Спи ко мне Лукас Ольга
Наташа огляделась: кроме матраса и треугольного столика о пяти ногах (видимо, с него-то и свалился злополучный кувшин с водой), в комнате не было никакой мебели. Только на стенах висели сине-золотые узорчатые вышивки, заключенные в тяжелые фарфоровые рамы.
– Это твоя спальня? А почему нет окон? Или они заклеены плёнкой, которая отражает небо?
– Я же не потомственный аристократ, чтобы жить на поверхности, – непонятно ответил Рыба. – Хочешь, покажу тебе своё жильё? Сейчас мы находимся в комнате для сна – у меня их всего две.
– Чего так мало-то – две? – насмешливо спросила Наташа.
– Обязательный минимум – для чётных дней и для нечётных. Не люблю излишеств.
За одной из узорчатых вышивок скрывалась дверь. Из спальной комнаты для чётных дней вниз вела винтовая лестница. Везде было светло, как днём: но светильников не было видно.
Рыба показал Наташе библиотеку, видеотеку и музыкальную гостиную, три кухни, комнату для умывания, комнату для длительных водных процедур, туалет (почему-то только один), что-то вроде спортзала с развешанными по стенам орудиями пыток, комнату для отдыха с друзьями, комнату для приёмов.
Последняя была задрапирована тяжелым синим материалом, похожим на бархат, у стен стояли деревянные резные диванчики с жесткими спинками. Рядом с каждым диванчиком – чугунная пепельница в виде цветочного бутона.
– Давай-ка здесь и остановимся, – попросила Наташа. – Я уже устала запоминать, где у тебя что. Но окон-то почему нет нигде? Неужели в вашем жутком кастовом обществе окна полагаются только аристократам?
– Мы же под землёй, – пожал плечами Рыба. – Окна не имеют смысла.
– Почему – под землёй? – вдруг испугалась Наташа. Огляделась по сторонам. Дверь, через которую они вошли в комнату для приёмов, скрывала драпировка. «Погребённые во сне. Навсегда, – обреченно подумала она. – Сейчас он скажет, что это не сон, а загробный мир. И что отсюда нет выхода».
Уловив тревогу в её голосе, Рыба заверил Наташу, что на поверхность можно выйти в любую минуту – стоит только захотеть. А подземные жилища – решение простое и практичное, странно, что не во всех мирах ещё до такого додумались.
По закону количество домов в столице Просвещенной Империи всегда должно быть одинаковым. При этом они не могут возвышаться над землёй более чем на пять этажей. Но столичные жители – люди особого сорта. Им предписано жить в просторных квартирах, не менее установленного размера. Это тоже закон. Поэтому уже несколько сотен лет город незаметно растёт вглубь. Никто не знает, сколько этажей можно обнаружить под тем или иным симпатичным домиком, построенным около тысячи лет назад.
– Интересная у вас жизнь, – покачала головой Наташа. – А зачем в твоём бункере чуть ли не в каждой комнате тахта? Это тоже такое правило?
– Нет, это я сам. Если захочется прилечь и подумать, я прилягу там, где настигла меня мысль.
– Слушай, а у тебя есть специальная комната для занятий любовью?
Рыба прищурился, потом сделал знак следовать за собой.
– Какая поэтическая формулировка, – сказал он. – У нас так говорили, кажется, во времена императора Пино.
Они спустились ещё ниже. Прошли комнату для созерцания растений (почти всё помещение занимал зимний садик, в центре которого стояла одинокая каменная скамья), комнату для возлияний (стеклянный шкаф, наполненный бутылями и кувшинами причудливых форм, не оставлял сомнений в её назначении), комнату воспоминаний (по стенам висели портреты, прикрытые полупрозрачными занавесями), – и вдруг полетели вниз, в темноту, и упали на что-то мягкое, вроде перины.
Рыба подобрался к стене, провёл по ней рукой, и в помещении сделалось светло. Небольшую – примерно три на два метра – комнату полностью занимал матрас. Больше ничего не было: ни полок на стенах, ни картин, ни каких-либо других украшений.
– Я не поняла вообще намёк, – нахмурилась Наташа и сложила руки на груди, – Это что, кровать такая здоровенная?
– А что ещё, кроме кровати, должно быть в комнате, где делают любовь? – настороженно переспросил Рыба. – Или у вас это происходит не так? Или я неправильно тебя понял?
В стене темнел дверной проём – выйти можно было в любой момент. Наташа немного расслабилась. Расплела руки, прикоснулась к перине: такая нежная, наверное, набита перьями горного котёнка особо пушистой породы. Рыба сидел у стены, поджав под себя ноги, вцепившись в свою махровую тогу так, что побелели костяшки пальцев, и внимательно наблюдал за реакцией. «А ведь можно спокойно сказать, что он ошибся, и под “занятиями любовью” у нас подразумевается нечто иное», – подумала Наташа. Пауза затянулась. Рыба опустил глаза, сложил руки на груди и стал похож на задумчивого богомольца. Воздух накалился и готов был вспыхнуть.
– Это ведь твой сон. Но ты, наверное, и во сне должна соблюдать правила, предусмотренные в вашем мире, – нарушил молчание хозяин дома.
Всё было решено заранее, и оба знали ответ ещё до того, как оказались в этой комнате, но Наташа словно испытывала на прочность и себя, и его. В тревожно-сладком ожидании тоже заключено особое удовольствие.
«А ведь глупо упускать такой шанс, если последний роман закончился три… нет, уже четыре месяца назад. Даже не во сне это было бы глупо, – вдруг подумала она. – Чего ломаться, он же мне нравится. Он – мне, а я – ему».
Удивительно была устроена махровая тога хитроумного мастера Рыбы – стоило потянуть за незаметную верёвочку, и его одеяние упало на перину. Теперь он сидел в углу неподвижно, как античная статуя. Только у античных статуй не затуманивается взгляд, не учащается пульс (у них ведь нет сердца). Наташа дотронулась рукой до белоснежной кожи плеча, ожидая почувствовать мраморный холод или не ощутить ничего. Но, хоть всё и происходило во сне, перед ней было настоящее, живое, тёплое тело, и это тело вздрогнуло от её прикосновения. Рыба больше не мог сохранять монументальную неподвижность, его потянуло вперёд, и он не сопротивлялся. Наташа мельком взглянула на себя – кажется, на ней была нейлоновая ночная рубашка до пят, с глухим воротом, застёгнутым на крупные пластмассовые пуговицы. Долой нейлон! В сторону его!
Ткань растаяла в руках, пуговицы бабочками разлетелись в стороны, и двое стали одним, словно теперь у них была общая кожа.
Во сне отсутствует ощущение времени – есть только «сейчас» или «не сейчас».
После того как комната для занятий любовью и всё, что произошло в её стенах, из категории «сейчас» переместилось в «к сожалению, уже не сейчас», Наташа и Рыба сидели на тахте в одной из его кухонь и пили сок дерева Нур. У сока не было вкуса, и он совсем не освежал, но Рыба на этот счет имел иное мнение.
– Хорошо, что ты не художник! – вдруг засмеялась Наташа.
– Почему? Я мог стать художником, который видит смысл в том, чтобы делать любовь!
Он потянулся и медленно поднялся на ноги, чтобы дойти до стола и выжать ещё порцию сока. И вдруг начал рассеиваться, расплываться в воздухе, перемешиваться с предметами, наполнявшими кухню. Высокий медный шкаф, нечто среднее между самоваром и умывальником, сказал голосом Рыбы: «Теперь надо повторить в моём сне, потому…»
Что «потому» – было уже не разобрать. Самовар-умывальник затарахтел и превратился в будильник. Наташа открыла глаза. Приятное тепло разливалось по всему телу – так, словно они с Рыбой «делали любовь» наяву.
«Вот что такое свобода, о которой вечно твердит Снусмумра, – подумала она и, как в детстве, скатилась с кровати на мягкий ковёр. – Да, это хорошо. Но как-то слишком хорошо. Нет, не надо мне в жизни столько свободы. Свобода во сне – будет в самый раз. А наяву пусть будет порядок. Иначе как я смогу отличать сон от яви?»
Наташа немного посидела на ковре, прислушиваясь к своим ощущениям. Очень давно, а может быть, никогда мир не был таким понятным, ясным и доброжелательным. День будет солнечный. Впереди ждёт работа, на которой её любят и ценят. А вечером… нет, лучше ничего не представлять заранее. Вечером и ночью будет совсем хорошо. И даже ещё лучше, чем сегодня. И теперь так будет всегда.
Наташа быстро собралась, напевая под нос новые позывные своего телефона, выпорхнула на лестничную площадку и огляделась по сторонам. Как всё-таки изменился мир за одну только ночь! Каким светлым он стал!
Она подошла к лифту, принюхалась, потом снова огляделась. За весь мир сказать было нельзя, но подъезд определённо преобразился: его стены из бледно-обшарпанно-голубых стали цыплячье-желтыми. Наташа не стала вызывать лифт, решила спуститься вниз пешком. На втором этаже ещё кипела работа: маляры неторопливо, старательно водили по стенам валиками, а первый этаж ещё стыдливо кутался в голубые обноски. Наташа распахнула дверь подъезда, вышла на улицу.
Общественные наблюдатели уже сидели в своём гнезде.
– А старшая-то Ермолаевых нашла себе кого, что ли? Вон как сияет!
Нет, мир совсем не изменился. И вряд ли когда-нибудь изменится. Если, конечно, рабочие, разделавшись с подъездом, не перекрасят и его тоже.
Глава двенадцатая. К чему приводит профилактика
День действительно выдался солнечный. Наташа приоткрыла окно в кабинет, и тёплый ветер, пахнущий грибными дождями и ещё не опавшими желтыми листьями, легко пробежался по столам. Пошелестел портретами знаменитостей, которые Мара повесила на стенах. Сбросил на пол кипу бумажек со стола Кэт («О, вот же – идея на миллион, о которой я говорила! А я думала, она безвозвратно утеряна ещё в прошлом месяце!»). Когда вся эта куча макулатуры вновь была водворена на место в прежнем беспорядке, Мара обронила: «Не хочу сеять панику, но, кажется, у нас отключили Интернет». Она сказала это так тихо, что Наташа её не услышала. Зато услышала Кэт и сочла эту новость достаточным поводом немного поразмяться – всё равно ведь без Интернета работать невозможно.
– Что ж за жизнь такая в этой вашей Москве! Работу дали, а работать не дают! Ой, город мой родной, на кого ж я тебя покинула! – запричитала она и огляделась по сторонам в поисках то ли поддержки, то ли зрителей. Не обнаружила ни того, ни другого, набрала побольше воздуха в лёгкие, чтобы продолжать – но осеклась, поймав суровый взгляд начальства.
Наташа оторвалась от плана продвижения проекта на следующую неделю, который она составляла почти автоматически – просто меняя даты и некоторые фразы в плане продвижения проекта на эту неделю.
– Барыня, у нас Интернетик – ёк! И я вся в панике! – быстро сказала Кэт.
– Сейчас разберусь, что у них там! – Наташа и потянулась к телефонному аппарату. – Но вообще могла бы не вопить, а сама позвонить. Номера вон, все на стенке висят.
– Я не справлюсь. У меня совсем авторитета нет… – заюлила Кэт.
Как видно, Интернет отключили во всём офисе – номер службы поддержки был наглухо занят. Наташа поставила аппарат на автодозвон, включила громкую связь и вернулась к плану работы. Кэт продолжила свой плач, но хотя бы убавила звук:
– Горько мне на чужбине, и белый свет не мил! Родимая сторонушка, хоть бы краем глаза увидеть тебя! Хоть на фоточке в сеточке! Так нет же, завис Интернет этот вражеский! Люди добрые, люди всякие – никто мне Ярославль на два Архангельска не разобьёт?
Она достала из кармана бушлата тысячерублёвую купюру и призывно ею помахала.
– Разменять не могу, но дам посмотреть, – миролюбиво отозвалась Мара. Порылась в кошельке, поднялась с места и положила пятисотрублёвку на клавиатуру Кэт. – На, деточка, потошни на свой Арханжелес.
Кэт расправила бумажку, поднесла её близко-близко к глазам, как подслеповатая старушка, погладила пальцем изображение родного города, потом прижала купюру к груди и заголосила:
– Ах, вокзал наш речной, вокзал морской! Ах, речка наша Северная Двинушка! Ах, ночи наши белые, море наше Белое, горячка наша белая! Ах, на кого я всё это покинула, зачем в Москву уехала!
– Действительно, зачем ты всё покинула? Оставалась бы там – меньше шуму, – пробормотала себе под нос Наташа. Она старалась не обращать внимания на этот концерт: без Интернета невозможно работать, пусть сотрудники немного отдохнут, развеются. Может, пятиминутка безумия натолкнёт их на интересные мысли. А Интернет она им сейчас добудет!
Сначала были короткие гудки, потом они сменились гудками длинными, потом техническая поддержка лениво ответила, что она у телефона. Кэт замерла и примолкла, прижимая к сердцу пятисотрублёвку с изображением родного города.
– Что у нас с Интернетом? – строго спросила Наташа, не отключая громкую связь.
– Профилактику делаем. Для вашей же пользы. Чего нервные все такие?
– Нервные, да? Значит, многие уже позвонили? Это вам ни на что не намекает?
– Намекает. На то, что все нервные. Нельзя без профилактики. Это, как бы, не обсуждается.
– А профилактику нельзя делать по ночам? Ничего, что тут люди работают? Вы срываете график! Я на вас напишу докладную на имя Мамы!
– Пишите. А по ночам мы спим. Хотите – можете сами ночью работать.
Раздались короткие гудки. Наташа отключила громкую связь. Конечно, она не будет писать докладную. Конечно, ленивые айтишники, один из которых, кажется, приходится первой тёще Прямого двоюродным племянником, это отлично знают.
Кэт, словно кто-то невидимый нажал кнопку «пуск» у неё на затылке, затянула старую песню:
– Ах, москвичи бессердечные, злые, чёрствые, не любите вы меня, уйду я от вас! Ах, архангел Михаил, забери меня отсюда, поруби диавольские орды сверкающим мечом своим! Ах, реченька родимая Маймакса, укрой меня зелёными берегами, прозрачными струями. Ах… о, кажись, заработало. Я вот сейчас напишу про их профилактику!
Она отложила пятисотрублёвку, моментально затихла и деловито зашуршала клавиатурой.
– Что, приступ ностальгии сменился приступом интернет-зависимости? – поинтересовалась Мара, подходя к её столу, чтобы забрать купюру. – Очертания родного города больше не радуют глаз?
– Радуют, радуют. Только живьём всё равно иначе.
Кэт родилась в Архангельске, в семье храброго капитана, бороздившего Северный морской путь. Рождение ребёнка совпало с увеличением объёма перевозок, за несколько лет до того совсем было сошедших на нет. Отец почти не бывал дома. Приедет, примет душ, поспит, пообедает, поспит, поужинает, поспит, навестит родителей, там пообедает и поспит, встретится с друзьями, сходит в баню, выпьет чарочку, поспит – и снова в рейс.
Отец очень хотел сына, а родилась дочь. Чтобы не расстраивать его (работа и так нервная), мать несколько лет скрывала половую принадлежность ребёнка. Соседи, посвященные в эту историю, подыгрывали.
Кэт принесли из роддома в кулёчке, повязанном голубой лентой, а затем полгода возили в голубой коляске. Она носила голубую шапочку, синий брючный костюмчик, матроску. Когда папа-капитан возвращался из плаванья, ребёнка звали Котя. Даже не звали – призывали к порядку. «Котя, уйди с балкона и не барабань половником по водосточной трубе – папа спит!»
Обман раскрылся, когда пришла пора идти в школу. Чтобы записать Катю в престижный класс, отец должен был задействовать свои связи и знакомства. Мать созналась в подлоге. Отец пожал плечами: «Значит, у меня был сын, а теперь есть дочь». Сходил «куда нужно», договорился, «с кем следует», и уплыл по Северному морскому пути. И снова привозил Кэт мальчишеские подарки: книги про моря и океаны и модели судов. А однажды, когда Катя уже заканчивала школу, подарил ей ноутбук. К Интернету она подключилась сама. С кем-то списалась, что-то кому-то переслала – и поступила в московский институт. Потом, правда, выяснилось, что за обучение там надо платить, и немало, а диплом государственного образца в институте не выдают, потому что истекла лицензия. Но Кэт уже была в Москве, и забрать её оттуда не было никакой возможности. Северный морской путь не пролегал через этот город, иначе отец-капитан приплыл бы за ней на красивом белом корабле высотой в пятиэтажный дом.
Кэт обжилась в столице, пропиталась её бензином и гарью, слилась с городским пейзажем. Лишь изредка, рассматривая изображенный на пятисотрублёвой бумажке Архангельский морской-речной вокзал, она вслух спрашивала себя: «Зачем я оттуда уехала?» Но вопрос этот главным образом был рассчитан на публику. Чтоб знали наших, северных, морских.
Итак, Кэт перестала завывать и принялась за работу. В наступившей тишине было слышно, как кричит в коридоре Вундеркинд Маша. Ей кто-то отвечал, тоже на повышенных тонах, но опознать этого человека не удавалось – второй собеседник то и дело срывался на визг.
Приоткрылась дверь. В кабинет осторожно заглянул Гогога. Убедился, что тут всё тихо, вошел внутрь и закрыл за собой дверь.
– Я посижу в вашем психологически комфортном убежище? – спросил он. – Там Митя и Вундеркинд Маша разом с ума сошли. И прямо под моей дверью.
– Нарисуй про них обличительный комикс, – посоветовала Мара.
– Нарисовал уже. Поэтесса Децибелла Ахмадулина читает на стадионе стихи без микрофона. Но это не про них получилось, они недостойны. К тому же орут такой отборной прозой!
– Что случилось-то? – спросила Наташа.
– Мите отдали какой-то проект, – охотно поведал Гогога, – который Маша год вела, ночей не спала. На ноги поставила, процесс наладила, оставалось только следить, чтобы всё работало. Но пришел серый волк Митя и сделал «Ам!»
– И стоит из-за этого надрываться? – удивилась Наташа. – У кого готовые проекты под Митю не забирали? Как маленькая, честное слово.
– Я пытался это объяснить, но мой слабый голос потонул в децибелах, – развёл руками Гогога. – А ещё у меня Интернет упал.
– Он у всех упал, потому что профилактика, – наябедничала Кэт. – Упал, отжался и снова бегает.
– Да? Тогда я скоро уйду, – пообещал Гогога. – Но сперва угадайте, что я принёс.
Он достал из-за спины твёрдую пластмассовую папку, из папки извлёк рисунок, сделанный цветными карандашами.
Мара и Кэт вопросительно посмотрели в сторону Наташи. Та кивнула – можно.
Гогогу окружили. На прямоугольном куске картона художник изобразил какие-то хибарки, круглую горку и изукрашенный гробик подле неё. Но всё это было где-то внизу. Большую часть полотна занимало небо, расцвеченное невиданными красками. По небу мчался сперматозоид в тюбетейке.
Наташа и Мара быстро сдались. Кэт азартно предлагала версии, но Гогога только качал головой.
– Ладно, всё, говори уже, что это! – не выдержала Наташа. – Умеешь ты публику заинтересовать.
Гогога посмотрел на Кэт. Та кивнула, признавая поражение.
– Перед вами, – голосом дипломированного экскурсовода произнёс Гогога, – первая часть моей новой серии! Лубочная картина «Вирус Алим летит в Иерусалим»!
Рисунок внимательно рассмотрели и нашли, что название подходит как нельзя лучше.
– Гогогочка, ты какой-то реактивный, – возвращаясь на своё место, сказала Наташа. – Только что с совещания – и уже размахиваешь тут своими художествами. Тебя бы упорядочить…
– Упорядочить меня никак нельзя. Я две жизни живу, одну в другую вписываю.
– Врисовываю, – подсказала Кэт.
– Вживляю, – подобрал нужное слово Гогога. – У меня, видите ли, други, был брат-близнец. Он, значит, умер совсем малюткой, а я – остался. Теперь живу за себя и за брата. За брата я – менеджер проектов. Это ведь хорошая работа для взрослого брата? Когда твой брат – менеджер, у него всегда водятся деньги, можно занять. Без отдачи – братья же. А за себя я – художник. Хочу рисовать – и рисую. И никто мне не запретит. И брату очень нравится.
Публика молчала, потрясённая таким откровением. Гогога прислушался: Вундеркинд Маша затихла. Он аккуратно положил картину обратно в папку и пошел показывать её другим.
– Как вы думаете, он шутит или ненормальный? – спросила Наташа, когда за менеджером-художником захлопнулась дверь кабинета.
– Брат шутит. А Гогога – всерьёз говорит, – уверенно сказала Кэт. – Бедный он бедный. В наше время две жизни жить – это совсем можно свихнуться. Тут в одной ничего не успеваешь!
– Многие живут две жизни, как он, – задумчиво сказала Мара, – только не осознают этого. Одну жизнь – втайне, для себя. Другую – явно, для общества. Или для родителей. Или для некоего стороннего наблюдателя, которого возвели на пьедестал. Наблюдателю, кстати, чаще всего наплевать и на пьедестал, и на то, что кто-то живёт ради него не своей жизнью.
– А как понять, своей я жизнью живу или нет? – поинтересовалась Кэт.
– Не знаю. Может быть – во сне. Если тебе настойчиво что-то снится – значит, это твоя настоящая жизнь стучится в дверь. А может быть, и нет.
– А тебе что снится?
– В последнее время – Лоуренс Оливье. Ну, потому что я перед сном смотрю фильмы с его участием.
– Но он же вроде умер!
– Во сне не заметно.
– Ты хоть понимаешь, что используешь продукт не по назначению? – вмешалась Наташа.
– Переведи с маркетингового на русский, – попросила Мара.
– Перевожу. Ты понимаешь, что смотришь шедевры мирового кино как… как порнографию?
– Конечно понимаю. Гораздо лучше, чем ты, поверь мне.
У Наташи больше не было аргументов. Она собиралась рассказать о том, что создатели фильмов вовсе не обрадуются, узнав, что ленты, в которые они вложили столько сил и мыслей, используются как возбуждающие картинки. И что артисты тоже, скорее всего, огорчатся – по крайней мере, те, которые ещё живы. Она хотела устыдить, открыть глаза, но… Но глаза Мары были открыты широко, и в них не было видно и тени смущения.
– Что-то ещё? – подчёркнуто вежливо поинтересовалась она.
– Как я уже говорила – пиши попроще! – распорядилась Наташа.
– О’кей. Сейчас напишу об истории порнографии.
– Только с акцентом на порнографию! А не на историю!
Последнее слово должно оставаться за боссом.
Снова наступила тишина. Шелестели клавиатуры. План работы на следующую неделю превращался в настоящий шедевр, достойный создателя Потёмкинских деревень.
– Как можно любить человека с экрана? – прервала молчание Кэт. – Ты же его совсем не знаешь! Это образ, созданный актёром! И актёр на самом деле не такой, и образа этого на самом деле нет! Ты любишь чужую выдумку! Загримированную и припудренную!
– А как можно любить того, кого видишь во сне? – спросила Наташа. Она думала об этом с самого утра – с перерывом на совещание.
– А это как раз очень просто! – воскликнула Кэт. – Во сне ты оказываешься наедине с собой. Значит, там нет места чужим выдумкам. Если видишь кого-то во сне, и кажется, что любишь его – наверняка ты встретила его днём и упустила свой шанс. И теперь подсознание даёт тебе утешительную конфетку. Не надо упускать, надо подходить и знакомиться. Встречи! Встречи и снова встречи! Так однажды найдёшь того, кто тебе подойдёт.
Наташа успокоилась: она же встречает Рыбу наяву. Вряд ли это галлюцинация от излишнего трудового усердия. Она вернулась к работе, теперь ей даже не мешала Мара, которая начала рассуждать вслух:
– Что такое любовь? Никто не знает. Но всем хочется любви. Для этого люди придумали кино и встречи. Два компонента, создающих иллюзию счастья. Взять для примера кино…
– Там бывают хэппи-энды! – догадалась Кэт.
– Бывают, но я сейчас не об этом, – мягко остановила её Мара. – Смотришь фильм и случайно видишь там подходящий объект. Отлично! Можно скачать этот фильм и смотреть по вечерам, перед сном. Перематывая от одной сцены с объектом к другой. Научиться ловко перемещаться между ними, с точностью до секунды. Зная наизусть, запомнив каждую мелочь. Жаль, что сцены так коротки, а новых нет как нет.
– А ты выбери в объекты главного героя, который постоянно по экрану бегает! – посоветовала Кэт.
– Главный герой не может быть объектом. На нём слишком много смысла. У него нет собственной воли – только воля сценариста и режиссёра. У героев второго плана, вроде меня, больше свободы – среди них и нужно искать.
– Можно ещё на улице поискать своего героя, – снова не удержалась Кэт.
– Можно. Люди ищут, и от этого между ними случаются встречи. В твой дом приходят не то чтобы подходящие объекты, но зато не записанные на плёнке, а настоящие, которых можно потрогать. Ты трогаешь их, они трогают тебя. Вы прикасаетесь друг к другу, лежите рядом, идёте в душ, прощаетесь. На ночь оставаться не принято. Перед сном можно ещё раз пересмотреть любимые, заученные наизусть кадры. Чем дальше и недоступнее объект с экрана – тем лучше. Идеально, если это вообще нарисованный двухмерный персонаж.
– Лучше вообще – одномерный! – щёлкнула пальцами Кэт. – Светящаяся точка на экране. Тогда полный простор для фантазии. В этой точке ты можешь увидеть кого угодно.
– Вы хоть записываете за собой? – не выдержала Наташа.
– А чего, бред несём, да? – бесхитростно спросила Кэт.
– Бред, конечно. Но целевой аудитории понравится. Записывайте срочно и выкладывайте в сеть. Надеюсь, вы помните, что здесь вам не клуб по интересам. Что у нас там с посещаемостью нашей суперсоциальной мегатурбосеточки? Я вот проверю вечером…
– Наталья Владимировна, – проникновенно сказала Мара, – когда-то вы учились в школе. Все мы учились в школе.
– Чему-нибудь и как-нибудь, – ввернула Кэт.
– Когда вы учились в школе, – продолжала Мара, – вам хотелось не только учиться, но и жить. Но учителя не понимали этого. «Учись!» – требовали они. А вы иногда отвлекались. Вам это было нужно, необходимо, чтобы не сойти с ума от бесконечной учебы. Это было безответственно. Но так важно. Нам тоже надо отвлекаться. Мы всё ещё учимся. А вам больше нечему учиться? Вы теперь в другом лагере, в лагере учителей? Тогда вспомните себя в восьмом классе. И будьте к нам снисходительнее.
Наташа посмотрела на Мару с уважением. Вот так припечатала!
Глава тринадцатая. Чёрные футболки и эльфийский плащ
За два месяца до окончания восьмого класса по школе прополз слух – в девятый возьмут не всех. Наташа и её подруга Светка перепугались. Теперь, сидя после школы у Светки дома (её родители работали за городом и возвращались поздно), они помогали друг другу с математикой и химией, биологией и немецким, вместо того, чтобы заниматься телефонным хулиганством, разучивать движения модных танцев или просто слушать музыку на Светкином двухкассетном магнитофоне Philips.
Оказалось, что слухи несколько преувеличены. В девятый взяли всех. А вот в 9 «Э» – только особенных, подающих надежды школьников. Какие именно надежды они подавали – никто так и не понял. Разбивались нерушимые компании, разлучались влюблённые, расставались друзья. Между двумя «обычными» классами и одним «элитным» воздвиглась стена наподобие недавно разрушенной Берлинской. Светку взяли в 9 «Э». Наташу – нет.
Казалось бы – кто мешает по-прежнему встречаться после уроков, бродить по Новодевичьему скверу вокруг прудов, придумывать себе невероятное, фантастическое будущее, гадать на любовь или, забравшись на крышу, орать что есть силы хит шведской группы Ace of Base – «Happynation». Только вот у Светки как-то сразу поменялись интересы. Они с Наташей погуляли в сентябре раза три или четыре, как раньше. Но потом дожди, снег, тысяча отговорок, и вот выясняется, что «эшки» едут по обмену в Германию.
Наташа не испытывала недостатка в общении: «не элитный» класс «Б» оказался самым дружным. Но не хватало единомышленника. Игорь, парень из десятого «А», с которым Наташа «гуляла» после школы – просто потому, что положено было иметь «парня» и «гулять» с ним, – вечно говорил и думал о чём-то своём: о каких-то художниках, холстах и красках, а с девятиклассницей «гулял» только ради имиджа. А ещё для того, чтобы уверенно подтягивать главному школьному запевале, который любил переиначивать Цоевскую «Восьмиклассницу» на свой манер. «О-о-о-о, девятиклассница!» – самозабвенно голосил Игорь. Пока другие пели: «О-о-о-о, одноклассница!», или «О-о-о-о, уже красится!», или «О-о-о-о, пэтэушница!», а то и «О-о-о-о, а сколько лет – забыл спросить!»
Наташу на эти «чисто пацанские спевки», конечно же, не приглашали. Чтобы как-то выделиться и из безликой «девятиклассницы» превратиться в «ту самую Наташку, которая…», она решила выучиться танцевать верхний брейк по взятому у соседей журналу «Наука и жизнь».
Тренировалась Наташа в гостиной – там было больше места. Но её постоянно отвлекали: то телефон, то вернувшиеся с работы родители, то младшая сестра, а чаще всего – телевизор. Однажды, когда Наташа твёрдо решила не прерывать занятия, даже если на балконе высадятся инопланетяне, к матери пришла соседка, хозяйка журнала, – «посекретничать по делу». Наташа обрадовалась: сейчас взрослые «посекретничают», а потом выйдет она, очень вежливо поблагодарит за «Науку и жизнь» и, может быть, выпросит ещё парочку номеров.
– Вы понимаете, мужу выдали зарплату… – интимно шептала в коридоре соседка, – как бы вам сказать… женским бельём. Ему неудобно. А у меня больные ноги. И вот мы подумали – может быть, ваша девочка поторгует? У нас место есть в Лужниках… Мы бы заплатили.
– Наша девочка не торгует! – отрезала мать. – Она в школе учится.
Когда за соседкой закрылась дверь, Наташа отложила журнал и вышла на кухню. Сняла с полки кувшин с холодной водой, сделала несколько жадных глотков. «Не пей из кувшина – слюней напускаешь!» – кричала обычно младшая сестра Аня.
– Ма, выбирай – торговать или курить? – лениво спросила Наташа, отрываясь от кувшина.
– В каком это смысле – выбирать?
– Ну, понимаешь, у нас в классе многие курят. А мне пока неохота. Я бы лучше трусы продавала. Что думаешь?
– Узнаю, что куришь – убью!
– Не убьёшь. Я ведь так просто сказала.
Повернулась на пятках и вернулась к верхнему брейку.
В следующие выходные Наташа уже дрожала от осознания серьёзности возложенного на неё предприятия – а может быть, и от холода – в брезентовой палатке на уличном рынке, раскинувшемся возле памятника Ленину в «Лужниках». Поначалу почти не торговала: больше наблюдала за людьми, высчитывая верные стратегии. «Так нельзя!» – отмечала она, когда неопытный продавец неловкой репликой отпугивал покупателя, уже было доставшего кошелёк. «Надо так!» – запоминала она, когда в довесок к нужной вещи человеку продавали ещё три ненужных.
Через месяц соседу выдали зарплату чёрными футболками. «Были бы хоть белые, люди детям бы брали, для уроков физкультуры! А это что – мрачно, траурно», – расстроилась соседка. Наташа пожалела наивную женщину – белые футболки давно уже никто не носил, на урок физкультуры надо было приходить в спортивном костюме. Желательно импортном – хотя бы из Прибалтики.
А чёрные футболки считаются шиком. Несколько лет назад разбился Виктор Цой, с тех пор ряды «киноманов» только растут и множатся. А настоящий «киноман» – всегда в чёрном. Да и не только он.
Надо прикопать на лето пару чёрных футболок. И сестре пригодится, если она, балбеска, вылезет из своих мультиков и пупсиков и наконец повзрослеет. Конечно, самым шиком была бы чёрная футболка с рисунком или надписью, но об этом не стоило и мечтать – у родителей «нет лишних денег на такие глупости».
Футболки продавались хуже, чем женское бельё. Но Наташа не расстраивалась: ей нравилось стоять за прилавком, рассматривать людей, держать в руках деньги, работать. «Если какие чего спросят – ты Валтузову подменяешь, я в туалет отошла!» – всякий раз напутствовала соседка. Но ни разу так никто и не спросил.
Вернулись из Германии «эшки». Расхаживали по школе в «заграничном», красовались как могли. Светка внезапно вспомнила о старой дружбе – в самом деле, не хвастаться же обновками и сувенирами перед своими, которые так же, как и она, побывали в волшебном мире всего иностранного.
Они вновь сидели у Светки дома, был обычный вечер, как будто не пролегла между ними граница «элитного класса». Наташа примерила «настоящий тамошний сарафан», попробовала солёные фисташки из жестяной банки наподобие консервной, нарисовала разноцветными фломастерами с упоительно тонкими стержнями разворошенную могилку и скелета, который вылез наружу, чтобы пописать.
Светка не замолкала, рассказывала, и даже почти не хвасталась. Она жила «в семье» – летом Эльза, девочка из этой семьи, приедет к ней в гости, а пока они будут переписываться. Эльза то, Эльза сё, ах, Эльза такая, Эльза сякая. У них есть компьютер, полон холодильник шоколадок и разных соков с трубочками, собственный дом и целых два автомобиля. «Представляешь, у одной семьи – две машины! И обе – иномарки!» «Дубина, за границей все машины – иномарки!»
На прощание Эльза набила своими ненужными вещами целый рюкзак – «на подарки». Было видно, что Светке жалко расставаться с каждой мелочью, привезённой «оттуда», но она взяла себя в руки и решительно положила перед Наташей маленький FM-радиоприёмник и куклу Барби – для сестры Ани.
Достали и послушали «импортные студийные кассеты» – не обнаружили никакой разницы с теми, которые записывали сами, и даже расстроились. Потом со дна рюкзака была извлечена плоская жестяная коробочка непонятного назначения. Со словарём кое-как перевели – внутри были краски для росписи по ткани. «Нафига они мне? Я не художник», – расстроилась Светка и с тоской посмотрела на FM-радиоприёмник.
Перед уходом пообещали друг другу встречаться почаще. А потом Наташа благородно обменяла радиоприёмник на жестянку с бесполезными красками.
Десятиклассник Игорь был приглашен в дом к Ермолаевым в следующую субботу. Видно было, что он робеет и не готов к тому, что от него, вероятно, потребуется, но отказаться не посмел. И как же он был счастлив, когда оказалось, что в квартире полно народу: и родители снуют, и младшая сестра на скакалке скачет, и к отцу друг пришел, и соседи то и дело заглядывают.
Игорь представить себе не мог, что девятиклассница, которая совсем его не понимает и гуляет с ним только потому, что надо с кем-то гулять, сделает ему такой подарок. Перед ним лежало десять чёрных футболок и жестянка с заграничными красками. И образцы для срисовывания – черепа и кости, розы в колючей проволоке, ну и всё в таком духе.
– Я подумала – вдруг у тебя получится? Возьми домой, попробуй, – великодушно сказала Наташа.
У Игоря задрожали руки. На прощание он хотел чмокнуть её в щёку, но промазал и поцеловал прямо в губы. Застеснялся. А потом рассказывал на «чисто пацанской спевке», что они сидели с Наташей вдвоём в пустой квартире, целовались «и всё такое, вы понимаете». Пацаны понимали его – каждый в меру собственных познаний в этом вопросе.
Наташа ничего не просчитывала заранее: она просто увидела возможность и воспользовалась ею. За футболки с рисунками она запросила в двадцать раз больше. И их покупали! Игорь ходил торговать вместе с ней. Для охраны – так он говорил. Но на самом деле ему просто хотелось быть рядом с девушкой, которая понимает его лучше, чем кто-либо в мире. Наташа честно делила заработанные деньги на три части: соседям – поставщикам футболок, Игорю – замечательному художнику, и себе – прекрасному организатору.
Светка звонила несколько раз, даже звала на закрытую вечеринку «элитного» класса, но было не до того.
Сначала отцу, потом матери перестали платить зарплату. Футболки два месяца кормили всю семью. Наташа не понимала всей серьёзности ситуации: для неё торговля была увлекательной азартной игрой, в которой она выигрывала. Родители не вмешивались, чтобы не спугнуть фортуну.
Мужу соседки выдали ещё две зарплаты чёрными футболками, потом снова было женское бельё, потом опять футболки. И тут иссякли краски.
Торговля пошла на спад, были дни, когда вообще ничего не продавалось. Отцу снова стали платить зарплату. Игорь всё реже приходил торговать, а однажды Наташе доложили, что он теперь гуляет со Светкой.
Наступило лето. Мать ушла в неоплачиваемый отпуск и увезла сестру Аню на дачу, «на подножный корм». Отец работал без выходных – у них намечался совместный проект с турками. Сосед сменил работу – теперь ему выплачивали зарплату деньгами. Наташа устроилась торговать мороженым в зоопарке. Рядом с её тележкой целый день прыгали на батуте малыши. Батутом заведовал парень, одетый во всё заграничное. Наташа никак не могла взять в толк, зачем он, такой модный, тратит свою жизнь на детский батут, когда ему надо нестись в «кадиллаке» по шоссе, навстречу ветру.
От батутного ковбоя Наташа узнала три вещи:
1. Если человек не читал Толкина, то не о чем с ним говорить.
2. С человеком, с которым не о чем говорить, можно долго и упоительно целоваться в тихих зелёных двориках Малой Грузинской.
3. Можно одеваться во всё импортное почти даром – если знаешь, где продают одежду «на вес».
Лето кончилось, совместный проект с турками не оправдал надежд, и отец тоже ушел в неоплачиваемый отпуск. Каждый вечер в гости приходила Светка и рассказывала, как они с Эльзой вдвоём почти всё лето жили на даче у её бабушки. Оказалось, что Светка не читала Толкина. На вопрос, целовалась ли она уже, она почему-то отвечать отказалась.
Ермолаевы всей семьёй съездили за вещами, которые продавались «на вес». В огромном, продуваемом всеми ветрами ангаре за городом, на разостланных прямо на полу плащ-палатках, высились горы одежды. Как будто тут решили снять рекламу стирального порошка. «А сможет ли ваш порошок справиться с таким количеством въевшейся грязи?» Глаза разбегались от всего этого пусть поношенного, но всё же импортного великолепия. За вещами в ангар приезжали на автомобилях и даже микроавтобусах.
Наташа углядела серебристую длинную юбку, которая завязывалась вокруг талии, и кинулась на неё коршуном. С другого конца ангара на юбку ястребом налетела какая-то коренастая хиппоза. «Я первая!» – рявкнула Наташа. «Давай примерим – кому будет лучше», – доброжелательно сказала хиппоза. Наташа расстегнула куртку, задрала свитер и футболку, обмотала юбку вокруг талии. Длинновата, но если подшить – будет идеально. Она окинула соперницу придирчивым взглядом: пониже ростом, пошире – неужели ей уже сейчас непонятно, кому достанется эта чудесная вещица? «Твоя очередь», – благородно сказала Наташа. Хиппоза расправила юбку, и вдруг накинула на плечи. Запахнулась в неё. «Настоящий элфийский плащ, скажи?» – ухмыльнулась она. «Толкина любишь?» – догадалась Наташа. «Люблю. Ты тоже, что ли, любишь? Тогда давай так. Мы сейчас купим плащ вскладчину, я на игру съезжу – и отдам его тебе навсегда. Сечешь фишку? Навсегда отдам. А платим поровну. Честное лориенское, не обману! Меня Снусмумра зовут, если что – меня все знают. У тебя есть какая-нибудь бумажка? О, отлично, рви пополам, я тебе телефон запишу. И ты мне свой напиши тоже». Через два года Наташа и Снусмумра были лучшими подругами. Несмотря на то что после ролевой игры в лесах Подмосковья эльфийский плащ уже не годился ни на что.
Набитый вещами ангар воодушевил Ермолаевых-старших. Они целый вечер сидели на кухне, закрыв дверь, и о чём-то совещались. Наконец позвали Наташу. Аня выла под дверью, стучала в пол шваброй, устраивала показательную истерику, но никто не вышел, чтобы её успокоить, и вскоре она затихла сама.
– Мы решили открыть своё дело, – сказали родители. – Арендуем на рынке место, будем торговать одеждой. Но без тебя не справимся. Решай.
– Я поддержу вас! – сказала Наташа и встряхнула волосами, как благородный Атос.
Был арендован павильон на крытом вещевом рынке. Покупали одежду на вес, стирали её, прикрепляли бирки, писали цены – от руки, шариковой ручкой. Самые модные вещи забирала себе Наташа. «Эшки», сносившие за год всю привезённую «оттуда» одежду, глядели на её обновки с завистью. Светке было позволено иногда заходить «прибарахляться». Но, вместо того чтобы рыться в вещах, она садилась на краешек дивана и говорила про свою Эльзу. Гораздо интереснее было в компании Снусмумры: она понимала с полуслова, она знала, как бесплатно проникать на концерты, и рассказывала увлекательные истории о хоббитских игрищах.
Закончился учебный год. Игорь одумался и пригласил Наташу на свой выпускной. Она не пошла – ей было неинтересно, да и некогда. В школу она ходила только для того, чтобы окончить её как следует и потом поступить в институт. Всё свободное время Наташа проводила за прилавком. Иногда – на концертах.
Когда она училась на третьем курсе, Ермолаевы сняли новое помещение, в только что отстроенном торговом центре. «Вещи на вес» давно канули в небытие. Теперь у магазина была своя идея: современная, чуть сумасшедшая молодёжная одежда. У входа, по совету Снусмумры, повесили вывеску – «Всегда в продаже свежие прикиды». Некоторые заходили только для того, чтобы спросить, что такое «прикиды», и часто становились постоянными покупателями. «Свежие прикиды» – так прозвали эту точку поклонники. Впоследствии название стало официальным.
Светка уехала в Германию. Оказывается, у них с Эльзой вспыхнула любовь с первого взгляда. Но вернее всего, Эльза была олицетворением волшебной страны Заграницы, которую Светка любила с самого детства. Снусмумра собрала группу и выступала в клубах. Игоря Наташа несколько раз встречала в супермаркете у метро. Один раз он встал за ней в очереди. Разговорились. Игорь продолжал жить с родителями и работал дизайнером в агентстве «Прямой и Весёлый».
– Дизайнер? – обрадовалась Наташа. – Одежду проектируешь?
– Не. Рекламу. Знаешь, я должен сказать…
– Реклама – это не ко мне. У нас и без рекламы всё пучком.
Игорь хотел объяснить, что без рекламы сейчас никак нельзя, но тут как раз подошла Наташина очередь.
– Вот что я сказать-то хотел… – уже у выхода догнал её Игорь.
– Рада была тебя увидеть, – улыбнулась Наташа и чмокнула его в щёку. – Пока!
Так он в тот раз и не сказал ей ничего важного.
Глава четырнадцатая. Хрупкий мир и жесткий мир
Наташа ждала вечера. Ждала и боялась. Рыба либо придёт, либо не придёт. Найдёт её или не найдёт. Может быть, он снится всем девушкам подряд и заманивает их к себе в подземный будуар; может быть, у него хобби такое – соблазнять жительниц других миров. Дон Жуан межгалактического масштаба. Их разыскивает Космопол. И уже не найдёшь его, если он просто забудет о ней и перестанет сниться.
Всё ближе и ближе полночь. Наташа читала журнал, не понимая ни слова, руки дрожали. Он может появиться в любой момент. Уже не может. Уже поздно. Обычно в это время он рядом. Ну что ж, спасибо ему за интересное приключение. А теперь можно спать по-настоящему: без сновидений.
Она уснула сразу, и тут же поняла, что приключение ещё не закончилось. На голове была подаренная Рыбой шляпка, над шляпкой – крыша, сложенная из прозрачных пятиугольных плиток. Там, наверху – небо, синее-синее, с белыми прядями облаков. Наташа стояла на карнизе шириной не более метра. Она оказалась на последнем этаже четырёхэтажного крытого пассажа. Как видно, четвёртый этаж был жилой, потому что все окна отражали небо. Должно быть, здесь живёт какой-нибудь потомственный аристократ с семейством. Как бы не прибежала охрана, не арестовала за незаконное проникновение на частную территорию. Интересно, как арестовывают во сне?
Невдалеке виднелся перекинутый от карниза к карнизу тонкий прозрачный мостик. Наташа осторожно взошла на него и посмотрела вниз. На третьем этаже, за широкими стеклянными витринами, в полумраке, освещенном лишь висящими в воздухе огненными шарами, виднелись столики – значит, там ресторан. Ещё ниже, на втором этаже – лавка, в которой продаются… нет, не разобрать.
Наташа перебралась на противоположную сторону, толкнула ближайшее окно (оно бесшумно открылось внутрь), шагнула через подоконник и попала в музейную залу, увешанную зеркалами и картинами. Прошла её насквозь, очутилась на кухне с высоким прокопченным потолком и даже почувствовала запах жареной картошки. Открыла дверцу массивного буфета и вышла сквозь неё на неширокую мраморную лестницу с крутыми узкими ступенями. Перила были сделаны из простого тёмного металла, стены облицованы деревянными плашками, уложенными ёлочкой, наподобие паркета. «Чёрный ход!» – догадалась Наташа.
Читать бесплатно другие книги:
