виктуар, там, где налево от входа стояли маленькие часовенки… Место довольно спокойное… Я чувствовал себя раздавленным постоянными неудачами… В темноте мне было лучше… Ногам так приятно на плитах… Это хорошо освежало… Я тихонько разувался… И сидел так, притаившись… Свечи были очень красивы, как хрупкие ветви, трепещущие в огромном бархатном сумраке сводов… Это вызывало галлюцинации… Я потихоньку засыпал… И просыпался от звоночков… Там никогда не закрывали… Это было самое лучшее место.

* * *

Я все время находил предлоги, чтобы возвращаться как можно позже… Один раз я вернулся около десяти часов… Я наведывался в Антони… на завод обоев. Им требовались курьеры в центре… Это меня устраивало… Я ходил туда два или три раза… Их завод был еще не достроен!.. Еще не совсем закончен… Одни разговоры!

Каждый раз, возвращаясь в Пассаж, я испытывал страх. Все свои деньги на транспорт я тратил на пиво… Мне приходилось идти пешком… Стояло необыкновенное лето! Дождя не было уже два месяца!..

Мой отец, как тигр, бросался на свою машинку… Я никак не мог уснуть, так он колотил по клавиатуре… В начале сентября у него вскочила масса фурункулов, сперва под мышками, а потом еще один здоровенный сзади, на шее, который почти сразу же превратился в карбункул. Фурункулы – это было серьезно, он чувствовал постоянную слабость… Все же он ходил в контору… Но на него, сплошь обмотанного ватой, оборачивались на улице… Он постоянно принимал пивные дрожжи, но улучшения было не видно.

Моя мать была очень обеспокоена тем, что он весь покрылся сыпью… Сама же она чувствовала себя немного лучше, только когда ставила себе компрессы и не делала никаких движений. Абсцесс обильно гноился, но заметно шел на убыль. Гной продолжал выделяться… Когда наконец она встала, не дожидаясь, пока рана закроется, она тотчас опять начала суетиться по квартире и ковылять вокруг мебели и стульев… Она наблюдала за Ортанз, сама поднималась по всем лестницам, она больше не желала, чтобы ее переносили. Она преодолевала ступеньки самостоятельно, цепляясь за перила, и ей удавалось взбираться с этажа на этаж, пока нас не было… Она хотела снова заняться хозяйством и убирать в лавке…

Отец, обмотанный повязками, не мог повернуть головы, он буквально задыхался от фурункулов, но он прекрасно слышал, как моя мать, волоча ногу, на другом этаже переворачивала все вверх дном то в одной, то в другой комнате… Это раздражало его больше всего… Он лупил по своей машинке… Он даже ободрал себе от злости пальцы. Он кричал ей…

– А! Умоляю тебя, Клеманс! Ты слышишь меня или нет? Что это за бордель в конце концов! В самом деле! Может, ты все же ляжешь, черт побери! Ты считаешь, что у нас все слишком хорошо? Ты считаешь, что нам еще мало? Господи Боже ты мой!..

– Ах! Огюст! Оставь меня, я тебя прошу… Это мое дело!.. Не волнуйся обо мне!.. Я чувствую себя очень хорошо!

Она говорила это ангельским голосом…

– Легко сказать! – вопил он… – Это легко сказать! Черт бы побрал вас всех! Сядешь ли ты, наконец?

* * *

Утром я предупредил мать…

– Послушай, мама, сегодня я не приду завтракать… Я пойду в Лила… Узнать насчет завода…

– Послушай-ка, Фердинанд, – сказала она мне… – Я тут подумала… Я хотела бы, чтобы Ортанз сегодня вечером как следует убрала на кухне. Уже по меньшей мере два месяца кастрюли, раковина и сковородки в отвратительном состоянии… С тех пор, как я заболела, я не могла этим заняться… Все это воняет позавчерашними объедками… Если я пошлю ее за покупками, она будет тянуть и проходит несколько часов, ведь она же болтлива, как сорока!.. Она зайдет к торговке фруктами… и проведет там целую вечность. А ты все равно проходишь мимо Репюблик… зайди-ка к Каркуа и купи для своего отца на 14 су самой лучшей ветчины… высшего качества… ты понял, что я сказала? Свежей и почти без жира… Ты ее хорошенько осмотри… Нам двоим осталась лапша, ее нужно немного снова отварить… еще купи три сливочных сырка и еще, если ты сможешь, салат-латук, не очень вялый… Мне тогда не придется готовить обед… Ты запомнил? Пиво у нас есть… Ортанз принесет дрожжи… Для твоего отца с его фурункулами салат очень полезен. Перед уходом возьми деньги, сто су в моем кошельке на камине в нашей комнате. Трать их аккуратно!.. Возвращайся к обеду!.. Может, тебе все это записать? Из-за жары я боюсь брать яйца… У твоего отца энтерит… А клубника еще хуже… У меня самой от нее красные пятна… а о нем с его нервами я и не говорю!.. Лучше поостеречься…

Я все понял, я мог идти… Я взял эти сто су… Вышел из Пассажа… Немного постоял у бассейна в сквере Лувуа… Подумал, сидя на скамейке… В задницу этот Лила, у меня на примете был мелкий надомник-туберкулезник, занимающийся узорчатыми тканями и изготавливавший аксессуары для витрин, бархотки и таблички. Кто-то мне о нем говорил… Это на улице Гренета, дом 8… Прекрасная идея!.. Должно быть, было около десяти часов… Не очень жарко… я шел совсем не спеша. Подошел к двери… Поднялся на пятый этаж… Позвонил, мне приоткрыли… Место уже занято! Так! Настаивать не было смысла… Это меня сразу освободило! Я спустился вниз этажа на два… Там, на лестничной площадке третьего этажа, я присел на минуту и снял свой воротничок… Опять немного подумал… перебирая в уме все сначала, я вспомнил еще один адрес торговца кожаными изделиями высшего качества, в самом конце улицы Мела… Но это было не так уж срочно… Я осмотрелся вокруг. Местечко было довольно живописное… Полы выломаны, отвратительно пахло плесенью и уборными… но все же пропорции здесь были величественными и грандиозными… наверняка старинный особняк прошлого века… Это было видно по украшениям, по лепке, по кованым перилам и ступеням из мрамора и порфира… Это была не «липа»!.. Настоящая ручная работа!.. Я разбирался в стилях! Черт возьми! Действительно, замечательно!.. Ни одной поддельной розетки!.. Это напоминало огромный салон, только без людей… Они торопливо проходили мимо в поисках своей унылой работы. И никто ничего не рассматривал… О прошлом вспоминал только я!..

Отсюда я видел весь двор с фонтаном, здесь мне было удобно… А большего мне и не нужно было… Даже все стекла были старинными… крошечные цветные квадратики, фиолетовые, бутылочно-зеленые, розовые… Здесь меня никто не беспокоил, люди не обращали на меня внимания… Они шли по своим делам… Я уже обдумывал свой день… И тут я заметил своего знакомого! По лестнице поднимался бородач огромного роста… Он тяжело дышал, держась за перила… Это был агент по продаже, впрочем, хороший парень… настоящий весельчак. Я не видел его с тех пор, как ушел от Горложа… Он продавал цепочки… На лестничной площадке он меня узнал… И на ходу заговорил со мной… Он рассказал о себе, а потом спросил, что нового произошло у меня за этот год… Я перечислил ему все новости… У него не было времени меня слушать, он собирался в отпуск… Сразу после полудня… Его очень радовала эта перспектива… Он попрощался со мной довольно быстро… И побежал наверх, перепрыгивая через четыре ступеньки… Он торопился вернуть своему хозяину ящик с образцами… У него еще оставалось время, чтобы заскочить на вокзал д’Орсэ и сесть в поезд на Дордонь… Он уезжал на восемь дней и пожелал мне удачи. Я тоже пожелал ему хорошо развлечься…

Но все же своим рассказом о деревне эта длинная колбаса испортила мне настроение… Внезапно вся моя умиротворенность улетучилась. Ах! У меня сегодня ничего не выйдет! Я был в этом абсолютно уверен!.. Я мог теперь думать только о развлечениях, больших просторах и деревне! Черт побери! Он деморализовал меня… У меня внезапно появилось страстное желание увидеть зелень, деревья, грядки… Я не мог больше сдержаться… Это влекло меня! Черт меня возьми!.. Я сказал себе: «Я сейчас же пойду и все куплю на обед!..» Я думал так: «А потом съезжу в Бют-Шомон!.. Сначала надо отделаться! К семи часам я вернусь… У меня будет свободен весь вечер!» Решено!..

Я устремился в самую ближайшую лавку… к Рампонно… Я очень торопился… на улице Этьен Марсель… образцовая мясная лавка… еще лучше, чем у Каркуа… Превосходный товар… Я взял ветчины на 14 су… того сорта, что любил мой отец, и к тому же совсем без жира… Салат я купил рядом… Сливочные сырки тоже… Мне дали даже коробочку.

И вот я не торопясь направился по бульвару Севастополь, по улице Риволи… Я уже ни о чем не думал! Было так душно, что я передвигался с трудом… Тащился под арками… вдоль витрин… Я сказал себе: «Надо сходить в Булонский лес!..» Я шел еще довольно долго… Но наконец стало совсем невыносимо… У решетки Тюильри я свернул… И зашел в сад… там опять копошилась проклятая толпа… не сразу даже удалось найти место в траве… особенно в тени… Это было довольно сложно…

Меня слегка стиснули, я сбежал вниз к большому бассейну… Здесь было очень свежо и очень приятно… Но тотчас же появилась целая армия изо всех четырнадцати окрестных кварталов, плотная масса багрово-красных, хрипящих, лоснящихся, истекающих потом людей… Здания выбрасывали из себя всю дрянь прямо на просторные лужайки, всех консьержек, жильцов, затравленных сильной жарой, блохами и крапивной лихорадкой… Они толпились, смеясь и толкаясь… Другая толпа, пугающая и ревущая, тоже заявляла о себе со стороны Инвалидов.

Чтобы защитить рододендроны и газоны с маргаритками, попытались закрыть решетки… но орда все смела, все опустошила, искорежила и сломала ограду… Это было сильнее, чем обвал, настоящая кавалькада среди развалин… Слышались хриплые отвратительные вопли, всем хотелось, чтобы гроза, наконец, разразилась над Конкорд!.. Но с неба не упало ни одной дождинки, и все ввалились в бассейн, и валялись там кучами, одни прямо нагишом, другие в кальсонах… Они расплескали всю воду, не оставив ни капли…

Я же лежал на откосе, поросшем травой, мне в самом деле не на что было особенно жаловаться… В общем, я был в безопасности… Слева у меня были продукты, я держал их под мышкой… Я слышал топот стад, бушующих у цветников… Подходили все новые и новые… Целая когорта жаждущих… Разгорелась битва за право вылизать дно пруда… Они высосали из грязи всю тину, вместе с червями… Они вспахали и опустошили все окрестности, дно уже растрескалось. Во всем Тюильри не осталось ни одной травинки… Он превратился в огромное потустороннее пространство, кратер, окружностью в четыре километра, ревущую бездну, наполненную пьяницами…

Они пытались отыскать друг друга на самом дне этого ада, среди горящих углей… Они бросали куски мяса, части ягодиц, почки прямо на середину улицы Рояль и высоко в облака… Повсюду распространялся жуткий запах мочи и сильно разложившихся на жаре трупов… Он витал в воздухе… Избежать его было невозможно… Вдоль всех террас высотой с семиэтажный дом были нагромождены детские коляски…

Гнилой ветерок в наступающей темноте доносил легкую мелодию… Чудовище со ста тысячами ширинок наседало на страдальцев, и у него в животе урчала музыка… Я выпил две бутылки пива, совершенно бесплатно, краденые… еще две… и две… в общей сложности двенадцать. Вот!.. Я истратил все сто су… у меня больше не было ни гроша… Я выдул целый литр белого… Ну и дела!.. И целую бутылку шипучки… Я собирался поменяться с семьей на скамейке!.. Ах!.. Выменять у них камамбер… совсем свежий… на мой сливочный сырок!.. Внимание!.. Я обменял ломтик ветчины на бутылку красного!.. Как раз то, что нужно… И в этот момент показались сторожа!.. Ах!.. Наглость!.. Глупая шутка!.. Мы же никого не трогали!.. Они сразу же позорно смылись… шатаясь… уменьшаясь… Улетели с порывом ветра! Убежали… Скрылись за статуями!.. Толпа поднялась! Кратер заворчал, загудел, загрохотал… Залпы пустых пивных бутылок долетали до самой Этуали!..

Я разделил свой салат на две части, и мы сожрали его прямо так, в сыром виде… Вот и девочки… Я пил все, что попадалось мне под руку… Довольно пойла!.. это больше не утоляет жажду… от этого першит во рту… Все обжигает, воздух, чьи-то сиськи. Если пошевельнуться, то может вырвать, если только попытаться встать… это точно! Сдвинуться с места совершенно невозможно… Мои веки склеиваются… закрываются… В это время в воздухе пролетает нежный припев…

Бум! Ка! ра! кла! клак! Это фонарь, большой белый шар взрывается наверху от удара огромного булыжника! из рогатки! Бабы подпрыгивают! Они испускают дикие вопли! Это хулиганы из того угла, шутники, грязные свиньи, по ту сторону канавы… Им нужна полная темнота!.. Ах! Скоты, сволочи!.. Я валюсь на мужика рядом… Он жирный, как крот!.. Храпит! Сволочь!.. Сойдет!.. Я удобно устроился!.. Он усыпляет меня своим хрипом!.. Убаюкивает!.. Я думал, у меня еще остался камамбер… А это сливочные сырки… Они здесь!.. Я все время держу их у сердца… Я не должен был бы оставлять их в коробке!.. в коробке… Кажется, подул ветерок… Сливочное сердце спит… Должно быть, уже очень поздно!.. Совсем поздно!.. Легко, как по сыру!.. Именно.

* * *

Я храпел… Я никому не мешал… Я лежал в глубине канавы… У самой стенки…

Какая-то скотина бредет впотьмах… Спотыкается о моего соседа и падает прямо на меня… своей тушей… Я приоткрыл глаза. И ударил со всей силы… Я вгляделся вдаль… и заметил на горизонте циферблат… Это часы вокзала д’Орсэ… огромные… Час ночи! Ах! Боже мой! Свинство! Я попытался высвободиться! Надо бежать… У меня по бокам две дамы, они сдавили меня… Я их оттолкнул… Вокруг все храпело и сопело… Мне нужно выпрямиться… скорее… Я поднял свой прекрасный пиджак… Но я не смог найти свой фальшивый воротничок… Тем хуже! Я должен был вернуться к обеду! Черт возьми! Это мое блядское невезение! И еще эта жара! и потом, я был слишком оглушен, я был не в себе! Мне было страшно, и я еще не протрезвел!.. Сволочь! Подонок!

Ах! я, к счастью, помню дорогу… Я пошел по улице Сент-Оноре… улица Сен-Рок, что налево… улица Гомбу… теперь прямо. Я подошел к решетке Пассажа… Она еще была не закрыта из-за жары… Они все были там… группами, в расстегнутых рубахах, все соседи перед лавками… Они вышли подышать… Они переговаривались, сидя верхом на стульях… у дверей… У меня еще не прошло опьянение… Я шел, заметно покачиваясь… Эти люди были удивлены. Со мной никогда еще не случалось, чтобы я был пьян!.. Они меня еще таким не видели… Они все изумлены!.. «Скажи-ка, Фердинанд, ты нашел работу?.. Празднуешь, что ли?.. Решил, значит, устроить праздник?.. Тебе повезло, малыш?..» Опять эта чушь… Визьо, закрывавший свое заведение, специально окликнул меня… Подойдя поближе, он сказал: «Слушай, Фердинанд, твоя мать уже по меньшей мере раз двадцать после семи часов спрашивала, не видели ли тебя? Я клянусь тебе! Она устроит ужасный скандал!.. Где же ты был?..»

Я направился к лавке. Она еще не закрыта… Ортанз ждала меня в коридорчике… Она, должно быть, специально задержалась…

«Ах! если бы вы видели вашу маму! в каком она состоянии! На нее жалко смотреть! Это просто страшно! С шести часов она уже не находит себе места!.. Кажется, в саду Тюильри была драка! Она была уверена, что вы там!.. Она вышла сегодня днем, когда в первый раз услышала шум… На улице Вивьен она увидела обезумевшую лошадь! Она вернулась с искаженным лицом! Ужасно взволнованная!.. Я еще не видела ее в таком состоянии!..» Рассказывая мне, Ортанз сама разволновалась… Она вытирала свое потное лицо большим грязным передником, от этого все оно было вымазано чем-то зеленым, желтым и черным… Перепрыгивая через ступеньки, я поднялся наверх, в свою комнату… Моя мать лежала на постели, очень взволнованная, в своей ночной короткой рубашке без пуговиц… ее юбки были задраны до бедер… Она прикладывала к ноге салфетки-губки и делала из них большие тампоны, капли падали прямо на пол…

«А! – подскочила она, – наконец-то!». Она думала, что я уже изрублен на куски…

«Твой отец вне себя! Ах! бедняга! Он ходил в комиссариат! Где же ты был?..»

Как раз в этот момент я услышал, как мой отец вышел из туалета. Он тихонько поднялся по лестнице, застегивая подтяжки… Он поправил свою повязку на фурункулах… Сначала он мне ничего не сказал… даже сделал вид, что не замечает меня… Он подошел к своей машинке… И начал печатать одним пальцем… Он сопел и отдувался, как тюлень… Вот уж точно, подохнуть можно… От этой духоты… Он встал… Снял с гвоздя махровое полотенце… И смочил себе голову проточной водой… Его силы иссякли!.. Он вернулся… Посмотрел на меня… искоса… Взглянул и на мою мать, распластанную на кровати… «А ну-ка закройся, Клеманс!..» – сказал он ей злобно… Проклятая нога. Сейчас опять начинается!.. Он делал ей знаки! Ему показалось, что я смотрел, как она задрала свои юбки… От волнения она ничего не поняла… Она не виновата… Он воздел руки к небу… Он же уже был вне себя! У нее открыт весь живот… Наконец она опустила юбки… И немного переменила положение… Повернулась на матраце… Я хотел было сказать хоть слово… хоть что-нибудь, чтобы скорее прошло замешательство… Хотя бы о жаре… Было слышно, как носятся кошки… Там, далеко, на стеклянной крыше… Они бегали все быстрее и быстрее… Перепрыгивая пропасти между высоких труб…

Нас обдает свежим воздухом… настоящий зефир!

– Слава Богу! Кажется, посвежело!.. – тотчас же отметила моя мать. – Ну и хорошо! Господи! Но довольно поздно! Видишь ли, Огюст, моя нога давала почувствовать, что пойдет дождь!.. Я не могла ошибиться!.. Боль всегда одна и та же… Стреляет в ягодицу… Верный знак, это абсолютно точно… Ты слышишь, Огюст, будет дождь!..

– Ах! Помолчи-ка хоть немного! Дай мне поработать! Черт побери! Ты не можешь прекратить свою болтовню!

– Но Огюст! Уже почти два часа! Взгляни, мой малыш! а мы еще не легли!

– Я знаю! Чертов бордель! Проклятая вонючая дыра! Я прекрасно знаю, что уже два часа! Но разве я в этом виноват?.. Будет и три часа! Господи! А потом четыре! А потом тридцать шесть! А потом опять двенадцать! Чертов бордель!.. Этот несчастный поганый бордель, в котором я должен пахать день и ночь!.. Это невыносимо, в конце концов!..

Тут он нанес по своей штуковине ужасный удар, сразу по всем буквам, нажимая на всю клавиатуру… И повернулся, побагровев, лицом ко мне… Он наткнулся прямо на меня. «А! – сказал он мне очень громко, он орал изо всех сил, декламируя: – Вы все мне осточертели! Вы слышите меня?.. Понятно? А ты, грязный гаденыш! бесстыдная тварь! Где ты опять шлялся? С восьми часов утра? А? Не хочешь ли ответить? Скажи! Скажи, прошу тебя!..»

Сперва я ничего не ответил… Вдруг я внезапно вспомнил, что я же сделал покупки… в самом деле, я ведь ничего не принес! Ах! черт побери! Какая оплошность!..

Я думал теперь только о ветчине!.. Я уже все забыл… Теперь я осознал, как низко пал! Черт побери! «А деньги твоей матери?.. А ее продукты?.. А? А! А!» Он торжествовал!.. «Ты видишь, Клеманс!.. Вот результат!.. Ты видишь, что ты сделала… С этим неизлечимым кретином! Твоя слепота… Ты даешь оружие этому бандиту! Твоя непростительная доверчивость!.. Твоя идиотская легковерность!.. Ты снова дала ему деньги!.. Доверить свой кошелек этому?.. Отдать ему все!.. Отдай ему весь дом!.. Почему нет?.. Ах! Ах! я же предсказывал тебе это!.. Он нагадит прямо тебе в руку! Ах! Ах! Он все из нас выпил! Он нас буквально поглотил!.. От него воняет алкоголем! Он пьян! Он подцепил сифилис! Триппер! Он принесет нам и холеру! Тогда ты, наконец, будешь довольна!.. Ах! И ты пожнешь-таки плоды! Ты сама, слышишь меня?.. Ты хотела такого сына?.. Ну и получай его!.. Ты сама!.. Черт меня побери тысячу раз!..»

Он опять вдохнул воздух!.. Его распирало! Он весь раздувался!.. Он разорвал на себе спереди рубашку… и обнажил грудь…

«Черт меня побери! Но он же подонок до мозга костей! Он ни перед чем не остановится!.. Ты должна была бы все же знать!.. И не доверять ему ничего!.. Ни сантима! Ни единого су!.. Ты клялась мне в этом пятнадцать раз! двадцать раз! Сто тысяч раз!.. И опять все сначала! Ах! ты неисправима!»

Он подскочил со своего табурета… Он нарочно подошел, чтобы выкрикивать оскорбления прямо мне в лицо… Он пересек комнату… Его слюни полетели прямо мне в рожу, а он все больше раздувался… Он пришел в настоящую ярость!.. Я видел его глаза совсем близко… Они смешно прыгали… и дрожали в орбитах… Между нами разразился настоящий шквал. Он так сильно блеял от ярости, что чуть не затопил меня брызгами своей слюны! Он загородил мне свет… Я был потрясен… Он так суетился, что сорвал повязку с шеи и начал приплясывать… Он подошел ко мне сбоку… и вцепился в меня… я грубо оттолкнул его и увернулся… Я тоже был настроен решительно… Я не хотел, чтобы он до меня дотрагивался, этот грязный хмырь… Он был на секунду озадачен…

– Ах! значит так! – сказал он мне… – Ах! Смотри! я за себя не отвечаю!

– Давай! – сказал я ему… Я чувствовал, как во мне все поднимается.

– Ах! Засранец! Ты смеешь мне перечить? Сопливый сутенер! Отброс! Посмотрите, какая наглость! Какая низость! Ты хочешь до нас добраться? А? Не правда ли, ты этого хочешь? Скажи-ка поскорее!.. Маленький трус! Бродяга!.. – Он выплюнул это мне в лицо… И снова принялся причитать: – Черт побери всю эту мерзость! Что мы наделали, моя бедная жена, зачав такую гадину? – извращенную, как целый выводок висельников!.. Развратник! Подонок! Бездельник! Все! Он – наша самая большая напасть! Ни на что не способен! Только грабить нас! Драть с нас три шкуры! Зараза! Беспощадно обдирать нас!.. Вот вся его признательность! За жизнь, полную жертв! Две жизни, полные страданий! Мы старые идиоты! Все время мордой в дерьме! Все время!.. Скажи-ка еще раз! Скажи, ядовитая тварь! Скажи же! Признайся сейчас же, ты хочешь, чтобы мы сдохли!.. Сдохли от горя! от нищеты! чтобы я мог это услышать до того, как ты меня прикончишь! Скажи, мерзкий бездельник!

Тогда моя мать приподнялась и заковыляла, прихрамывая, желая встать между нами…

– Огюст! Огюст! Послушай меня! Послушай меня, я тебя умоляю! Огюст же! Ты доведешь себя до полного изнеможения! Подумай обо мне, Огюст! Подумай о нас! Ты окончательно сляжешь! Фердинанд! Уходи, мой мальчик! иди на улицу! не стой здесь!..

Я не сдвинулся с места. А он снова уселся…

Он вытер пот, продолжая ворчать!.. Напечатал пару букв на пишущей машинке… И снова начал блеять… Он повернулся ко мне и ткнул пальцем, указывая на меня… Он старался изобразить торжественность…

– А! Слушай! Я наконец могу признаться в этом сегодня!.. Как я об этом сожалею! Что у меня не хватало энергии! Как я виноват, что как следует не выдрессировал тебя! Господи Боже мой! Не выдрессировал! Когда еще было можно! В двенадцать лет, ты слышишь! Именно в двенадцать лет и не позже нужно было бы схватить тебя и обуздать! Ах, да! Не позже! Но у меня не хватило энергии!.. Нужно было запереть тебя в исправительный… Вот! Только тогда я бы тебя обуздал!.. И с нами не было бы того, что сейчас!.. Теперь уже поздно!.. Нас уносит рок! Слишком поздно! Ты слышишь меня, Клеманс? Слишком поздно! Этот подлец неизлечим!.. Это твоя мать помешала мне! Теперь придется расплачиваться, моя крошка!

Он указывал мне на нее, со стонами ковылявшую по комнате.

– Это твоя мать! Да, это твоя мать! Ты бы не дошел до этого сегодня, если бы она послушала меня… Ах! Нет, черт побери! Нет! Ах! Черт меня побери!..

Он снова обрушился на клавиатуру… ударами обеих кулаков… Едва не разбив все окончательно.

– Ты слышишь меня, Клеманс? Ты меня слышишь? Я тебе уже достаточно об этом говорил!.. Я тебя предупреждал? Я знал, что рано или поздно это случится!

Он разошелся еще больше… Им снова овладел гнев… Он весь раздулся… и голова, и глаза… Они вылезли у него из орбит… А она уже не могла держаться на своей ноге, ковыляя и спотыкаясь. Ей опять пришлось влезть на постель… Она скорчилась… У нее снова задрались все ее юбки… Бедра и низ живота оголились… Она скорчилась от боли… И стала потихоньку массировать себя, согнувшись пополам…

– Ах! ну что это такое! Прикройся! Прикройся же, это мерзко!..

– Ах! я прошу тебя! Я тебя прошу! Я умоляю тебя, Огюст! Ты нас всех сделаешь больными!.. – Она не могла больше… Она ни о чем не думала…

– Больными? Больными?.. – Это поразило его, как молния! Это магическое слово!.. – Ах! Хорошо! Боже мой, это уж слишком! – Он расхохотался… – Да это откровение… – Он опять втянул в себя воздух… Да это же он! Ты разве не видишь этого, моя Простушка?.. Это же маленький бандит… Но поймешь ли ты, наконец, боже мой, что это он, это маленькое исчадие ада делает нас всех здесь больными! Мерзкая гадина! Это же он хочет нашей смерти! С тех пор, как он у нас появился! Он хочет, чтоб мы отправились на кладбище! Он этого хочет!.. Мы его стесняем! Он даже больше не скрывает этого!.. Он хочет, чтобы старики сдохли!.. Это очевидно! Но это же совершенно ясно! И как можно раньше! Это невероятно! Но он торопится! Наши несчастные четыре су! Наша скудная пища, на которую он зарится! Значит, ты ничего не видишь? Но это так! Так! Он хорошо знает, что делает, этот мерзавец! Он понимает это, маленький подлец! Подлюга! Шпаненок! Он все прекрасно видит! Он видит, как мы погибаем! Он настолько же испорчен, насколько зол! Только я могу тебе это сказать! Я-то это вижу, если ты не замечаешь! Хоть это и мой сын!..

Он опять начал трястись, дергаться всем своим корпусом, он был вне себя… Он сжал кулаки… Его табурет скрипел и приплясывал… Он весь собрался, приготовившись к прыжку… И опять начал выкрикивать мне прямо в лицо новые оскорбления… все время новые… Я тоже почувствовал, как во мне что-то поднимается… И еще жара… Я схватился за голову обеими руками… Вдруг я понял, как это все смешно!.. Я уже ничего не замечал… Я сделал только один прыжок… Я поднял его громоздкую увесистую машинку… Я поднял ее в воздух. И шмяк!.. Раз!.. Я бросил ее ему прямо в рожу! Он не успел закрыться!.. И опрокинулся от удара, все полетело кувырком!.. Стол, человечек, стул, все покатилось к чертям… Рассыпалось по полу… раскатилось… Меня тоже увлек этот танец… Я споткнулся и стремительно напал на него… Я уже не мог удержаться… Мне нужно было прикончить эту падаль! Шмяк! Он опять упал… Я готов был расквасить ему рожу… Я больше не хотел его слышать!.. Я разорву ему пасть… Я свалил его наземь… Он завопил… заблеял… Хорошо! Я впился в его жирную шею… И встал на колени сверху… Я запутался в его повязках, мои руки оказались связанными. Я сжал его. Он опять захрипел… Задрыгал ногами… Я навалился на него… Он был омерзителен… Послышалось кваканье… Я утрамбовывал его сверху… Душил его… присев… Я впился в его мясо… Своими руками… Его слюна… Я вцепился… и вырвал большой клочок усов… Он укусил меня, скотина!.. Я залез ему в дырки носа… Я был весь в чем-то клейком… мои руки заскользили… Он забился в конвульсиях, протянул руки и сильно поцарапал мою шею… Он попытался схватить меня за горло… Я еще сжал его. Я добрался до его горла… Он обмяк… Стал совсем вялым… Он весь размяк подо мной… Он начал сосать мой мизинец… А потом перестал… Черт побери! В этот момент я поднял голову… Я увидел лицо моей матери как раз на уровне моего… Она смотрела на меня, и ее глаза стали больше в два раза… Она раскрыла глаза так широко, что я спросил себя, где я!.. Я ослабил свою хватку… Еще одна голова появилась над ступеньками!.. в углу лестницы… Это Ортанз! Точно! Это она! Она испустила истошный крик… «На помощь! На помощь!» – надрывалась она… Потом она тоже на меня уставилась… Я оставил моего старика… Один прыжок… И я на Ортанз!.. Сейчас я задушу ее! Посмотрю, как она будет дрыгать ногами! Она вырвалась… Я запачкал ей рожу… Я зажал ей рот ладонями… Гной из фурункулов, кровь, все это размазалось и стекало с нее… Она захрипела сильнее, чем отец… Я вцепился в нее… Она забилась в конвульсиях… Но она крепкая… Я хотел ей тоже сжать горло… Удивительно… Какой-то совершенно таинственный мир, толчками бьющийся в руках… Жизнь!.. Надо ее хорошенько почувствовать… Я колочу ее затылком о перила… Раздается стук… У нее на волосах показалась кровь… Она вопит! Я заткнул ей рот! Пихнул ей большой палец в глаз… Я ее плохо захватил… Она царапается… Выскальзывает… И удирает… У нее еще есть силы… Она скатилась по лестнице… Я слышал, как она орала снаружи… Она всех всполошила… Она вопила… «Убивают! Убивают!»… Я слышал это, шум… Массовое нашествие… топот в лавке, рокот на ступенях внизу… На всех этажах столпотворение… Всюду люди… Я слышу свое имя… Вот они!.. Они еще на втором… Я взглянул… Появился Визьо! Он вышел первым… Сделал прыжок от лестницы… И застыл там, суровый и решительный… Он направил на меня револьвер… Прямо в грудь… Остальные ублюдки обошли меня сзади и окружили, они галдели и орали на меня… Выкрикивая угрозы, оскорбления… Старик все еще был без сознания… Он так и валялся… Ручеек крови струился у него из-под головы… У меня больше не осталось гнева… Все было безразлично… Визьо наклонился и потрогал его пульс, отец хрюкнул и захрипел…

Остальные скоты опять начали пинать и толкать меня, они сильнее меня… Они ведут себя крайне грубо… Выталкивают меня на лестницу… Они даже не слушают мою мать… Запирают меня в комнате внизу… Я покорно принимаю все удары, которые на меня сыплются… Я больше не сопротивляюсь… Удары сыплются на меня со всех сторон… особенно сильно в поддых… Я больше ничем не могу ответить… Визьо самый злой!.. Я получаю от него удар башмаком прямо в живот… Я спотыкаюсь… Сгибаюсь… И стою так, прижавшись к стенке… Они расходятся… На прощание плюют мне в рожу… И закрывают меня на ключ.

Как только они ушли, и я остался один, у меня начались судороги. Руки… ноги… лицо… и изнутри, везде… Отвратительная свистопляска… Настоящая вакханалия почек… Можно подумать, что все переворачивается и разлетается в клочья… Все трясется, как при землетрясении, тело дрожит, зубы стучат… Силы покидают меня!.. У меня сводит судорогой отверстие в заднице… Я наделал в штаны… мое сердце так колотится, что я не слышу… что там происходит… У меня дрожат колени… Я ложусь на пол… Я больше не знаю, что там происходит… Мне страшно… Хочется кричать… Все же я его не прикончил? Черт побери! Мне это безразлично, но отверстие в заднице то открывается, то закрывается… Судороги… Это ужасно…

Я снова думаю об отце… С меня стекает холодный пот… Я глотаю его… У меня кровь… Он вырывался, ублюдок!.. Я не так сильно нажал… Никогда не думал, что он такой слабый и хлипкий… Удивительно… Сжимать было совсем легко… Представляю, каков я был со сжатыми руками, весь в слюне… потому что он меня сосал… Я уже не в силах остановить дрожь… Я трясусь всем телом… Сжаться вот так! Дрожь у меня в глотке… Я начинаю стонать! Я почувствовал наконец все удары и тумаки этих скотов… Я чувствую невыносимый ужас!.. Больше всего болит у меня дырка в заднице… Ее выворачивает и скручивает… Жестокие судороги.

* * *

Закрытый в комнате, вытянувшись на плиточном полу, я еще долго дрожал и на все натыкался… Как в тесном шкафу… Я гремел, как кастаньеты… Я никогда не думал, что способен на подобный штурм… Трудно было вообразить себе подобные толчки… Я ковылял, как баба… Дрожь шла откуда-то изнутри… «Я прикончил его!» – повторял я себе… Я все больше этого хотел и вдруг услышал шаги… голоса людей… Шум поднимаемой наверх кровати…

«Конечно! Они его переносят…» Но через минуту я услышал его голос… Его!.. Он только что прозвучал! – «Я, должно быть, размозжил ему башку! Он сейчас сдохнет!..» – думал я… Но было еще хуже!.. Он лежал на моей кровати… Я слышал скрип пружин… Я окончательно перестал что-либо понимать. Я почувствовал приступ тошноты… меня начало рвать… Безо всяких усилий с моей стороны… Это принесло мне огромное облегчение… Я выблевал все… Меня снова начало трясти… От этого я так сильно дрыгал ногами, что потерял всякую ориентацию… Я перестал ощущать собственное тело… Меня вырвало макаронами… Я опять начал блевать, от этого мне становилось гораздо лучше… все как будто отдалялось… Я заблевал пол всем, чем мог… Я сам старался вызвать у себя спазмы… Я согнулся пополам, чтобы выдавить из себя все, что можно, и слизь и пену… Все это текло… Проникало под дверь… Я выблевал жратву по меньшей мере дней за восемь, и после этого у меня начался понос… Мне не хотелось никого звать, чтобы меня выпустили… Я дотащился до кувшина, стоящего у камина… И насрал прямо в него… А потом я не смог удержать равновесия… Голова слишком кружилась… Я снова упал и все вылил на плиточный пол… Меня опять пронесло… Вонючая смесь растеклась по полу…

Там, должно быть, услышали мою возню… Дверь приоткрылась… В комнату заглянули… И снова заперли на ключ… Спустя, быть может, минут десять пришел дядя Эдуард… в полном одиночестве… Я был без штанов… и оставался лежать прямо в говне… Он не боялся меня… «Одевайся-ка! – сказал он мне… – И спускайся вниз, я заберу тебя с собой!..» Ему пришлось дать мне руку… Я даже не мог застегнуться, так меня трясло… Наконец я сделал то, что он сказал… прошел вперед его… Ни на лестнице, ни в лавке больше никого не было. Все ушли… Должно быть, вернулись к себе… Им было о чем рассказать…

На часах над витражом было четыре с четвертью… Уже светало…

У выхода из Пассажа мы разбудили сторожа, чтобы он открыл нам решетку… «Так вы его забираете?» – спросил он дядю.

– Да! Он будет ночевать у меня!..

– Ну хорошо! Удачи вам! Будьте здоровы, дорогой месье! У вас редкий экземпляр! – сказал он и закрыл за нами замок на два оборота.

Сторож вернулся в свою конуру. Но и издали было слышно: «А! Хорошенькое дерьмо! Молодой да ранний!»

Мы прошли с дядей по улице Пирамид… Пересекли Тюильри… Когда дошли до Королевского моста, я все еще дрожал… Ветер с реки не слишком согревал, и тогда, не останавливаясь, дядя Эдуард рассказал мне, как его вызвали… Кажется, это была Ортанз… Он уже спал… Его квартира находилась совсем не близко… Дальше, чем Инвалиды, за Военной школой… на улице Конвента, перед улицей Вожирар… Я не осмеливался особенно расспрашивать его… Шли мы очень быстро… А я все не мог согреться… И все время стучал зубами.

«Твоему отцу уже лучше! – сказал он мне наконец… – Но он, конечно, пролежит два-три дня… Он не пойдет в свою контору… Приходил доктор Капрон…» Это было все, что он мне сказал.

Мы прошли по улице Бак и направились к Марсову Полю… Его домишко был у черта на куличках… Наконец мы пришли… Вот здесь!.. Он показывал мне свое жилище, маленький дом в глубине сада… На втором этаже была его спальня… Я не осмеливался пожаловаться на усталость, но на ногах я уже не держался… Я схватился за перила. Было уже совсем светло… Наверху у меня опять начался приступ ужасной тошноты! Он сам отвел меня в уборную… Я долго блевал… Когда я вернулся, он достал раскладушку из стенного шкафа… Снял матрас со своей кровати и устроил меня в другой комнате… Он дал мне еще одеяло… Я упал на него… Он меня раздел… Я выплюнул еще целый поток слизи… Наконец я заснул… Всю ночь меня мучили кошмары… Я постоянно просыпался.

* * *

Как дяде Эдуарду удалось все уладить, чтобы мой отец больше не цеплялся и совершенно оставил меня в покое… Я никогда так этого толком и не узнал… Я думаю, что он, вероятно, дал ему понять, что такая дисциплинарная мера, как отправка меня в Рокетт, не приведет к желаемым результатам… Я мог там долго не задержаться!.. А сразу же сбежать… специально, чтобы прийти и добить его… и уже на этот раз окончательно свести с ним счеты… В конце концов, он каким-то образом согласился!.. Он не исповедовался передо мной… А я его особенно не спрашивал…

Квартира дяди была расположена в чудесном месте, веселом и уютном… Улица Вожирар и улица Моблан[90] были все в садах… И тут и там виднелись вереницы маленьких рощиц и огородов… Фасады и окна обвивал плющ… У каждого был свой маленький участок между домами с редисом, салатом и даже помидорами… и виноградом! Это напоминало мне о салате-латуке… Он не принес мне счастья! Я чувствовал ужасную слабость, как после болезни. Но в определенном смысле я чувствовал некоторое облегчение. В доме дяди Эдуарда я перестал ощущать себя затравленным!

Я снова мог свободно дышать!..

Его комнату украшали целые серии открыток, приколотых веером, фрески и гирлянды… «Король руля»[91]… «Король педалей» и «Герой авиации»… Он всюду покупал их… Он хотел, чтобы они полностью вместо обоев закрыли стену… но пока до этого было еще далеко… Полан в маленькой меховой шапочке… Ружьэ с крючковатым носом, Пти-Бретон, металлические икры, полосатая майка!.. Бородач Фарман… Санто-Дюмон… Специалист по Эйфелевой башне граф Ламбер… Высокий разочарованный Латам… Мак-Намара – «Черная пантера»… Толстозадый Сэм Лангфорд!.. И еще сотня других знаменитостей… особенно боксеров!..

Жизнь была совсем неплохая… Устроились мы недурно… мой дядя, возвращаясь после работы и походов по поводу своего насоса, рассказывал мне о спортивных событиях… Он взвешивал шансы всех… Он знал все слабости, привычки и приключения чемпионов… Мы завтракали на клеенке и вместе готовили еду… подробно обсуждая шансы всех фаворитов…

В воскресенье мы собирались… В десять часов утра в большой Механической Галерее[92] начиналось фантастическое зрелище… Мы приходили заранее… И наблюдали сверху… Скучать не приходилось… Дядя Эдуард работал всю неделю… крутился как белка в колесе… Ему еще так и не удалось все уладить с насосом… У него еще были какие-то неприятности из-за патентов… Он никак не мог до конца понять, в чем загвоздка… Это было связано с Америкой… Но в любом настроении он никогда не произносил речей… никогда не распространялся о своих чувствах… Это качество я в нем очень ценил… Он приютил меня на время. Я жил в соседней комнате. Дальнейшая моя судьба была не ясна. Мой отец не желал меня видеть… Он продолжал нести околесицу… Например, ему хотелось, чтобы я пошел в армию… Но я еще не достиг нужного возраста… Я узнавал об этом случайно… Дядя не любил говорить на эту тему… Ему больше нравилось говорить о спорте, своем насосе, боксе, инструментах… о чем угодно… А насущные темы были ему неприятны… и мне тоже.

И все же, когда речь заходила о моей матери, он становился немного разговорчивее… Он рассказывал мне… Она уже совсем не могла ходить… Я не особенно жаждал ее видеть… Что бы это изменило?.. Она всегда говорила одно и то же… Время шло… Неделя, две… три… Так не могло продолжаться вечно… Я не мог остаться здесь навсегда… Как бы ни был добр мой дядя… Но как жить дальше? Продолжать висеть у него на шее?.. Это было несерьезно… Я попробовал сказать об этом… «Потом будет видно! – отвечал он… – Это не к спеху… Он сам разберется в этом…»

Он научил меня бриться… У него был специальный станок, модернизированный и легкий, его функции можно было регулярно восстанавливать… Но только он был таким хрупким, что замена лезвия требовала специальной подготовки… Эта маленькая чувствительная бритва стала новым источником патентов, целых двадцать штук за один станок, объяснил он мне.

Я накрывал на стол и ходил за покупками… И жил так в неопределенности и безделье еще полтора месяца… беззаботно, как женщина… Никогда еще мне так не приходилось жить… Я мыл посуду. Тряпок было навалом!.. К тому же я мог гулять, где хотел… Вот именно. Замечательно!.. Безо всякой цели!.. Просто гулять… Дядя Эдуард повторял мне каждый день, перед тем как уйти: «Пойди, погуляй! Иди, Фердинанд! Не заботься ни о чем!.. Можешь идти, куда пожелаешь!.. Если у тебя есть какое-нибудь любимое место, сходи туда! Иди же! В Люксембургский сад, если хочешь!.. О! Если бы я не был так занят… Я тоже сходил бы посмотреть, как играют в лапту[93]… Я люблю лапту… Пока светит солнце… Ты ничего не замечаешь, совсем как твой отец!..» А потом, на мгновение задумавшись, он добавлял: «Можешь особенно не спешить возвращаться… Я приду сегодня вечером попозже…» Еще он давал мне немного денег. То 30 су, то 2 франка… «Сходи в кино… когда пойдешь по Бульварам… Я вижу, ты любишь занимательные истории…»

Он был так великодушен… а я висел у него на шее, это начинало мне казаться неприличным… Но я не решался слишком протестовать. Я боялся, что он обидится… Со времени последних событий я стал опасаться последствий… Я решил подождать еще немного, пока все уладится само собой… Во избежание лишних расходов я стирал свои носки сам, когда его не было… Его комнаты располагались не анфиладой, а по отдельности, на одинаковом расстоянии. Третья, у лестницы, была самая интересная и напоминала маленький салон… но почти пустой… стол посредине, два стула и одна картина на стене… Огромная репродукция «Благовеста» Милле… Никогда еще я не видел такой большой картины!.. Целое панно… «Замечательно, не правда ли, Фердинанд?» – спрашивал меня дядя Эдуард каждый раз, когда проходил мимо нее на кухню. Иногда он на мгновение останавливался и молча глядел на нее… Перед «Благовестом» не принято было говорить… Это не то, что «Король руля»!.. Не для болтовни!

Я думаю, что в глубине души дядя считал, что мне пойдет на пользу созерцание подобного произведения искусства… Это должно было облагородить мою натуру… И может быть, немного смягчить… Но он никогда ничего не навязывал мне… Он был очень деликатен… Он не говорил об этом, вот и все… Нужно помнить, что дядя Эдуард был не только механиком… Он был крайне чувствителен. И я ощущал все большую неловкость… Из-за того, что я сидел, как козел, и жрал его еду… Человекообразная обезьяна… Черт возьми!.. Хватит…

Я рискнул еще раз спросить его, не пора ли мне снова взяться за дело… начать читать объявления.

– Оставайся-ка здесь! – сказал он мне… – Тебе плохо? Ты от чего-нибудь страдаешь, мой дикарь? Сходи, погуляй! Тебе станет лучше!.. Не вмешивайся ни во что!.. Ты опять окажешься в дураках!.. Я сам найду тебе работу! Я усиленно занимаюсь этим! Дай мне спокойно довести это до конца! Не суй в это дело свой нос! Ты достаточно уже наломал дров! Ты можешь только все испортить… Ты еще не пришел в себя! К тому же я условился с твоим отцом и матерью… Иди еще погуляй… Это не будет продолжаться вечно! Пройдись по набережным до Сюрен! Возьми лодку! Смени обстановку! Что может быть лучше прогулки на борту судна! Спустись в Медон, если хочешь! Отвлекись!.. Через несколько дней я оповещу тебя… У меня будет приятное известие!.. Я это чувствую!.. Я в этом просто уверен!.. Но не нужно торопиться!.. Я надеюсь, что я тобой буду гордиться!..

– Да, дядя!..

* * *

Люди, подобные Роже-Марэну Куртиалю де Перейру, встречаются не так уж часто… Признаться, я был слишком молод в то время, чтобы до конца оценить его. Дяде Эдуарду посчастливилось однажды познакомиться с ним в 25-страничном «Самородке», любимой газете сельских ремесленников, изобретателей из парижских пригородов… и им подобных… По поводу патента на самый лучший и герметичный велосипедный насос…

Нужно сразу же сказать, что Куртиаль де Перейр сильно отличался от других мелких изобретателей… Он был на голову выше всего многочисленного сброда подписчиков этой газеты… Это была толпа неудачников… Ах! нет! Он, Куртиаль Роже-Марэн, был совсем другое дело! Он был настоящим мэтром!.. Не только соседи приходили к нему проконсультироваться… Люди приезжали отовсюду: с Сены, Уазы, из Прованса, из Колони… даже из-за границы!..

Интересно, что в глубине души Куртиаль испытывал лишь презрение и плохо скрываемое отвращение… ко всем этим мелким предпринимателям, толпящимся около науки, всем этим усердным продавцам, полусумасшедшим закройщикам и торговцам комнатными шплинтами… Ко всем этим полоумным служащим, которых отовсюду выгоняли и всюду травили, тихим, старательным творцам… «вечного двигателя»… квадратуры круга… и «магнетического крана»… Ко всему этому затхлому болоту надоедливых путаников… исследователей Луны!..

Стоило ему только на кого-нибудь из них взглянуть или, не дай Бог, прислушаться, как они привязывались к нему… В интересах дела он был вынужден любезно улыбаться… Это была его рутина, его случайный заработок… На это было скучно и тяжело смотреть… Если бы ему хотя бы не нужно было говорить!.. Но он должен был их ободрять! льстить им! И потихоньку стараться выпроводить… в каждом случае все зависело от характера… и еще собирать с них взносы!.. К нему первому со всех ног бросался какой-нибудь желчный, затравленный, одержимый… Боясь опоздать!.. Из своей дыры… из мастерской… выйдя из омнибуса… срочно помочившись… он врывался в редакцию «Самородка»[94]… И обрушивался, как сорвавшийся с цепи сумасшедший, на конторку де Перейра… задыхаясь… и дико трясясь… он брызгал слюной… и вцеплялся в Куртиаля… по поводу своих «солнечных мельниц»… соединений «мелких разрядов»… перемещения Кордильер… перемещения комет… до тех пор, пока последние силы не оставляли его… и он не захлебывался собственной слюной… У Куртиаля де Перейра, ответственного секретаря, образцового работника, владельца и главного вдохновителя «Самородка», всегда и на все был готов ответ, он был невозмутим и все вопросы решал тут же!.. Уверенность в себе, абсолютная компетентность и неистощимый оптимизм делали его практически неуязвимым для любых нападок… Он ни с кем никогда не вступал в препирательства, а сразу же, обрывая их, перехватывал инициативу… Все его слова, решения и контракты были раз и навсегда окончательными для всех!.. Стоило только кому-нибудь заикнуться об их изменении, как он весь багровел… Начинал скрести свой фальшивый воротничок… И брызгать слюной… Кстати, сбоку у него не хватало трех зубов… Все его решения, даже в запутанных, сомнительных и спорных случаях, были неопровержимыми истинами в последней инстанции и подлежали немедленному исполнению… Достаточно было одного его слова… Его авторитет был непоколебим… Больше никто не жаловался!

Малейшее несогласие вызывало такую бурную реакцию с его стороны, что на его собеседника было жалко смотреть!.. В то же мгновение он был раздавлен, уничтожен, опрокинут, стерт в порошок!.. Это напоминало извержение вулкана!.. У бедного наглеца искры сыпались из глаз!.. В гневе Куртиаль становился настолько страшен, что мог самого неукротимого маньяка сделать ручным и послушным.

Куртиаль был не толст, но небольшого роста, крепок и подвижен. Он сам говорил о своем возрасте по нескольку раз в день… Ему уже стукнуло пятьдесят… Благодаря физическим упражнениям с гантелями и булавами, перекладиной и трапецией, он поддерживал хорошую форму… Он занимался регулярно и особенно перед завтраком, в заднем помещении редакции своей газеты между двумя перегородками он оборудовал себе настоящий гимнастический зал. Там было очень тесно… Все же он ухитрялся заниматься на снарядах… На турнике… с удивительной легкостью… Преимущества роста позволяли ему наглядно продемонстрировать свое великолепное здоровье… когда он, например, делал рывок с переворотом на кольцах… в комнатушке раздавался гром, как колокол! Бум! Бум! слышались удары! Я никогда не видел, чтобы он даже в самую сильную жару хоть раз снял штаны, редингот или воротничок… Только манжеты и неизменный галстук.

У Куртиаля де Перейра были основания поддерживать себя в превосходной форме. Ему приходилось сохранять физическую силу и гибкость. Он в них определенно нуждался… Кроме того, что он был изобретателем и журналистом, он часто поднимался на воздушных шарах… Он давал представления… Особенно по воскресеньям, в праздники… Это почти всегда проходило гладко, но иногда случались взрывы и нервотрепки… И это еще не все!.. При его образе жизни ему нужно было быть готовым к любым неожиданностям… Он всегда помнил об этом! Такова была его натура!.. Он объяснил мне свое кредо…

«Мускулы без ума, Фердинанд, даже лошади не нужны! А ум без мускулов – как электричество без двигателя! Он не находит применения! И просто распыляется! Это расточительство… Расслабленность!..» Он был убежден в этом. И даже написал на эту тему несколько подробных сочинений: «Человеческий аккумулятор и его содержание». Он стал «культуристом»[95] задолго до того, как появилось это слово. Он стремился разнообразить жизнь… «Я не хочу потонуть в бумагах!» – говорил он мне.

Он любил воздушные шары и был аэронавтом почти с рождения, в ранней юности прочитал Сюркуфа[96] и Барбизе[97]… когда совершал первые учебные подъемы… Ни спортивных достижений! ни перелетов! ни головокружительных состязаний! Нет! ничего, бьющего на эффект! сногсшибательного, необычного! Он питал отвращение к воздушным маскарадам!.. Только показательные полеты! учебные подъемы!.. Исключительно с научными целями!.. Таково было его твердое правило. Журналу это приносило пользу, так как удачно дополняло его действия, после каждого подъема. У него появлялись новые подписчики. Для подъема в гондоле у него была специальная ферма, как капитан он имел бесспорное право на три нашивки «воздухоплавателя», состоящего в союзе дипломированных «агреже»[98]. Он уже потерял счет своим медалям. На его выходном костюме они составляли настоящий панцирь… Ему самому на это было наплевать, он не был особенно хвастлив, но для аудитории это имело значение, нужен был соответствующий декор.

Куртиаль де Перейр никогда не останавливался в поисках того, что «гораздо легче воздуха». Он уже подумывал о гелии![99] На тридцать пять лет вперед! Это не мало! А его «Верный», его личный большой воздушный шар, между выходами отдыхал в подвале той же конторы на Галери Монпасье, 18. Он доставал его лишь по пятницам перед обедом, чтобы подготовить оборудование, починить ткань. С бесконечными предосторожностями сморщенная оболочка и бечевки раскладывались в крошечном гимнастическом зале, и шелк вздувался от сквозняков.

* * *

Куртиаль де Перейр ни на секунду не прекращал что-нибудь делать, воображать, выдумывать, решать, добиваться… Его гениальность целый день не давала покоя его голове… Это не прекращалось даже ночью… Ему приходилось выдерживать напор бесконечного потока идей… Всегда быть начеку… Это было ни с чем не сравнимым мучением… Вместо того чтобы, как все, забыться сном, он постоянно находился во власти химер и навязчивых идей!.. Фрр!.. Даже мысль о сне улетучивалась!.. Заснуть было действительно невозможно… Он бы окончательно потерял сон, если бы вовремя не взбунтовался против постоянного наплыва озарений и своего собственного рвения… Это укрощение собственного гения стоило ему большего труда и сверхчеловеческих усилий, чем вся остальная работа!.. Он часто говорил мне об этом!..

Когда же после длительного сопротивления он чувствовал себя сломленным и переполненным собственным вдохновением, когда у него начинало двоиться и троиться в глазах… и он слышал странные голоса… у него оставался один способ ослабить этот яд, чтобы опять успокоиться и прийти в хорошее настроение – нужно было совершить подъем на воздушном шаре! И он предпринимал путешествие в облака! Будь у него больше свободного времени, он бы поднимался гораздо чаще, чуть ли не каждый день, но это было несовместимо с выпуском газеты… Он мог совершать подъемы лишь по воскресеньям… И даже это было уже слишком часто, «Самородок» полностью завладел им, он вынужден там постоянно дежурить! Это не шутки… Изобретатели далеко не простые чудаки… С ними надо быть всегда начеку… Он решительно занимался всем этим, ничто не способно было охладить его пыл или ослабить внимание… ни умопомрачительные грандиозные проблемы, ни самые мелкие и незначительные… Он морщился, но переваривал все… От «сыра в порошке», «синтетической глазури», «качающейся лампы», «азотовых легких» до «гибкого кораблика», «кофе с молоком в таблетках» и «километровой рессоры», заменяющей горючее… Ни одно из прогрессивных новшеств в самых различных областях не вошло в практическую жизнь без того, чтобы Куртиаль неоднократно не продемонстрировал его, подчеркивая преимущества и безжалостно выявляя постыдные непредвиденные случайности и недоработки.

Все это, конечно, вызывало ужасную зависть, беспощадную ненависть и жестокую злобу… Но он казался нечувствительным к подобным мелочам.

Ни одна техническая революция, поскольку газета была в его руках, не могла считаться состоявшейся или наоборот, до тех пор пока он не признает ее таковой, широко осветив этот вопрос на страницах «Самородка». Это дает представление о его реальном авторитете. Необходимо было, чтобы он снабдил все капитальные изобретения своим веским комментарием… Он давал им, если можно так выразиться, «разрешение»! Принять или отвергнуть. Если Куртиаль на первой странице заявлял, что идея не подходит! О! ля! ля! смехотворная! дикая! цинично порочная… все было ясно! После этого дело сворачивалось!.. Проект исчезал. Если же он, напротив, объявлял его заслуживающим внимания… признание не заставляло себя ждать… Сбегались все подписчики…

Таким образом, в магазине-бюро в Пассаже с видом на сады Куртиаль де Перейр, благодаря своим абсолютно преданным 220 сотрудникам, распространяющим журнал «Самородок» во всем мире, иногда самым неожиданным образом влиял на развитие прикладных наук. Он командовал, направлял, приумножая национальные нововведения, европейские, мировые, способствуя ферментации мелких изобретателей «агреже»!..

Конечно, это давалось нелегко, он должен был нападать, защищаться, отбивать подлые нападки. Он мог превознести и уничтожить одним неожиданным словом, своим пером, манифестом, признанием. Однажды он, вместе с другими, это было в Тулоне в 1891 году, спровоцировал начало бунта серией своих бесед о «Теллурической ориентации и памяти жаворонков»… Он владел в совершенстве, и это действительно так, всеми журналистскими жанрами, организацией конференций, прозой, стихами, а иногда, чтобы заинтриговать, был способен и на каламбур… «Все для повышения образовательного уровня семьи и просвещения масс» – таков был главный девиз всей его деятельности.

«Самородок», Полемика, Изобретения, Воздушный Шар – составляли спектр его интересов, впрочем, это было написано на всех стенах его конторы… на главном фасаде, на витрине… Не заметить этого было невозможно! Еще совсем недавно столь запутанные кулуарные контроверзы, самые страстные, самые коварные теории, физические, химические, электротермические, сельскохозяйственные, словно гусеницы, расплющивались под напором Куртиаля, исчезали… Он их высмеивал, в два счета выпуская из них воздух… Сразу же становился виден их скелет… Это был рентгеновский ум… Ему нужен был всего час усилий и яростного напряжения, чтобы раз и навсегда разобраться в самых запутанных и заумных теориях, подгоняя их к «Самородку», вопреки всем самым неблагоприятным обстоятельствам и самым скандальным подписчикам. Эта была магия, которой он владел в совершенстве, соединяющая в себе умение давать неопровержимые объяснения, строить самые нелепые гипотезы и представлять самые утонченные аргументы… Ради победы в споре он способен был продеть в маленькое игольное ушко настоящую молнию, заставить ее действовать, как огниво, а раскаты грома сделать мелодичными, как звуки флейты. Его судьба, призвание и несчастье засовывать вселенную в бутылки, закрывать пробкой, а потом распродавать толпе… Почему! и как!.. Позже, живя у него, я сам был испуган тем, что мне удавалось услышать за день, в течение 24 часов… А это были только обрывки и намеки… Для Куртиаля не существовало ничего неясного, в нем уживались дух варварства и разрушения и острый ум, схватывающий все с полуслова… «Самородок»: изобретательность, находчивость, плодотворность, просвещенность!.. Таков был подзаголовок газеты. У Куртиаля работали под знаком Великого Фламмарион[100], его портрет с автографом занимал середину витрины, на него ссылались, как на Господа Бога, в любом споре, по поводу и безо всякого повода! Это была высшая инстанция, добрый гений, сверялись только с Учителем и еще немного с Распаем[101]. Куртиаль посвятил двенадцать книг чистому синтезу Астрономических Открытий и четыре книги – гению Распая, «естественным исцелениям».

Это было так замечательно, что однажды дядя Эдуард решил сам пойти в «Самородок», чтобы попытаться узнать насчет работы. Была еще одна причина – он хотел проконсультироваться по поводу своего велосипедного насоса… Он знал де Перейра уже очень давно, со времен его семьдесят второго учебника, самого читаемого и самого распространенного в мире, того, который больше всего ценился им за его славу и широкую известность: «Оборудование велосипеда, его принадлежности и никелировка, для любого климата по цене 17 франков 95». Небольшой по объему труд в то время, о котором я говорю, продавался у Бредуйу и Малларме, технических издателей, в их магазине на набережной Огюстен… Славу и общее воодушевление, вызванные выходом в свет этого жалкого тривиального произведения, в наши дни трудно понять… Во всяком случае, «Оборудование велосипеда» Куртиаля де Перейра являлось к 1900 году для новоиспеченного велосипедиста чем-то вроде катехизиса, «настольной книги», «кладезя познаний»… Впрочем, Куртиаль был достаточно самокритичен, он не упивался подобными пустяками! Его возрастающая известность, по всей вероятности, принесла ему увеличение потока писем, новые визиты, новых навязчивых посетителей, новые неприятные обязанности, обострение полемики… И очень мало радостей!.. Приезжали проконсультироваться из Гринвича и Вальпараисо, из Коломбо и Бланкенберга по поводу различных проблем седла, «подъемного» или «мягкого», об износе подшипников, о смазке в несущих частях… об оптимальной водной дозировке, чтобы руль не ржавел… Что касается самой славы, то его не особенно устраивала та, что принес ему велосипед… Он уже тридцать лет распространял по миру семена своих трудов, составил много других учебников, гораздо более значимых и полезных, более широкого охвата. В течение своей жизни он объездил практически все… Самые отвлеченные, самые сложные теории, дичайшие фантазии физиков и химиков, рождающуюся «радиополярность»… Звездную фотографию… Все было так или иначе затронуто им, обо всем написано. Он чувствовал сильное разочарование, подавленность и неприятное удивление, когда видел, что его превозносят, боготворят и окружают славой по поводу воздушной камеры и тонкостей «двойной шестерни»!.. Начнем с того, что сам он испытывал ужас перед велосипедом… Никогда его не изучал, никогда на него не садился… А с механикой было еще хуже… Он не смог бы разобрать даже колесо или цепь!.. Руки у него росли явно не из того места, хотя он ловко справлялся с перекладиной и трапецией… Он был неловок, как стадо свиней… Вбивая гвоздь, он расплющивал себе, по крайней мере, два ногтя и превращал в кашу свой большой палец, стоило ему взяться за молоток, сразу же начиналась кровавая бойня. Я уже не говорю о плоскогубцах, он бы обязательно вырвал кусок стены… потолка… целую комнату… Не осталось бы ничего вокруг… У него не было ни капли терпения… его ум работал слишком быстро, но слишком отвлеченно, он был слишком интенсивен и глубок… Стоило ему столкнуться с сопротивлением материи, у него начинались судороги… Все шло прахом… Это только в теории он хорошо улаживал проблемы… На практике он хорошо владел гантелями в задней комнате… и еще по воскресеньям мог взобраться в гондолу и приказать «отдать концы», а потом приземлиться «клубочком»… если же он начинал что-нибудь чинить собственными руками, это кончалось трагедией. Стоило ему взять какую-то вещь, он тотчас же ронял ее или же тыкал ею себе в глаз… Невозможно быть совершенным во всем! Нужно это понимать… Но среди всех его произведений было одно, вызывавшее у него особую гордость… Его слабое место… Достаточно было легкого намека, как он весь начинал вибрировать… Нужно было почаще в разговоре к этому возвращаться, чтобы заслужить его расположение. Изыскания в области «Синтеза» были, без сомнения, главным его достижением, головокружительным успехом… «Полное собрание произведений Огюста Конта[102], приведенное к строгому формату «позитивной» молитвы в 22 стихах акростиха»!

Этим необычным произведением он почти мгновенно прославился на всю Америку… Латинскую… как смелый новатор. Уругвайская Академия несколькими месяцами позже, собравшись на пленарное заседание, единодушно избрала его «Bolversatore Savantissimo» со статусом «пожизненного члена»… Вдобавок город Монтевидео через месяц провозгласил его «Citadinis Eternatis Amicissimus». Куртиаль надеялся, что подобные титулы и триумф принесут ему другую славу, более возвышенную… и он сможет развернуть широкомасштабную деятельность… Возглавить движение глубокого философского направления… «Друзья Чистого Разума»… Но отнюдь! Черта с два! Первый раз в своей жизни он попал пальцем в небо! Он полностью просчитался… Великое имя Огюста Конта отправилось к Антиподам, но не пересекло моря вспять! Оно навечно осталось на ла Плата. Оно уже не вернулось в отчий дом. Оно так и осталось у американцев, и все-таки в течение нескольких месяцев он пытался совершить невозможное… В «Самородке» он не жалел места, стараясь придать своей «молитве» привлекательный французский привкус, он превратил ее в ребус, вывернул, как камзол, усеял крошечными семенами лести… сделал воинствующей… напоминающей Корнеля… агрессивной и, наконец, заискивающей… Напрасный труд!

Даже бюст Огюста Конта, поначалу установленный на самом видном месте, слева от великого Фламмариона, не нравился клиентам, его пришлось убрать. Он просчитался. Подписчики недовольно фыркали. Насколько бесспорной казалась им популярность самого Фламмариона, настолько же вызывал у них отвращение Огюст. Он отталкивал их от витрины… В буквальном смысле! Иначе не скажешь!

Иногда по вечерам, когда им овладевала тоска, Куртиаль говорил странные речи…

«Однажды, Фердинанд, я уеду… Я уеду ко всем чертям, вот увидишь! Я уеду очень далеко… Совсем один… На свои собственные средства!.. Ты увидишь!..»

После этого он как бы задумывался… Я не хотел его прерывать. Подобное настроение возвращалось к нему время от времени… И это меня очень интриговало…

* * *

Перед тем как пойти к де Перейру, дядя Эдуард, стараясь пристроить меня, сделал все возможное, перевернул небо и землю, не останавливался ни перед чем, использовал почти все свои связи… В каждом доме, куда он заходил, он говорил обо мне и очень хорошо… но это не принесло желаемых результатов… Конечно, он поселил меня у себя, в своей квартире из самых лучших побуждений, но в конце концов он был небогат… это не могло продолжаться вечно! Я не раздражал его… Но я занимал его жилье… его халупа была не слишком просторной… Я напрасно притворялся спящим, когда он приводил к себе женщину… на цыпочках… конечно же, я стеснял его.

Во-первых, по натуре он был крайне стеснителен. К тому же, как это ни странно, часто совсем застенчив… Так и с Куртиалем, после многих месяцев знакомства он еще не чувствовал себя непринужденно. Он искренне восхищался им и не осмеливался ни о чем просить… Он не сразу решился рассказать ему мою историю… и в то же время у него все зудело… Он чувствовал себя ответственным за то, что я сижу на мели… безо всякого занятия…

В конце концов, он все же решился… Как бы в шутку, не подавая вида. Он мельком спросил… Не нужен ли иногда в его бюро изобретателей или для его воздухоплавательной станции начинающий секретарь?.. Дядя Эдуард не обольщался насчет моих способностей. Он хорошо отдавал себе отчет в том, что на сидячей работе я чувствовал бы себя совсем плохо. Он на все смотрел реально. Лучше всего мне подходила работа «на улице», требующая определенной смекалки, хитрости и изворотливости. У Куртиаля с его кучей проблем и его задвигами я имел шансы пристроиться… Так он считал.

Куртиаль красил себе волосы и усы в эбеново-черный цвет, а бородку оставлял седой… Все это торчало «по-кошачьи», брови были вздыбленные, клочковатые, агрессивные, как у дьявола, особенно левая. В глубине глазных впадин светились быстрые крошечные зрачки. Маленькие, всегда бегающие глазки останавливались, когда он придумывал очередную хитрость. Смеясь, он сильно тряс животом, резко бил себя по бедрам и потом на секунду застывал в раздумье… как бы в восхищении от собственной проделки…

Именно Куртиаль де Перейр получил второе во Франции разрешение на гоночный автомобиль. Его диплом, окаймленный золотой рамкой, и фотография молодого человека за рулем монстра со втулками висела у нас над бюро. Это увлечение закончилось трагически… Он часто мне об этом рассказывал: «Мне повезло, – считал он, – послушай! Мы прибыли в Буа ле Дюк… замечательное горючее!.. Мне не хотелось сбавлять скорость… И тут я заметил учительницу, карабкавшуюся на насыпь… Она замахала мне… Она прочитала все мои произведения. Она размахивала зонтиком… Я не хотел быть невежливым… И затормозил у школы… Тут меня окружили и засыпали комплиментами!.. Я утолил жажду… Я собирался остановиться лишь в Шартре, до которого было еще 18 километров… Там располагался последний контрольный пункт… И пригласил девушку… Я сказал ей: «Садитесь, мадемуазель… садитесь рядом со мной! Занимайте место!» Она заколебалась, эта крошка, слегка кокетничая… Я настаивал… Она устроилась… И мы тронулись… С самого утра на каждой остановке, особенно в Бретани, был сидр и только сидр… Машина сильно вибрировала, прекрасно шла… Я не решался сбавить скорость… И в то же время мне было невтерпеж!.. Наконец я не выдержал!.. И притормозил… Заметив куст, я остановил машину и выпрыгнул. Я оставил красотку за рулем! Я крикнул ей издали: «Подождите меня! Я вернусь через секунду!..» Только я расстегнул ширинку, как почувствовал, что я, ты слышишь! убит! Меня приподняло! И бросило, как соломинку… отнесло ураганом! Бум! Потрясение! Неслыханный взрыв!.. Все деревья, вся трава вокруг были сорваны, скошены, сдуты вихрем! Воздух воспламенился! Я находился в глубине кратера почти без сознания… Я ощупал себя!.. Собрался с силами!.. Выбрался на дорогу!.. Все исчезло! Машина? Вакуум, мой друг! Вакуум! Машины не было! Испарилась!.. Разбита молнией! В самом деле! Колеса, шасси… Дуб!.. смолистая сосна!.. были обожжены… Весь остов… Ты не поверишь! Я поплелся по окрестностям от кочки к кочке! Рылся повсюду! Шарил! Несколько обломков здесь, там!.. несколько веточек… Кусочек веера, пряжка от пояса! Одна из затычек резервуара… Шпильки для волос! Это все! Один зуб, принадлежность которого так и осталась неясной!.. Официальное расследование ничего не дало!.. Ничего не прояснило!.. Этого и нужно было ожидать… Причины этого грандиозного возгорания навсегда остались в тайне… Двумя неделями позже в пятистах метрах от этого места, в пруду, после длительного зондирования обнаружили ногу этой девушки, наполовину обглоданную крысами.

Со своей стороны я, особенно не вдаваясь в подробности, изо всех многочисленных гипотез, объясняющих причину возгорания, приведшего к ужасному взрыву, мог принять всерьез только одну… Едва заметное смещение одного из удлиненных предохранителей… Легко догадаться! Как от тряски и последовательных рывков эта слабая печка, крашенная суриком, начала дрожать, не прошло и секунды! десятой доли секунды!.. рядом с подачей горючего… В одно мгновение все взлетело на воздух!.. Замечательный фейерверк! Управляемый снаряд… Какова же была, мой милый друг, ненадежность системы. Я вернулся на это место спустя много лет после катастрофы… Там до сих пор пахнет горелым!.. Впрочем, на той критической стадии автомобильного дела случалось множество подобных фантастических взрывов почти такой же мощности! Превращение в пыль! Полное рассеивание! Колоссальная взрывная волна!.. Их можно сравнить только с внезапным взрывом жидкого воздуха… И еще!.. Я имею на этот счет свое мнение!.. На самом деле, это банально! Абсолютно объяснимо… От начала до конца!.. Никаких сомнений! Никакой загадки! Ее разгадка заключена в причинах самой трагедии!.. В этом не хотят признаться! Сегодня это уже не имеет особого значения! «Предохранители» больше не используют! Давным-давно! И прекрасно! Перед нами стоят другие проблемы… В тысячу раз более актуальные! Как все это далеко, мой друг! Никто больше не работает с суриком!..

Куртиаль никогда не носил целлулоидный воротничок… У него был свой метод делать носкими, незагрязненными и непромокаемыми фальшивые воротнички из обычного полотна… При помощи чего-то вроде лака, который наносился в два или три слоя… Он держался, по меньшей мере… шесть месяцев… защищая от грязных пальцев, пыли и испарений. Это была очень красивая смазка на основе чистой целлюлозы. Фальшивый воротничок не снашивался два года. Исключительно из кокетства он красил его каждый месяц! Это придавало ему оттенок, даже блеск жемчуга и старинной слоновой кости. Но, в противоположность тому, что было написано в статье, пальцы четко отпечатывались на этом воротничке… И оставляли большие пятна, которые накладывались друг на друга! Это был настоящий Бертийон[103], тут какая-то недоработка. Время от времени он сам признавался в этом. Названия для этого чуда еще не существовало. Он оставлял за собой право придумать его в свое время.

Куртиаль де Перейр не страдал от излишнего роста! Ему нельзя было терять ни дюйма… Он носил очень высокие каблуки, впрочем, с обувью были сложности… Неизменные перемычки из бежевого драпа и маленькие перламутровые пуговки… Только у него, как у меня, сильно потели ноги… От него ужасно пахло, особенно в субботу… В воскресенье утром он совершал свой туалет, я был в курсе. На неделе у него не было ни минуты. Я знал об этом… Жены его я никогда не видел, он рассказывал мне о ее делах и привычках. Они жили в Монтрту… Что касается ног, то это относилось не только к нему… Это было напастью того времени… Когда приходили изобретатели, они обливались потом и становилось трудно выслушивать их до конца даже с дверью, открытой настежь в большой сад Пале… Дышать было невозможно… Я начинал чувствовать отвращение к своим собственным ногам.

По абсолютному беспорядку, хаосу и неразберихе трудно было себе представить что-либо худшее, чем «Самородок»… С порога помещения до самого потолка, на всех ступенях и выступах, на всей мебели, стульях, шкафах и под ними все было завалено бумагами, брошюрами, своевременно нераспределенными, перепутанными, разорванными, без обложек, все произведения Куртиаля лежали здесь навалом, целые пирамиды, горы… В этой отвратительной свалке смешались словари, научные трактаты, карты, олеографические мемуары. Среди них прокладывали дорогу, как придется, ощупью… зарываясь в мусор… зыбкую скалу. И все это вдруг обрушивалось! Настоящий водопад! Планы и чертежи взрывались! десять тысяч килограммов летело вам прямо в рожу!.. Настоящие лавины всего залежавшегося бумажного хлама в столбе пыли… целый вулкан, извергающий грязь, каждый раз угрожавший погрести под собой все…

Его, однако, это не тревожило… Он не считал это особенно ужасным и не испытывал ни малейшего желания изменить положение вещей и модифицировать свое предприятие… Отнюдь! Он чувствовал себя великолепно в этом головокружительном хаосе… Ему ничего не стоило найти нужную ему книгу… Он вытаскивал ее уверенным движением руки… из любой кучи… Он переворачивал все обложки, рылся в огромной горе и точно доставал нужную книжонку… Каждый раз это казалось чудом… Он ошибался очень редко… У него было чувство беспорядка… Он жалел всех, у кого его не было… Весь порядок должен быть в мыслях! В материи все наоборот!.. Каждый раз, когда я пытался сказать ему, что невозможно разобраться в этом хаосе и вертепе, он устраивал скандал и облаивал меня… Он не давал мне передышки… Его позиция была непоколебима… «Конечно, Фердинанд, я не требую от вас невозможного! Никогда у вас не было настоящего инстинкта, любопытства, желания разобраться… Здесь! что бы там ни говорили! книжек достаточно!.. Вы никогда не задавались вопросом, мой бедный друг, как выглядит мозг?.. Аппарат, которым вы думаете? А? Нет, конечно! это вас совсем не интересует… Вам больше нравится смотреть на девочек? Значит, вы не знаете! Вы без труда можете убедиться, что беспорядок, мой друг, это замечательная сущность самой вашей жизни! Всего вашего физического и метафизического существа! Но это не ваша душа, Фердинанд! Миллионы, триллионы складок… уходящих в глубины, в серые, изощренные, подводные, ускользающие, неуловимые… Безграничные! Вот гармония, Фердинанд! Воля природы! Бегство в неопределенное! И ничто другое! Приведите в порядок, Фердинанд, ваши скудные мысли! Начните с этого! Не с нескольких жеманных, расчетливых, негативных, грубых подмен, а с самой сути, я хочу сказать! Будете ли вы тогда бросаться на мозг, исправлять его, калечить, подчинять нескольким тупым правилам? Кроить геометрическим ножом? заново переделывать его по правилам вашей наглой глупости?.. Подавать его ломтями? как галету для королей? с бобом посредине? А? Я задаю вам вопрос. Без обиняков? Было бы это правильно? Эстетично? Вас, Фердинанд, я уверен, угнетает ошибка! С вами происходит то же, что и со всеми! Единодушное стремление к небытию! К большому инстинктивному порядку! Популярные мысли! Все той же ценой, Фердинанд!.. Я боюсь, что ты навсегда останешься в этом мусорном ящике разума! Тем хуже для тебя! Ты болван, Фердинанд! слепец! дубина!.. Ты оскверняешь весь мой божественный беспорядок своими праздными домыслами… В Гармонии, Фердинанд, единственная радость мира! Единственное освобождение! Единственная правда!.. Гармония! Найти гармонию! Вот… Эта лавка находится в Гар-мо-нии!.. Ты слышишь меня, Фердинанд? как мозг, не более! В порядке! В полном порядке! Вслушайся в мои слова! Вглядись в эту вещь! Привыкай к гармонии! и Гармония тебя не оставит! Вы найдете все, что так долго искали на дорогах мира… И даже больше! Множество других вещей! Фердинанд! Мозг, Фердинанд! в нем вы найдете все! Да! «Самородок» – это мозг! Это достаточно ясно? Это не то, чего ты хотел? Ты и тебе подобные?.. Бессмысленное нагромождение клеток! Баррикада брошюр! Огромное смертоносное предприятие! Некрополь Чартистов! Да! никогда! Здесь все движется! Все шумит! Ты жалуешься! Все топорщится, шевелится! Вы хоть немного прикоснитесь к этому! Рискните – хоть пальчиком! Все приходит в волнение! Все в то же мгновение начинает дрожать! Струится! Расцветает! Становится еще великолепнее! Я не совершаю насилия над жизнью! Я беру жизнь такой, какова она есть! Насилие, Фердинанд? Никогда!.. Изо всех сил стараться подвести ее к своей концепции копания в дерьме? Уф! Все качается? Все рушится? Э! Тем лучше! Я не хочу больше считать звезды! 1! 2! 3! 4! 5! Я не думаю, что мне все позволено! Право сужать! исправлять! искажать! обтесывать! переделывать!.. А?.. С чего я это взял? Из вечности? Из природы вещей? Это неестественно, мой мальчик! Это не природа! Это подлый выверт!.. Я в ладах со Вселенной! Я оставляю ее нетронутой!.. Я никогда не буду ее улучшать! Нет!.. Вселенная сама по себе! Я ее понимаю! И она меня понимает! Она со мной, когда мне надо! Когда она мне больше не нужна, я отпускаю ее! Вот как все происходит!.. Это вопрос космогонии! Но я устанавливаю порядок! В тебе нет истинного порядка!.. Уф! Уф! Уф!..»

Он окончательно выходил из себя так, как будто был неправ…

* * *

Произведения Куртиаля были переведены на множество языков, их продавали даже в Африке. Один из его корреспондентов был черным, он служил управляющим Султаната в Верхней Убанги-Шари-Чад. У этого юнца была страсть ко всякого рода подъемным устройствам. Это была его мечта, его мания!.. Ему выслали всю соответствующую документацию… Он никогда не видел их в действительности. Куртиаль опубликовал в 1893 году исследование «О вертикальной тяге». Он изучил все детали и многочисленные тонкости, гидравлические, баллистические, «электрорегенерирующие»… Это был ценный и основательный труд, который, однако, занимал в его творчестве скромное и незначительное место. Естественно, ведь его познания охватывали все области…

Официальные лица им гнушались и смотрели на него свысока, но даже старому педанту было очень трудно обойтись без его учебников. Они входили в большинстве школ в программу обучения. Невозможно было представить что-либо более удобное, простое и доходчивое, это было как раз то, в чем все нуждались! Это запоминалось и забывалось безо всякого напряжения. Говорили, что по приблизительным подсчетам только во Франции по меньшей мере одна семья из четырех имела на своей книжной полке одну «Семейную астрономию», «Экономию без бедности» или «Получение ионов»… А одна из двенадцати – «Поэзию в красках», «Сад на крыше» и «Выращивание кур дома». И это только практические пособия… У него была еще серия, произведения (в многочисленных изданиях) уже по-настоящему классические: «Индустанское восстание», «История путешествий к полюсу от Мопертюи до Шарко». Огромное количество! Было что почитать и долгими зимними вечерами, несколько кило рассказов…

Затасканы, зачитаны, обворованы, раскритикованы и осмеяны были его знаменитые «Врач для себя», «Настоящий язык трав» и «Электричество без лампочек»… Он делал привлекательными, блестящими, заманчивыми, основательными науки, сами по себе довольно тяжелые и сложные, которые без Куртиаля так и оставались бы недоступными широким массам, то есть претенциозными, герметичными и, если быть до конца искренним, практически не годными к употреблению…

* * *

Понемногу, долго находясь с Куртиалем бок о бок, я полностью постиг его натуру… Он был далек от совершенства, даже довольно жалок, мелочен, завистлив и скрытен… Теперь, справедливости ради, нужно, наконец, признать, что было ужасной ошибкой с его стороны так загружать себя работой! Целый год крутиться как проклятому, отбиваясь от настоящей банды маньяков, подписчиков «Самородка»…

Он проводил ужасные часы в абсолютной опустошенности… в потоках мерзостей… Ему все время приходилось сражаться, нападать, отражать удары, подавлять свои эмоции, чтобы оставлять у подписчиков хорошее впечатление, и они уходили бы счастливыми с желанием вернуться…

Сначала Куртиаль не собирался брать меня на службу, он не хотел этого… Он находил меня слегка высоковатым, широковатым и, вообще, слишком громоздким для его лавки. Она уже настолько была забита, что там почти невозможно было двигаться… Но в то же время я недорого стоил. Мне предлагали только «пансион», то есть питание и жилье… Мои родители были согласны. Мне не нужны деньги, – твердили они моему дяде… Они мне не пойдут на пользу… Но самое главное, я не должен был больше возвращаться к ним… Это было единодушное мнение нашей семьи, а также соседей и знакомых… Я должен был делать что угодно! Пусть меня займут чем-нибудь! не важно где и не важно как! Главное – не оставлять меня без дела! и чтобы я находился на достаточном расстоянии. В один прекрасный день, судя по моим задаткам, я мог поджечь Пассаж! Таково было общее мнение…

Хорошо бы в армию… Для моего отца это было самое лучшее… Только я еще не достиг призывного возраста… Мне не хватало по меньшей мере 18 месяцев… Тут и подвернулся де Перейр со своим «Самородком», это было как раз то, что нужно, настоящий спасительный луч солнца во тьме!..

Но Куртиаль долго колебался и вилял… Он советовался со своей женой! Она не возражала… В сущности, ей было глубоко плевать на это, она никогда не заходила в Галерею, оставаясь в Монтрту в своем доме. Перед тем как он наконец решился, я творил с ним наедине раз двенадцать… Он слишком много говорил… всегда без остановки… А я умел очень хорошо слушать… Мой отец!.. Англия!.. Я везде слушал… С тех пор у меня это в крови!.. Меня это ничуть не стесняло! Мне не нужно было отвечать! Именно этим я его и обворожил… Своим закрытым ртом… Однажды вечером он, наконец, сказал мне:

– Итак, мой мальчик! Я заставил вас ждать довольно долго, но теперь я все обдумал, вы останетесь у меня! Я думаю, что мы поладим… Только не нужно ни о чем меня просить!.. О! нет! ни крошки! Ни капли! О! Ни гроша. Можете не рассчитывать на это! Не рассчитывать никогда! Мне и так невероятно тяжело, я едва свожу концы с концами! Нести расходы по периодике, платить издателю! Я измучен! разбит! устал! Вы слышите меня? У меня клянчат день и ночь! А непредвиденные наборы? Новые затраты? В данный момент? Об этом не может быть и речи!.. Это не промышленность! Не торговля! Не какая-нибудь прибыльная монополия! О, совсем нет! Всего лишь жалкое суденышко на ветру мысли!.. А сколько ураганов, мой друг, сколько ураганов!..

Вы садитесь в нашу лодку? Хорошо. Я вас принимаю! Я вас беру! Заметано! Поднимайтесь на борт! Но я предупреждаю вас. В трюме – ни дублона! Ничего в руках! В карманах пусто! Не огорчайтесь! Не отчаивайтесь!.. Вы будете готовить завтрак! Будете спать на антресолях, я сам раньше там спал… в «тунисском» кабинете… Заправляйте вашу софу… Там можно прекрасно жить… Вам там будет совершенно спокойно! Ах! везунчик!.. Вы еще оцените это как-нибудь вечером! Какое жилище! Какое спокойствие! Пале-Рояль ваш, начиная с девяти часов!.. Вы будете счастливы, Фердинанд!.. Теперь слушайте! Мне самому! в дождь, гром, ураган! Нужно тащиться в Монтрту! Это тяжелая обязанность! Меня ждут! И поверьте мне, что это часто бывает отвратительно! Я дошел до того, что готов броситься под колеса, когда смотрю на локомотив!.. О! я сдерживаюсь! Все ради моей жены! И немного ради моих эссе! В конце концов! Все же! Я не могу сказать ничего другого! Она много вынесла! И она очаровательна! Как-нибудь вы увидите ее, мадам де Перейр! Она поглощена своим садом!.. Это все – только ради нее! У нее не так много радостей в жизни! Это и еще дом! И потом немного я! Я забываю о себе! О! Это смешно! Ну, хватит болтать! Решено! Так, хорошо, Фердинанд! По рукам! Согласны? Как мужчина с мужчиной! Хорошо! Днем вы будете делать наши дела! Вам не придется скучать! Не бойтесь, Фердинанд, я хочу всерьез заняться вами, направлять вас, вооружить, заложить в вас познания… Без заработной платы! Конечно! Да! Формально так! Но духовно! О! Вы не представляете, Фердинанд, что вы приобретаете? Нет! нет! нет! Когда-нибудь вы покинете меня, Фердинанд, точно… Его голос стал печальным… Вы оставите меня… Вы будете богаты! Да! богаты! Я говорю вам это!..

Он не давал мне сказать ни слова, я так и стоял с разинутым ртом…

– Вы понимаете меня, настоящее богатство не в кошельке!.. Фердинанд! Нет! В кошельке ничего нет! Ничего!..

Я тоже так думал…

– А пока давайте помечтаем! Я дам вам знания! Смысл существования! Это настоящий капитал в наших делах! Подлинный дар!.. Я допущу вас к бумагам, ко всем бумагам!.. Ответственный секретарь… Ответственный за имущество. А? Это кажется мне наиболее подходящим… Вам нравится? Не претенциозно?.. Подойдет?

Безусловно, мне это подходило… Мне подходило все… Но ответственный за имущество – это было далеко не почетно… Это была тяжелая работа!.. В этом я сразу убедился… Я должен был выполнять всю работу по доставке с ручной тележкой… Все походы к типографу… К тому же я отвечал за все неисправности воздушного шара… Я должен был находить все нужные инструменты, барометры, распорки, детали и прочие побрякушки… Я чинил все прорехи и оболочку… Я чинил ее пенькой и клеем. Я делал заново все узлы на канатах и веревочках… такелаж постоянно рвался… «Верный», этот воздушный шар, священный баллон, был окружен всеобщим почетом, даже когда лежал в глубине подвала, обсыпанный нафталином… и мириады червячков жировали в его складках… К счастью, крысам каучук внушал отвращение… только совсем маленькие мышки грызли ткань. Я находил в «Верном» прорехи и малейшие лакуны и чинил их, зашивая через край, все зависело от размера дырок… Понемногу он рвался везде, я штопал его часами, это кончилось тем, что я оказывался полностью поглощен этим занятием.

В клетушке гимнастического зала было чуть просторней… К тому же нельзя было, чтобы меня видели… посетители лавки…

Однажды, это было включено в наше торжественное соглашение, я тоже должен был подняться в этой штуке на высоту трехсот метров… Как-нибудь в воскресенье… Я буду вторым… Тогда моя должность изменится… Он говорил мне об этом, я думаю, чтобы я больше старался… Он был крайне хитер… Он косился на меня своим маленьким поросячьим глазом… Я видел его насквозь… Он врал за двоих!.. Он заранее решил облапошить меня!.. Но все же жратвы в задней комнате конторы вполне хватало… Нельзя сказать, чтобы я был очень несчастен… Я ему действительно был нужен! Хозяин есть хозяин!

Пока я возился со своим шитьем, он заходил ко мне около четырех часов.

– Фердинанд! Я закрываю магазин… Если придут… и спросят меня… скажи, что я вышел пять минут назад, что я торопился! Я скоро вернусь!

Я знал, куда он идет. Он ходил в «Смуту», маленький бар в Пассаже Виладо, на углу улицы Радзивилл, узнать результаты бегов… Всегда в одно и то же время… Он ничего мне об этом не говорил… Но я все равно знал… Если он выигрывал, он насвистывал мелодию «Матчиша»… Это бывало не часто… Если он был в убытке, он был раздражен и повсюду плевался… Он ходил свериться на ипподром. Таскал за собой газетенку прогнозов. Он тщательно скрывал свои увлечения… Это был первый порок, открытый мной у него.

* * *

Единственное, что его волновало, – это скачки… Поэтому он и ввел меня в курс дела… Он боялся, что я проболтаюсь… буду трепать повсюду, что он играет в Винсенн[104]… и это дойдет до подписчиков. Он признался мне в этом немного позже… Он ужасно проигрывался, ему не очень везло, хоть он постоянно и увеличивал ставки, но все бесполезно, он больше не видел их, как своих ушей… В Мэзон[105], Сен-Клу, Шантильи… Везде было то же самое… Настоящая прорва… Все деньги за подписку стремительно уходили на это!.. И деньги от воздушного шара уплывали в Отёй… Лошадиные бега влетали в копеечку! Лонгшан! Ля Порт! Аркёй-Кашан! И оп! И оп! Ля-ля! Гарцуем! Скачем галопом! Я видел, как касса тает, почему – догадаться было нетрудно… Мелкие монетки летели на жокейскую куртку! рысью! под фанфары! ставка! четверть! выиграть! все равно, каким способом!.. Чтобы хоть как-то расплатиться с типографией, мы перешли на фасоль… Моего рагу хватало нам на неделю, и мы ели его в кабинете с салфеткой на коленях… Это было далеко не смешно!.. Проигрывая, он никогда не признавался в этом… Только становился злым, мрачным и агрессивным по отношению ко мне… Он явно злоупотреблял своей властью.

После двух месяцев испытания он понял, что я никогда не устроился бы в другом месте… Работа в «Самородке» была как раз для меня, как раз то, что мне нужно, а в другом месте и в другой обстановке я был бы совершенно невыносим… Это было написано мне на роду… Выигрывая, он ничего не откладывал в кассу, а становился еще омерзительнее, казалось, что он мстит за себя. Он готов был удавиться за одно су… Всегда скрытный и лживый, как женский бюстгальтер… Он рассказывал мне такие жуткие небылицы, что ночью я вспоминал их… И пересказывал их сам себе снова, настолько они были занятны… Неприличные! И длинные! Я даже просыпался и вскакивал от этого. Иногда они были специально так закручены и придуманы, чтобы меня подавить… Но когда он возвращался из Прованса после произведенной сенсации, успешного дела… наслушавшись комплиментов… когда «Верный» не слишком рвался… тогда у него появлялась роскошная жрачка… Он сорил деньгами… Приносил нам кучу еды через дверь задней комнаты… целыми корзинами… В течение восьми дней мы набивали себе животы до такой степени, что лопались подтяжки… Я старался воспользоваться этим, так как потом наступал настоящий голод!.. Мы жрали соус с чесноком, зеленью, уксусом и яйцами… готовили телятину с грибами… корнишоны… сардины… лук… а потом приблизительно в течение целого квартала была одна хлебная похлебка без картошки… Ему было легче, он жрал еще один раз вечером в Монтрту со своей половиной! Он не худел… другое дело – я!

Голод вынуждал меня тоже кое-что предпринимать… в основном это касалось подписки… Регулярных поступлений финансов не было… Одни убытки… Он очень страдал от всей этой бухгалтерии… Он должен был показывать ее своей жене. Этот контроль приводил его в отчаяние… Выводил из себя… Он потел часами… Были только хвосты и нули…

Но все же была одна область, где он меня никогда не надувал, не разочаровывал, не запугивал и не предавал, ни одного раза! Это было мое образование, мое научное обучение. Здесь он никогда не колебался, никогда не проявил даже минутного неудовольствия!.. Он был верен себе! Если я его слушал, он был счастлив, преисполнен удовлетворения и сиял… Я знал, что он готов был посвятить мне час, два и больше, иногда целые дни, только чтобы объяснить мне что угодно… Все, что касалось направления ветров, перемещения луны, калориферов, созревания огурцов и отражения радуги… Да! Он действительно был одержим дидактической страстью. Он хотел бы преподавать мне все предметы вместе и к тому же время от времени делать мне гадости! Он не мог себе в этом отказать, ни в первом, ни в последнем! Я долго думал обо всем в задней комнате лавки, когда чинил его хлам… Это было в нем от рождения, этот человек растрачивал себя… Он должен был бросаться, от одного к другому, но действительно до конца. С ним не было скучно! О! этого нельзя было сказать! Мое любопытство подталкивало меня как-нибудь сходить к нему домой… Он часто рассказывал мне о своей мамульке, но никогда ее не показывал. Она же никогда не приходила в бюро, она не любила «Самородок». У нее, должно быть, были на это свои причины.

* * *

Когда моя мать, наконец, убедилась, что я надежно пристроен и не уйду сразу же, что у меня есть стабильное занятие у де Перейра, она сама пришла в Пале-Рояль, чтобы принести мне белье… В сущности, это был только предлог… чтобы посмотреть, что это за дом… Она была на редкость любопытна и хотела все видеть, все знать… каков этот «Самородок»?.. Как я живу? Достаточно ли ем?

От нашей лавки это было не так уж далеко… От силы четверть часа пешком… Несмотря на это, она задыхалась от усталости… Она была совсем вымотана… Я заметил это еще издалека… в конце Галереи. Я беседовал с подписчиками. Она опиралась на витрины и останавливалась, задыхаясь… она отдыхала каждые двадцать метров… Уже больше трех месяцев мы не виделись… Я нашел, что она крайне похудела и как бы потемнела и пожелтела, ее веки и щеки сморщились, морщины появились под глазами. У нее был по-настоящему больной вид… Как только она отдала мне мои носки, кальсоны и носовые платки, она сразу же заговорила об отце, хотя я ее ни о чем не спрашивал… Он всю жизнь будет страдать, тотчас же прорыдала она, от последствий моего нападения. Его уже два или три раза привозили на машине из конторы… Он едва держался на ногах… Он все время был подвержен обморокам… Он просил ее сказать, что охотно прощает меня, но больше не хочет со мной говорить… еще очень долго… пока я не пойду в армию… пока не изменятся мои манеры и настроения… В общем, не раньше, чем вернусь с военной службы…

Куртиаль де Перейр как раз возвращался из обхода, а возможно, из «Смуты». Он, должно быть, проиграл меньше, чем обычно… Подойдя, он неожиданно вдруг стал крайне любезным, приветливым, мягким, насколько это возможно… «Счастлив видеть вас здесь…» А, по поводу меня? Обнадеживает! Он тут же пустился в похвалы, чтобы обворожить мою мать, и даже захотел, чтобы она поднялась наверх немного с ним побеседовать… в его личный кабинет… на «тунисский» чердак… Ей было тяжело пробираться за ним… Лестница была крутая, усыпанная мусором и скользившими под ногами бумажками. Он был крайне горд своим «тунисским» кабинетом, ему хотелось всем его показать… Это был ансамбль, выдержанный в стиле «гипер-беспорядок», с сервантами «алькасар»… Плюс мавританский кофейник… марокканские пуфики, ковер с витым узором, пушистый, вобравший в себя не менее тонны пыли… Его никогда не поднимали… Даже и не пытались чистить… Впрочем, кучи печатной продукции, каскады и ворохи корректур, пломб и последних гранок делали любые попытки в этом направлении смехотворными… И даже, нужно это признать, весьма опасными… Любое нарушение равновесия было очень рискованно… Все должно было оставаться в покое и как можно меньше сдвигаться с места… Еще лучше, очевидно, было разбрасывать всюду новые бумаги для подстилки. Это все же слегка разнообразило интерьер…

Я слышал, как они разговаривали… Куртиаль прямо заявил ей, что открыл у меня блестящие способности к журналистике, которые в «Самородке» принесут состояние… Репортажи!.. Я достигну многого, безо всякого сомнения… она может возвращаться и спокойно спать все это время… мое будущее гарантировано. Я стану хозяином своей судьбы, как только приобрету все основные знания. Нужно только набраться терпения… Постепенно он вложит в меня все, что нужно… Но все это постепенно!.. Ах! Ох! Он был противником всякой спешки! Грубых рывков!.. Не нужно никакого насилия! Не нужно спешить с развязкой! Бессмысленная тряска! Впрочем, я, судя по его словам, всегда проявлял самое горячее желание учиться!.. Более того, я стал проворен. Превосходно выполнял мелкие поручения, которые он мне давал… Я успешно справлялся с ними… Постепенно я стану ловким, как обезьяна! Быстрым! Сообразительным! Трудолюбивым! Скромным! Просто загляденье! Его уже было не остановить… В первый раз в своей жизни моя бедная мать слышала, что о ее сыне так говорят… Она не могла прийти в себя… Под конец, при прощании, он настоял, чтобы она взяла книжечку с подписками, которые она, без сомнения, могла хорошо пристроить среди своих друзей… и знакомых… Она обещала все, что он хотел. Она смотрела на него, ошеломленная… Куртиаль не носил рубашки, только лакированный воротничок под фланелевым жилетом, который всегда был немного шире воротничка, он покупал его на несколько размеров больше, чем нужно, все вместе это образовывало нечто очень засаленное… Зимой он надевал их по два, один поверх другого… Летом, даже в сильную жару, он носил большой редингот, лакированный воротничок чуть поменьше и доставал канотье. Он очень заботился о нем… Это был уникальный экземпляр, настоящий шедевр, вроде сомбреро, подарок из Южной Америки, из редчайшей ткани! Неповторимый… Он просто не имел цены!.. С первого июня по пятнадцатое сентября он носил его на голове, не снимая почти никогда. Только в самом крайнем случае: он боялся, что его украдут!.. Так, по воскресеньям, во время полетов он очень переживал… Он все же был вынужден поменять его на высокую с нашивками фуражку… Она являлась частью униформы… Он доверял мне свое сокровище… Но как только он касался земли, спрыгивал, как заяц, и скакал по бороздам, его первым восклицанием было: «Э, моя шляпа! Фердинанд! Моя панама! Во имя Господа!..»

Моя мать сразу же отметила толщину фланелевого жилета и тонкость замечательной шляпы… Он дал ей пощупать плетение, чтобы она оценила… Она на мгновение замерла в восхищении: «О! тц-ц-ц! О! тц-ц-ц!.. Ах! Ну да! Я прекрасно вижу! Такой соломы больше не делают!..» Тут она пришла в экстаз…

Все это вместе вызвало доверие доброй матери… и показалось ей прекрасным предзнаменованием… Она особенно любила жилеты из фланели. Это служило доказательством серьезности намерений и того, что ее не обманывают. После трогательного прощания она потихоньку пустилась в путь… Я думаю, что впервые за свою жизнь она была относительно спокойна по поводу моего будущего и моей дальнейшей судьбы.

* * *

Конечно, я полностью отдавался работе!.. У меня было чем заняться… с утра до вечера… Кроме «грузов» и типографии, был еще «Верный» в подвале, бесконечные починки и наши голуби, которыми я должен был заниматься два, три раза в день… Эти маленькие твари находились всю неделю в комнате служанки, на последнем этаже под лепными украшениями… Они дико ворковали… Не останавливаясь ни на секунду. Они работали по воскресеньям, во время полетов, их поднимали в корзине… Куртиаль открывал крышку на двухстах или трехстах метрах… Это был замечательный «выпуск», с «посланиями»!.. Они вылетали все, лихорадочно размахивая крыльями… По направлению к Пале-Роялю!.. Путь туда был свободен… Они никогда не гуляли по дороге, так как не любили деревню и длительные прогулки… Они всегда возвращались привычным путем… Они очень любили свой чердак… и «Рру!.. Рру!.. Ррууу!!.. Рруу!..» Им не нужно было больше ничего. Это никогда не прекращалось… Они всегда возвращались раньше нас. Никогда не встречал я голубей, столь мало любивших путешествия и так влюбленных в покой… Я никогда не запирал их… Никогда у них не возникало желания сделать круг над садом… взглянуть на других птичек… на толстых серых воркунов, которые резвились на лужайке… вокруг бассейна… на статуях!.. На Дэмулене!.. На Тоторе! Откуда всегда раздается такой замечательный шум!.. Ничуть! Они общались только друг с другом… Им было хорошо в каморке, где они едва могли двигаться, сваленные в кучу в своей клетушке… Из-за корма они обходились недешево… Зерна требовалось огромное количество, голуби кусались… Они были просто ненасытны! никогда бы не подумал! Температура у них была всегда повышена, 42 градуса и несколько десятых… Я заботливо собирал их помет… Делал из него маленькие кучки вдоль стен и оставлял на просушку… Это немного компенсировало нам затраты на их питание… Так как было превосходным удобрением… Раза два в месяц, когда набирался целый мешок, Куртиаль увозил его, это нужно было ему для его сельскохозяйственных культур… на холме в Монтрту. Там у него был прекрасный дом и большой экспериментальный сад… лучшего фермента было не найти.

Я прекрасно ладил с голубями, они немного напоминали мне Джонкинда… Я научил их делать разные штуки… Они меня узнавали… Конечно, они ели с руки… Но я добился гораздо большего, они могли удержаться, все двенадцать, усевшись на ручку метлы… Я добился того, что поднимался и спускался с ними с чердака и ни один из них не двигался и не пытался улететь… Это были настоящие домоседы. Когда их запихивали в корзины, чтобы ехать, они становились ужасно грустными. Они переставали ворковать. Засовывали головы в перья. Их это очень угнетало.

* * *

Прошло еще два месяца… Понемногу Куртиаль стал мне доверять. Он наконец убедился, что мы созданы друг для друга… Со мной было выгодно иметь дело, я не был разборчив в пище, не требовал денег, не следил за временем работы… Я никогда не упрекал его!.. Если у меня был свободный вечер и меня оставляли в покое после семи часов, я был доволен своей судьбой…

С того момента, когда он уходил к себе домой, я становился единственным хозяином всей конторы и газеты… Я сам принимал изобретателей… Я подбадривал их и устремлялся к улице Рамбюто с тележкой и целой кучей «сплетен». В начале недели мне нужно было забирать последнюю корректуру, гранки, изготовленные клише и иллюстрации. А были еще голуби, «Верный» и другие дела, ни секунды передышки… Он же отправлялся в свою дыру. Он говорил, что у него срочная работа! Гм! Неоземледелие!.. он так и говорил, кроме шуток… Но я все равно думал, что это вранье… Иногда он не возвращался, и его не было дня два, три… Я особенно не беспокоился… Я немного позволял себе расслабиться, я в этом нуждался… Я кормил птиц наверху под крышей, а потом вешал записку «Сегодня закрыто» прямо посреди витрины… И спокойно устраивался на скамейке под деревьями поблизости… Оттуда наблюдал за домом, аллеями и теми, кто приходил… Я наблюдал, как вокруг ходит все время одна и та же банда оборванцев, маньяков и сумасшедших, орда хрипунов, надоедливых подписчиков… Они натыкались на надпись, дергали за ручку и отваливали, а я был очень доволен.

Его возвращение с «работы» напоминало секрет полишинеля, на него было смешно смотреть… Он поглядывал на меня с любопытством, чтобы убедиться, не заподозрил ли я чего.

– Я задержался, ты знаешь, опыт дошел до такой стадии… Я думал, что никогда не вернусь…

– А! Досадно! – говорил я. – Я надеюсь, вы довольны?..