Жди, за тобой придут Романенко Владимир

— Но, что бы там за вашими словами не скрывалось, Джон, а говорите вы мне всё это сейчас…

— И то верно! Наблюдательность ваша многих похвал достойна, и недочётик тут действительно имеется, однако мы на него ретардаций сюжетных делать не станем, прибавим только, что всякому фрукту ещё и время надобно, для того чтобы вызреть. По данной-то причине вы сами как раз Вольфом Мессингом себе же и будете, покуда вещи правильные, люди и обстоятельства в единую цепь не сложатся.

— Хитро! — осклабился Костя. — И когда, значит, время настанет, когда ваша «фруктовая история» нальётся соком в моей голове, ничто меня от «свидетелей» не спасёт?

Англичанин захохотал так громко, что ближайшие соседи по комнате принялись недоумевающе на него поглядывать.

— Ой, Костя, ну, и уморили же вы меня, — произнёс он через минуту, пыхтя от восторга. — Экая буйная у вас фантазия, мой друг! И такая же буйная, можно сказать, вопиющая неосведомлённость. Хотя, впрочем, откуда бы сейчас иному-то и взяться? Ведь коли б я, по недогляду скверному иль по ошибке личной, задумал вас на сей предмет и дальше информировать, то роль ваша, которая для вечности давно уже сыграна, фантастикой иль даже анекдотом за раз бы предстали. Нет, сударь, увольте меня от бремени жуткого и великодушием своим простите, коль что не так. А в целом, Костя, имею торжественно вам объявить, что груз деликатный, вплотную вас касавшийся, теперь уж, целёхонек, к означенному пункту доставлен. Посылкой обладайте, так сказать, и в факте этом безгневно распишитесь. И если, мой друг, вам далее не слишком угодно меня допросами мучить, бегите скорее к невесте, ведите сюда, а я вас обоих тут подожду…

— Сейчас же её позову, Джон, — сказал немного опешивший Костя, — но, если позволите, сначала, задам вам пару вопросов.

— Ну, конечно, мой друг, всецело к вашим услугам! — бодро ответил англичанин.

— Во-первых, от кого вы узнали про Таню и нашу свадьбу? А во-вторых, мне бы очень хотелось услышать кое-что и о вас самих, я имею в виду, в разрезе вашей же теории искусственной поддержки эволюции на Земле и причастности к этому мудрых «свидетелей»?

Англичанин широко улыбнулся и протяжно вздохнул, тем самым как бы намекая, что на подобные вопросы действительно понимающий человек вполне мог бы ответить и сам.

— По первому пункту, минхерц, — заявил он с видимой неохотой, — приведу вам, для аналогий быстрых и ассоциаций, напоминание красноречивое — о вас самих и о машине, которая под самосвал попала. Тогда ведь и вы о развязке ужасной вперёд событий, по обыкновенной-то логики, ничегошеньки знать не могли, и равно никто вам об этом не сообщал, однако же знали. А мне вот известно, что близится свадьба у вас, а коли уж свадьба, так где бы невесте и быть, как не здесь — не рядышком с вами?..

Физиономия Джона, излучавшая на протяжении всей его последней тирады эманации неподдельного счастья, внезапно исполнилась хмурью.

— Ну, а что до роли моей в Великом Делании, сударь, — продолжил он сухо, — так здесь бахвалиться перед вами мне совершенно уж нечем, и даже открыто вполне сознаюсь, что уровень нынешний весьма немногое в этом плане позволить мне может. Туда ведь вплотную чтоб подступиться, далёкий путь пройти надобно, характером и душой, как есть, наизнанку вывернуться, от слабостей и несовершенств многих очищение выдержать, но за всем за этим ни в раболепие бездумное не впасть, ни в холодную, утилитарную циничность. А самое главное тут — иное восприятие, хотя вам-то как раз оно отчасти даже знакомо, ведь чувствуете же вы многое, другим не доступное? Замечу однако, что для Работы «свидетелей» и видеть, и чувствовать ещё в десять крат больше понадобится, и только лишь время да школа подлинная науку такую во всей её цельности преподать и способны. Ну, хватит, достаточно вам на сегодня. Теперь ступайте, мой друг, и ведите сюда красавицу Танечку!

Костя пулей вылетел из комнаты, хотя до Тани добрался лишь минут через пять. Налив себе «Тверского» из холодильника, он присел на табурет в кухне и немного расслабился — чтобы осмыслить уклончивое заявление иностранца по поводу Великого Делания, а также переварить его отеческое напутствие, касавшееся десятикратного расширения чувствительности под воздействием времени и подлинной школы.

Когда встреча состоялась, Савва-Джон и Таня произвели друг на друга самое, что ни на есть, благоприятное впечатление, в результате которого первый оказался приглашённым на свадьбу, а последняя ещё долго вспоминала редчайший талант иностранного происхождения, так поразивший её художественный вкус своей блестящей лексической неординарностью.

О темах, длительно и подробно обсуждавшихся между ним и Костей, англичанин не обмолвился в тот вечер больше ни словом.

Через две недели, на свадебном торжестве, его необыкновенную фигуру и изысканную велеречивость отметили многие гости, а вот случая надолго уединиться с женихом и невестой для приватной беседы ему так и не выпало, как, впрочем, и всем, кто сидел далеко от их стола.

Во второй день свадьбы, гораздо менее официальный, у Джона нашлись какие-то срочные дела и явиться к празднику он не сумел. А дальше у супругов был медовый месяц в Египте, по прошествии которого никаких следов англичанина в столице не обнаружилось.

От Сенечки, оказавшегося единственным доверенным лицом у иностранца, Костя и Таня узнали, что того по срочной необходимости вызвали в Лондон, но он передал молодожёнам самые пылкие приветы, а с ними — надежду на будущую встречу в Москве.

Однако встрече этой не суждено было состояться, так как в ближайшие годы неведомые пути Саввы-Джона пролегали далеко от русской столицы, а адресов и телефонов он никому не оставил.

Через год после свадьбы Костя получил, наконец, долгожданный титул MBA и сразу покинул стихию русской коммерции, определившись на службу в модную консалтинговую фирму английских корней. Здесь его ожидали, наряду с высокой зарплатой, необычайно быстрый карьерный рост, а также ненормированный рабочий день, частое отсутствие выходных и длительные командировки.

Именно эта фирма, в конце концов, посчитала возможным устроить для своего талантливого менеджера почётный секондмент в Голландию, и именно её антверпенский офис радушно принял Костю, когда тот, оглядевшись в Европе, захотел поменять свою постоянную резиденцию и пустить корни на благодатной бельгийской земле.

Вот только с новой супругой отношения у него до конца не сложились.

В России конфликтов не возникало: Костя пахал как вол, носился по командировкам, веселился с коллегами, копил денежные знаки и верил в светлое будущее, в то время как Таня присматривала за домашним очагом и развлекала себя, как могла, посещением разнообразных богемных тусовок, картинных галерей и эзотерических кружков.

Они проводили вместе отпуска, ночи и, изредка, выходные, если у Кости на работе не случалось аврала. Этого было достаточно, чтобы крепкие брачные узы не ослабевали.

Но в Голландии овертайм был не в моде. А шляться с коллегами по барам и дискотекам каждый день считалось чем-то из ряда вон выходящим.

В течение всей рабочей недели Костя являлся домой в начале седьмого. Каждую субботу и воскресенье они с Таней проводили в компании друг друга. Поначалу безумно радовались такому повороту событий, пытались использовать свободное время по максимуму: ведь столько всего можно было посмотреть вокруг. Но через пару лет, когда носиться по ближним и дальним окрестностям уже надоело, в их досуге начало прорисовываться некоторое однообразие, и Таня стала — как бы это помягче сказать — «тихонько поскуливать».

С голландцами общего языка, равно как и общих интересов, она не находила. Да и среди эмигрантов не было таких собеседников, которые могли составить хотя бы подобие её московского общения. Танины поездки в Россию становились всё более частыми и затяжными, а возвращалась она из них, как правило, с лицом, отнюдь не излучающим восторг по поводу встречи с их новым домом.

Костя знал, к чему всё шло и, когда она во время очередного отпуска (на пару месяцев) сказала по телефону, что больше не вернётся в Голландию, он даже не удивился.

Поначалу решили не разводиться. Собственно, Таня ждала, что Костя всё бросит и приедет к ней. А Костя, хоть до конца в это и не верил, в тайне надеялся, что она одумается и пересилит своё неприятие Запада ради сохранения семьи.

Но не случилось. Молодой, симпатичной девушке сложно было сохранить верность далёкому мужу в огромном мегаполисе, который кишел желающими разделить надвое её хрупкое одиночество.

Костя в это время ни с кем не знакомился, хотя особы противоположного пола интерес к нему испытывали всегда. Некоторые сотрудницы-голландки совершенно не стеснялись открыто заигрывать, но Костин женатый статус был для них непреодолимым психологическим барьером.

Русскоязычные эмигрантки проявляли куда меньший формализм, зная от Тани, как обстоят дела, но и их усилия долгое время оказывались бесплодными. Лишь когда через третьих лиц Косте стало известно, что его жена встречается в Москве с каким-то художником-абстракционистом, и что тот временами остаётся ночевать в их бывшем семейном гнёздышке на проспекте Мира, — только тогда Костя стал позволять себе некоторые осторожные и невинные шалости.

Минуло около года прежде, чем на Костин электронный адрес пришло коротенькое сообщение от Тани с лаконичной просьбой о разводе. Объяснять какие-либо причины своего решения она не посчитала целесообразным. Но никаких объяснений и не требовалось.

Костя на тот момент уже был морально готов к печальному, но закономерному финалу их десятилетнего союза и ответил ей согласием. Через два месяца он слетал в Москву, чтобы поприсутствовать на бракоразводном процессе, после чего вернулся в Утрехт с некоторой экзистенциальной грустинкой в глазах и нестираемым штемпелем «свободен» в паспорте и в душе.

Глава двадцать первая
Бельгия, Ремушан, июль 2006

Костю отослали за водой, заказали новую поленницу дров и вежливо попросили оборудовать два внешних и пять внутренних костров — по одному в каждой юрте.

Когда он закончил свой труд и был от пуза накормлен, на алтайском пятачке стали собираться люди. Отовсюду доносилась английская речь. Опытное, тренированное ухо — такое, каким обладал Костя, — могло различить, по меньшей мере, три её главных разновидности: собственно британскую, североамериканскую и «третью», смешанную, отличавшуюся, как от первой, так и от второй.

«Шаманы всех стран соединяйтесь!» — подумал Костя и зашагал в сторону Мишиной юрты.

В одном из чумов Баир со свитою уже камлали. Ещё в одном Николай, верный духовно-коммерческой агенде, начал приём кандидатов на обследование, коих понабежало со всего лагеря довольно много. В двух чумах творилось непонятно что: судя по всему, англоязычная братия, подошедшая для обмена опытом, бурно и оживлённо вела переговоры со своими сибирскими коллегами. И только у Мишиной юрты, стоявшей немного на отшибе, не вертелось никакой посторонней публики.

Там не оказалось, при ближайшем рассмотрении, вообще никого, и, желая удостовериться, что хотя бы сам шаман пребывает на месте и в добром здравии, Костя мимоходом заглянул вонутрь.

В чуме сидело три человека: Анжела, Миша и… Эвелин. Миша что-то тихо объяснял по-монгольски, и Анжела вот-вот должна была озвучить перевод.

— Please come in! — сказала она вместо того, что собиралась. — Take a seat.

Косте ничего не оставалось, как войти и, глупо улыбаясь, пристроиться на подушечке в их тёплой компании. Эвелин глядела на него так, словно он был наскальным изображением одного из четырёх президентов в Северной Дакоте.

— Я пропустил что-то важное? — смутился он под её взглядом.

— Нет, — спокойно и торжественно ответила Анжела. — Ты как раз вовремя.

Миша снова залопотал на своём далёком от мелодичности языке, и, когда запас его красноречия иссяк, переводчица сказала:

— Планета Земля тяжело больна. Больна нами — людьми, живущими на ней и, в силу своей ограниченности, воображающими, что их миссия — доминировать над системой и медленно пожирать всё вокруг. Шаманы и другие люди, способные видеть, давно уже знают о нависшей над человечеством угрозе. В самое ближайшее время мы будем свидетелями беспрецедентной по своим масштабам проверки. Каждая нация, каждый отдельно взятый человек будет стоять перед выбором: измениться или умереть. В любом случае, выжить смогут далеко не все. Неуклонно растущее количество стихийных бедствий и усиливающаяся политическая нестабильность говорят о том, что трансформация уже началась. Без необходимого руководства земная цивилизация не сможет перейти этот рубикон. Группа людей, которая отвечала прежде за стабильность и равновесие на планете, теперь, в свете предстоящих задач, является слишком малочисленной и вряд ли сможет уберечь от гибели достаточно большую часть населения земного шара. На данный момент ценен каждый солдат, каждый, у кого есть способность и желание взять на себя охранительную функцию и помочь нашей цивилизации остаться на плаву.

«Эдюньчик будет в восторге!» — умилённо прикинул Костя.

— И одно дело — болтать языком, — как бы в ответ на его мысль, подвела итог Анжела, — но совсем другое — по-настоящему работать!

— Я извиняюсь, но почему именно нам вы решили всё это открыть? — усиленно пряча за лёгким сарказмом убеждённую недоверчивость, вымолвил Костя по-русски.

Поняв его вопрос, Миша сразу ответил. В переводе его мысль звучала так:

— Я путешествовал в будущее вместе с духами, и они показали мне вас…

«Офонареть!!» — хотел, было, огрызнуться Костя, но подавил в себе этот порыв.

— Вы были рядом… всегда… и ещё там было много работы. Вы оба отлично с ней справлялись.

— И что, мы шаманили на пару где-то в сибирской тайге? — продолжал злить Анжелу своим упрямством Костя, теперь уже по-английски.

— Нет, — игнорируя его эмоции, ответили Миша и переводчица. — У вас другое предназначение. И очень скоро вы его найдёте. Больше духи ничего не просили вам говорить.

Миша бодро встал, за ним поднялась на ноги Анжела, и двое будущих коллег (неизвестно в каком занятии) вынужденно последовали их примеру.

Шаман, не говоря ни слова, удалился в противоположную точку юрты, несколько секунд копался в валявшемся там хламе и наконец возвратился с каким-то бумажным свитком в руке и пятью затёртыми медяками, каждый из которых имел небольшое отверстие посередине.

— Это маньчжурские монеты, бывшие в обращении в эпоху династии Цин, — пояснила Анжела. — Многие шаманы используют именно их для своей ворожбы.

Свиток оказался цветным иллюстрированным перечнем всевозможных комбинаций из пяти монет, снабжённым длинными истолкованиями на совершенно не доступном для понимания языке. Заглавной комбинацией было «пять орлов», за ней шли «один орёл, четыре решки», потом «одна решка, один орёл, три решки», и так далее вплоть до «пяти решек». Всего возможных исходов насчитывалось тридцать два. Напротив каждой комбинации стояли чернильные пометки на русском и английском, дававшие краткую аннотацию расширенной иноязычной трактовки.

Миша опять занял своё прежнее место, кивком головы дал понять, что другие тоже могут присаживаться, и невнятно буркнул что-то себе под нос.

— Первым будем гадать на тебя, Константин, — очеловечила его реплику Анжела.

Шаман поместил монеты в собранные кубиком ладони и принялся медленно их трясти. Глаза свои он при этом закрыл, а спустя какое-то время начал гудеть, периодически выплёвывая жуткую тарабарщину, видимо, тоже бывшую в ходу во времена династии Цин.

— Он бросать-то их будет? — нетерпеливым шёпотом поинтересовался Костя у Анжелы.

Но тут Миша вдруг открыл свои щелевидные зеницы, пробормотал несколько раз: «хурай, хурай, хурай!» и, сделав круговое движение правой рукой, ловко подбросил в воздух одну из монет. Совершив пару десятков отчаянных кувырканий, медяк плюхнулся на траву, и Анжела пафосно провозгласила: «Орёл!».

Полная комбинация, описывавшая Костину дальнейшую судьбу, выглядела так: орёл, две решки, два орла.

— «Покой и счастье в семье, — зачитал он вслух английскую аннотацию. — Вскоре появится тот, кто принесёт удачу или большие положительные изменения в жизни. Всё задуманное сбудется». Вау! Да у меня тут настоящий джек-пот!

Пока гадали на Эвелин, Костя решил подойти к делу с научной точки зрения и изучил всё меню. Положительных предсказаний было 14 из 32. Семья упоминалась в 6 из 14 удачных комбинаций, осуществление всего задуманного — в 5, а «посланник небес» — только в двух.

«И правда, джек-пот! — не без удовольствия отметил он про себя. — Наиболее радуют, в свете нынешнего момента, „покой и счастье в семье“, которой пока ещё нет».

Возбуждённый логичной неумолимостью следующего предположения — а именно, откуда эта семья может взяться — Костя глянул в романтической надежде на Эвелин, но та была поглощена собственной судьбой и пока не хотела обращать на него никакого внимания.

Блондинка получила «два орла и три решки». Согласно толкователю, этот знак был также резко положительным и благоприятным для всех начинаний. Он сулил долголетие и много удачи в жизни, а в короткой перспективе означал полное примирение с тем человеком, с которым объект гадания находится в ссоре.

Теперь уже Эвелин подняла на Костю широко раскрытые от удивления глаза.

— Ну, и что ты об этом думаешь? — поинтересовался Костя, когда они вышли из юрты.

— Пока ещё не знаю… — ответила девушка.

— Про конец света, вообще, байка известная. О нём сейчас многие поют… Ну, как, в «армию спасения» будем рекрутироваться?

Эвелин впала на несколько секунд в глубокую задумчивость.

— А у тебя есть короткое имя? — тихим голосом спросила она наконец.

Костя едва совладал с нахлынувшими эмоциями.

— Есть. И не одно… Но тебе их не выговорить. Во фламандском и голландском языках нет смягчения некоторых согласных.

— Я хочу попробовать… Пожалуйста!

Только крепкие нервы и железная воля уберегли Костю от того, чтобы прямо тут же не заграбастать эту сказочную принцессу в охапку и не впиться горячим, дикарским поцелуем в её пухлые, нежные губы. На рефлекторном уровне помогла, видимо, также память о латиноамериканце, болтавшемся где-то неподалёку.

— Кось-тя, — тщательно выговаривая каждую букву, по слогам произнёс он.

— Костья, — повторила девушка и, разумеется, ошиблась.

— Нет! Смягчается «с», а за ней «т», после чего последняя гласная произносится без «й» впереди: Кось-тя.

— Костиа, — на пределе фонетических возможностей выдала бельгийка и кокетливо засмеялась.

— Ах, вот они где! — послышался громкий возглас откуда-то из темноты.

«Блин, ну, какого чёрта?!». К ним навстречу весело топали Жаклина и Флорис.

— Вы не поверите! Мы сейчас только от Николая. Он там такие чудеса творит! — бурля энтузиазмом, точно депутат перед выборами, сообщила пловчиха.

— У Жаклины тик прошёл!

— Как прошёл? — изумилась Эвелин. Было видно, как она тщательно старается погасить приступ досады, вызванный появлением этой парочки.

— А вот так! — засверкала счастьем пловчиха. — Миша сказал: «бохирсон!», поколдовал, обкурил меня сибирскими благовониями, дал сто грамм заряженной водки, и всё, больше эта гадость меня не мучает.

«Ну, по крайней мере, почему ты такая весёлая, нам теперь понятно», — подобрел от этого сообщения Костя.

— Поздравляю! — сказал он вслух.

В этот вечер, до отхода ко сну ему и Эвелин так и не представилось больше случая поговорить наедине. Полчаса ушло на хозяйственные дела, час — на общий ужин. Потом были коллективные посиделки у огня, на которых отдельные герои пытались тешить своей вокальной посредственностью терпеливую публику. И, в конце концов, глубоко за полночь, когда все начали разбредаться по палаткам и трейлерам, Эвелин вдруг бессовестно ангажировал для интимного диалога Флорис.

Этот диалог протекал в небольшом отдалении от их скромного лежбища и имел, по внешним признакам, довольно напряжённый характер.

Костя так и не смог понять, была ли его ночёвка под одной крышей с Флорисом игрой случая или же прямым следствием нехватки взаимного уважения и конструктивности между латиноамериканцем и Эвелин в их жёстких переговорах. Но, поскольку иметь Флориса у себя под боком было гораздо приятнее, чем под боком у Эвелин, а заполучить блондинку к себе в постель он в эту ночь никак не рассчитывал, такой компромиссный вариант Костя принял с глубоким пониманием и благодарностью.

Две бутылки Rochefort, заготовленные на вечер, так и остались, в итоге, нетронутыми.

— Завтра могу подсобить с Анжелой… если ты, конечно, ещё не раздумал, — лёжа спиной к туземцу, выплеснул Костя почти неподдельную волну накатившего милосердия.

— Иди ты, знаешь куда! — почти беззлобно откликнулся латиноамериканец.

— Sweet dreams!

— You too…

Несмотря на приветливость залитого утренним солнцем роскошного пейзажа, начало воскресенья обрушило на Костю ливень трусливого отступничества и малодушных угрызений совести.

Эвелин боялась разговаривать с ним при посторонних, но, когда их взгляды пересекались, его душа была готова разлететься на куски. К Флорису она проявляла холодность и, видимо, собиралась держать туземца в чёрном теле ещё очень долго.

Латиноамериканец заметно скис и утратил недавнюю безмятежность, превратившись в разорённого лихими набегами «монарха в изгнании».

«А есть ли у меня право на грубое вмешательство в чужие судьбы?» — нещадно терзал себя Костя, но потом, противореча себе, вопрошал: «А может ли человек вообще куда-то вмешаться? Ведь есть же, в конце концов, такое понятие как судьба, а значит и любое вмешательство должно быть вписано туда изначально. Но, с другой стороны, когда жизнь предоставляет нам выбор, никакая видимая сила его не ограничивает, и вселенной ровным счётом наплевать, как именно мы решим поступить. В ней всё всегда идеально. А раз так, то выбор есть не больше, чем манипуляция нашим видением окружающего мира — сам мир он никак не затрагивает… хотя, с другой стороны, он очень даже затрагивает наше нематериальное естество! Допустим я вывешу пиратский флаг и пойду на абордаж. Туземец слегка порыпается и отвалит искать подходящую dominatrix. С его характером и повадками никакой большой трагедии из случившегося он делать не станет. А у Эвелин и у меня появится определённый шанс. Но вдруг я всё-таки недооцениваю латиноса? Чужое разбитое сердце и исковерканная жизнь — отнюдь не самый лучший подарок для моей души. Упаси Бог, как говорится!..».

Целый час подряд он рубил дрова, носил их в юрты и помогал на шаманской кухне. Потом вызвался облегчить Анжелин труд и затесался переводчиком в один из чумов, полный неразговорчивых сибиряков и шумной англоговорящей публики.

От второго, теперь уже платного, занятия тантрой Костя решительно отказался. Пловчиху это необыкновенно расстроило, а Эвелин едва не закатила Флорису скандал, когда тот принялся уговаривать её оставить этих бедолаг в покое и на пару сходить «немного оттянуться».

«Разбирайтесь-ка вы, голубки, сами в своих отношениях! — убеждённо прочертил Костя границу ответственности в их треугольнике. — А я покуда займусь чем-нибудь более интересным».

Из числа находившихся на территории лагеря, как он вскоре выяснил, большинство людей не имело к шаманизму никакого отношения. Огромной популярностью пользовалась здесь голландская школа рейки. Куча народу сидела там и тут в йоговских асанах. Не были обижены вниманием и многие частные старатели духовной фортуны, именовавшие себя разными громкими титулами, от «народного целителя» до «предсказателя судьбы» и даже «всемирно известного мага».

На паре тентов Костя заметил охранительную вывеску: «Соблюдайте тишину! Идёт медитация». Ещё в одном месте, позиционировавшим себя как выездной штаб космоэнергетиков, его утомлённо предупредили, что своим биополем он нарушает только что созданную коллективную ауру, принадлежавшую, судя по всему, блаженной горстке каких-то чудиков, сидевших в позе лотоса и явно выполнявших чрезвычайное задание Галактического Совета.

«В общем, ярмарка удалась! — заключил он, направляясь в гости к Хильде и Барту. — Надо будет после матча собрать кое-какой материал для Эдика».

Компания в трейлере была всё та же. Хильда снова приготовила кофе, и на сей раз даже не поскупилась на маленький тортик — видимо, в честь финала.

— Вы за кого болеете, Яго? — поинтересовался Костя.

— Я за Италию.

«Ну, всё с тобой ясно…».

— А вы, Барт?

— Я за обе команды сразу. В этом финале меня устраивает любой исход.

— Очень корректная позиция! Ну, что ж, посмотрим, каковы будут сегодня наши шансы!..

Под «шансами», как не трудно догадаться, Костя подразумевал не только и не столько победу Франции, занявшей место его нового кумира, сколько незримую помощь всех духовных сил в разрешении его личной ситуации. Партия действительно переходила в эндшпиль, но играть его, к сожалению, предстояло другим игрокам. Костина функция сводилась, как и теперь, в схватке за чемпионское золото, к пассивной роли болельщика.

Игра для французов началась просто великолепно. Завершая одну из первых атак в этом матче, Флоран Малуда на полном ходу ворвался в штрафную площадку противника, где его нежно, но всё-таки с нарушением футбольного кодекса приветствовал защитник итальянцев Марко Матерацци.

Эффектным бильярдным ударом с одиннадцатиметровой отметки по перекладине Зинедин Зидан положил на седьмой минуте первый мяч в ворота Буффона.

Костя моментально связал промах защитника с вальяжным и не совсем корректным поведением Флориса накануне, а пенальти Зидана — со справедливой немилостью Эвелин по отношению к латиноамериканцу и её очевидными симпатиями к Косте.

— Ну что ж, один-ноль! — сказал он воодушевлённо и как бы немного любуясь собой. — Ваш ход, товарищ маузер!..

На девятнадцатой минуте матча «товарищ маузер», в лице всё того же Марко Матерацци, выпрыгнул выше всех перед воротами Фабьена Бартеза, и мяч, поданный Пирло с углового, отскочил от его головы прямо в сетку.

— Вот вам и один-один! — азартно улыбнулся, потирая ладони, Яго.

«Это что? Типа, провинившийся загладил свою вину? Оправдался, то есть, — так надо понимать?» — риторически ушёл в глубокое неодобрение Костя.

Тридцать пятая минута первого тайма стоила ему мощного выброса адреналина в спокойную кровь: Лука Тони со всей мочи ударил головой по летевшему с фланга мячу и попал в перекладину. Итальянцы начали потихоньку отвоёвывать игровое преимущество, и Костино настроение медленно поползло вниз, утягивая за собой ещё недавно казавшиеся такими прочными амурные надежды.

В перерыве он сходил за своим рюкзаком, и они с Бартом опустошили две тёплые бутылки Rochefort. Яго, будучи спортсменом, пить вежливо отказался.

Во втором тайме инициатива опять перешла к французам, но успеха им это так и не принесло. Итальянцы были счастливы, когда основное время закончилось.

Видит Бог, команда Франции не хотела доводить игру до серии послематчевых пенальти. На протяжении двух дополнительных таймов хорошая возможность огорчить Буффона и всю Италию была у Франка Рибери, а затем и у самого Зидана, который едва не сотворил ещё один шедевр под конец своей футбольной карьеры, нанеся удар головой по воротам из очень трудного положения.

Впрочем, «шедевр» он всё-таки сотворил! И именно ударив головой. Только не по мячу, а в грудь Марко Матерацци, после чего итальянский защитник картинно упал на газон, и, посоветовавшись с боковым арбитром, судья из любимой Костиной Аргентины, Орасио Элисондо (вот ведь ирония судьбы!), показал французскому капитану красную карточку.

Лучший футболист планеты уходил с поля Olympiastadion в Берлине, а также из мирового футбола, позорно удалённый за грубое нарушение.

А Матерацци только лишь год спустя признается одному итальянскому журналу, какую фразу он бросил тогда в адрес Зидана перед тем, как был нокаутирован. Сказал он тогда буквально следующее: «Preferisco la puttana di tua sorella» («Я предпочитаю таких шлюх, как твоя сестра»). И вот из-за этой «честной» развязки сильнейшая на данном чемпионате Франция была вынуждена доигрывать не только в меньшинстве, но и без своего гениального капитана.

Такой поворот событий Костя не мог предвидеть и в самом жутком кошмаре. Но это был ещё не конец. В серии послематчевых пенальти команды учтиво обменялись тремя голами, потом итальянцы забили четвёртый, а вот Давид Трезеге, «похоронивший» Италию шесть лет назад в финале чемпионата Европы, на сей раз попал в перекладину, и мяч отскочил в поле. Следовавший за ним Фабио Гроссо оказался точен, и его удар сделал итальянцев чемпионами мира.

Зидан не был отомщён. Франция погибла. И Костя боялся даже подумать о том, что это означало теперь для него лично: оскорбление, драка, «удаление с поля» и окончательное фиаско. Да, этот символьный ряд был зловещ и неумолим.

— Выше голову, Константин! — эгоистично подбодрил его Яго.

— Да, в самом деле! — тут же вмешался более тактичный Барт. — Италия, Франция — какая, в сущности, разница? Это ведь так или иначе Европа. И так или иначе не Бельгия.

Косте их одномерное видение ситуации быстро надоело, и он, сославшись на хозяйственные заботы, решил откланяться.

Первым делом нужно было разузнать, до какой степени только что полученный прогноз уже успел воплотиться в жизненную фабулу. Для этой цели Костя методично обошёл цепочку трейлеров, отделявшую юрты от их поляны, и осторожно занял удобный пункт наблюдения по одному из флангов, где кучковалась довольно густая зелень в два с лишним метра высотой.

Открывшаяся картина не явила собой сюрприз, однако вызванное ею чувство беспомощности и тоскливой обиды, увы, не меняло от этого своей остроты. Эвелин сидела на траве с пакетом чипсов в руках и, безмятежно улыбаясь, тихо хрустела воздушной отравой. Всё бы ничего, но на её коленях покоилась голова не менее безмятежного Флориса, чьё воображение давно утонуло в спокойной и равнодушной лазури, а губы так и плели беззвучные для Кости рулады нежного, пугающего мира.

— Вот вам и один-один! — шёпотом повторил Костя недавнее высказывание Яго и, достав из рюкзака свой мобильник, начал отбивать смс-ку Луиджи.

«Матерацци — грязный ублюдок! Я не могу испытывать уважение к той стране, которая не гнушается подлостью для того, чтобы выиграть».

Через три минуты пришёл возмущённый ответ:

«Эй, братишка! Полегче на поворотах! С каких это пор ты стал болеть за лягушатников?! Марко был, конечно, не прав, и Зидана мне искренне жаль. Но, с Зиданом или без, мы всё равно дотянули бы до пенальти, и Трезеге всё равно бы промахнулся. Так что, да здравствует Италия!».

«Ладно. После драки кулаками не машут… Желаю бурно повеселиться и не загреметь при этом в каталажку!».

«Хватай машину и дуй в аэропорт. Я тебя встречу в Милане. Всю ночь праздновать будем. Я угощаю!».

«Сегодня не могу, дружище. Кое-какие дела нужно закончить. В другой раз…».

Дела включали в себя сбор оккультно-мистической информации для Эдика и обслуживание шаманов. По их окончании можно было убираться из лагеря на все четыре стороны.

Костя решил обойти для проформы все действующие группы в их шумном, синкретическом пристанище и напихать в рюкзак как можно больше печатных пособий и рекламы. Вникать в суть того, какие именно учения или течения представляли здесь эти мистики, эзотерики и вольнонаёмные престидижитаторы, не было ни времени, ни сил, ни стимула. «Эдик — парень не глупый, сам разберётся».

Обход занял не больше полутора часов, и глянцево-фотографическая пожива заметно обременила Костины плечи, слегка опорожнив при этом его кошелёк. Зная идеалистическую эврифагию своего друга, Костя не сомневался, что большинству собранной макулатуры Эдик будет неописуемо рад.

Кое-где хозяева шоу пытались заговаривать с ним, но упорное молчание Кости на корню губило их духовно-коммерческий энтузиазм. Через несколько секунд они отстранялись, давая ему полную свободу действий на собственных лотках.

Костин рейд можно было назвать профессиональным. Он заранее дистанцировался от всех возможных впечатлений и предавался только лишь честной и рутинной механике дела.

Исключением была его пятиминутная остановка в самом конце маршрута у одного маленького тента с неприметной вывеской: «Дыхательные и медитативные практики Древнего Востока». Костя не собирался около него задерживаться и подслушивать скучный разговор на английском языке, который вели белолицый хозяин и несколько мужчин восточной наружности, стоявшие в двух метрах от низенького лоточка с буклетами. Но, когда хозяин вдруг неожиданно покинул своих собеседников и, подойдя к Косте, заговорил с ним по-русски, он удивлённо поднял глаза.

Во внешности этого человека было что-то неуловимо родное, славянское, но в то же время, как и у самого Кости, значительно исправленное долгим периодом эмиграции. На его российские корни указывали, прежде всего, белые, с лёгкой рыжинкой, волосы, голубые глаза, мягкий, чувственный овал лица и открытая, живая улыбка.

На вид этому человеку можно было дать лет сорок, максимум — сорок пять. Роста незнакомец был чуть выше среднего, телосложение имел весьма крепкое и даже атлетическое. Объяснялся он без акцента, падежей и родов не путал, архаизмов и самодельных лексических конструкций не употреблял.

— Ты молодец, что через забор не лезешь! — была его первая фраза. — Так поступают только малые дети. Взрослые люди пользуются калиткой. Тем более, что она не заперта…

Костя удивленно поднял брови, однако с ответом не торопился.

— Пытаешься вычислить, кто я такой и почему так с тобой разговариваю? Не волнуйся, скоро узнаешь…

Незнакомец улыбнулся ещё шире, и Костя почувствовал какую-то странную пульсацию у себя в груди.

— Хочу сказать тебе одну вещь. Уметь считывать и интерпретировать знаки важно, однако всегда нужно помнить, что материальную оболочку событий лепишь ты сам. То, во что веришь или чего боишься, именно засчёт твоей веры и твоего страха получает энергию и воплощается в жизнь И ещё: старайся никогда не делать поспешных выводов. Любая ситуация может очень быстро поменять свою внешнюю форму… Ну, ладно. Держи буклет, там моя визитка. Если надумаешь, звони.

Незнакомец вернулся к своей компании, а Костя, так и не успевший вымолвить ни одного слова, автоматически сунул книжицу в рюкзак и поплёлся заканчивать свою плановую реквизицию.

Уже давненько его мозги не плавились в таком чудовищно форсированном темпе. Было даже немного больно и хотелось развеять тяжесть внутри черепной коробки спасительной дозой парацетамола. Кто этот человек? Почему он с места в карьер начал бить Костю по голове своими непрошенными напутствиями? И как, чёрт возьми, он сумел, не говоря ничего конкретного, зацепить единым махом всё, что волновало в этот день амурного страдальца?

Ноги сами вели Костю по какой-то причудливой траектории к ближайшей границе духовного базара, а руки суетливо продолжали хватать агитматериалы и глянцевую рекламу, в обмен на купюры мелкого достоинства, а также железные монеты. Про буклетик, подаренный соотечественником, он напрочь забыл. Все его мысли вертелись около двух сомнительных, но оживляющих парабол: «незапертой калитки» и «ситуации, которая легко может поменять свою внешнюю форму».

Крошечный островок земли рядом с их ночлежкой оказался безлюдным. Костя проверил с циничным энтузиазмом оккупанта, инспектирующего только что захваченный населённый пункт, шаманские юрты, но и там никого не нашёл. Вся компания вертелась почему-то у трейлера Хильды и Барта.

— Константин! — первым заметил его Флорис. — Ты где всё это время пропадал? Ещё немного, и мы уехали бы, не попрощавшись с тобой.

— Как уехали?! А палатки вам разве больше не нужны?

— Яго предстоит очень долгий путь до Харлема, — улыбаясь, сообщила ему Хильда, — а мы с Бартом отсюда направляемся в Экло и по дороге завозим ребятишек в Гент.

— Знаешь, Константин, мы тут посоветовались и решили оставить Эвелин под твоим присмотром… — лукаво добавил Флорис. — Ты уж её береги, она девочка славная!

Костя не мог поверить своим ушам. Его руки начали мелко дрожать, скулы оцепенели, как у саблезубого тигра из палеонтологического музея, обнаруженного в вечной мерзлоте. На белом экране пугливого воображения в неистовом темпе забегали тревожные сцены шаманских пророчеств — тех, где потусторонний мир активно сватал его и Эвелин на какую-то грандиозную совместную роль; потом опять мелькнула «калитка», действительно оказавшаяся открытой. И весь пейзаж грядущего Эдема, готовый к началу материализации, выглядел настолько правдоподобно, что сознание поневоле продолжало отчаянно метаться в поисках невидимых изъянов и хитрых ловушек.

«Если это розыгрыш, я удавлю латиноса своими руками», — пообещал Костя.

Эвелин посмотрела на него и доверчиво улыбнулась.

— Ну, что? Пора ехать, — отдал команду Барт. — Константин, Эвелин, спасибо вам огромное за компанию! И счастливо оставаться! Думаю, наши дорожки как-нибудь пересекутся — Бельгия страна небольшая…

Дамы нежно простились, мужчины крепко и почти искренне обнялись, ещё раз пожелали друг другу всех благ, после чего Яго ушёл к своему припаркованному автомобилю, Барт и Хильда залезли в кабину трейлера, а пловчиха с латиносом — в его крытый кузов.

Эвелин продолжала стоять на земле, и едва только Барт отпустил сцепление и выжал педаль газа, Костя понял, что всё это не сказка и не сон, что в его жизни произошло событие огромной важности. Он не мог пока ещё полностью оценить значение этого события, но ясно видел, что к прежнему существованию возврата не будет уже никогда.

— Почему ты решила не ехать? — спросил он Эвелин через несколько минут, когда они сели в машину, чтобы смотаться до ближайшего магазина за продуктами.

— Потому что я поверила словам шамана… — негромко ответила девушка, пристегивая ремень.

— А как же Флорис? — поглядел на неё испытующе Костя. В преддверии больших событий он хотел ощущать себя благородным и честным до конца.

Эвелин кокетливым движением поправила волосы, он завёл мотор, дал задний ход и плавно развернулся.

— Я не совсем понимаю, чем конкретно тебя мог обидеть Флорис, — сказала она наконец. — И не знаю, почему ты говоришь о нём сейчас…

— Эвелин, ну, перестань! На самом деле, это я ни черта не понимаю, каким образом мы оказались с тобой вдвоём. Ты, что, рассказала латиносу про Мишино гадание, и он настолько проникся величием нашей с тобой роли в истории земной цивилизации, что тут же забыл про собственнические интересы и положил свои чувства к тебе на священный алтарь спасения человечества?

— Во-первых, не называй его, пожалуйста, латиносом! — Эвелин искоса поглядела на Костю и одарила его загадочной улыбкой. — Флорис родился в Бельгии и провёл здесь почти всю свою жизнь. А во-вторых, мой милый ревнивец, ты ещё вчера мог выяснить, если бы не был таким раздражённым, кем этот парень на самом деле мне приходится…

Костя резко остановил машину, потому как, услышав последнюю фразу, он едва не протаранил плетущийся перед ними маленький грузовичок.

— Флорис — мой двоюродный брат. Он любит меня, и я ему очень многим обязана. Мы вместе ходим на тантру и, если тебя это волнует, пару раз занимались любовью — просто чтобы поглядеть, какие ощущения она будет у нас вызывать. Быстро поняли, что в сексе у него и у меня слишком разные желания и потребности… Ну, что, может быть, поедем? А то мы как-то встали посреди дороги.

Наглухо выпавший из физики происходящего Костя тут же переключил скорость, и бэха лениво продолжила свой путь.

— А что, в Бельгии за двоюродных братьев замуж не выходят? — спросил он самое глупое, что можно было спросить. Эвелин звонко расхохоталась.

— Флорис поехал сюда только затем, чтобы взглянуть на тебя своими собственными глазами. Ты ему понравился…

Это был, пожалуй, первый случай в Костиной жизни, когда ощущать себя полным идиотом доставляло ему необыкновенное удовольствие. Он едва дотянул до парковочной стоянки около продуктового магазина, работавшего 24 часа в сутки, выключил мотор, поднял ручник, отстегнул ремень безопасности и робко поглядел на притихшую Эвелин.

Девушка тоже мигом освободилась от сковавших её движения страховочных пут, и несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, боясь пошевелиться.

— Если я тебя сейчас не поцелую, я непременно сойду с ума, — дрожа от волнения, шёпотом произнёс Костя.

— Если ты меня сейчас не поцелуешь, я просто умру… — ответила ему Эвелин.

А потом была самая долгая и, пожалуй, самая счастливая ночь в Костиной жизни.

Покупки заняли около часа. Только лишь завораживающая перспектива сладкого и нежного уединения на лоне природы смогла оторвать их на какое-то время друг от друга.

Костя вытащил мобильник из рюкзака, но севший аккумулятор не позволил аппарату даже включиться. Тогда он поставил бездыханную игрушку в car kit и вызвал из памяти номер Рене.

— Отмажь меня завтра в конторе любым способом — дело жизни и смерти! Потом сочтёмся.

Рене не стал задавать лишних вопросов. Подобные вещи были святы для каждого из них, как золотой ковчег для Моисея, и теперь Косте абсолютно не о чем было беспокоиться.

С трудом и многочисленными нарушениями правил дорожного движения, обусловленными только лишь номинальным присутствием водителя в кабине, медлительная бэха всё-таки доползла к своему временному приколу под сенью могучего вяза.

Шаманский лагерь заметно опустел, но половина тентов, трейлеров и палаток всё ещё стояла на своих местах.

Эвелин что-то взахлёб рассказывала Косте, когда они шли к заветному пятачку, а у него в голове свербела только одна мысль: «Я не могу жить без этой девчонки. Я искал её чудовищное количество лет! Мне плевать на все звёздные миссии и великие предназначения. Они не стоят и одного её вздоха. Пусть всё идёт, как идёт, но я, не задумываясь, убью каждого, кто только попытается нас разлучить…».

На улице уже заметно стемнело, и, едва они оказались у палаток, Костя тут же бросил рюкзак и пакеты с едой в примятую от недавних посиделок траву. Девушка нежно посмотрела на него.

— Я люблю тебя, Эвелин… — как бы ломая последние барьеры в его сознании, прошептали Костины губы.

Видимо, энергия глубинного, выстраданного чувства настолько мощно и настолько подлинно рванулась наружу с этим признанием, что на глазах у Эвелин неожиданно выступили слёзы. Она подошла к нему вплотную, очень медленно провела ладонью по его щеке — с таким благоговением настоящие ценители искусства обычно ласкают антикварные шедевры — затем обняла Костю за шею и поцеловала так нежно и крепко, что у него от наплыва эмоций закружилась голова.