Тринадцатая редакция. Неубедимый Лукас Ольга

— Я вас оставлю, поговорите тут друг с другом. Свыкнитесь с мыслью о скорой госпитализации. А мне надо прежде завершить одно дело.

Он прошаркал через помещение, открыл дверь в дальней стене и скрылся за ней.

Оставшиеся переглянулись: мунги, шемоборы, живые, мёртвые — все они были сейчас как крупно нахулиганившие школьники, ожидающие решения педагогического совета. Даже сёстры Гусевы, которых уже не сдерживала невидимая паутина, не предпринимали попыток разделаться со своим старым врагом, Студентом.

— Мне кажется, что кое-кто тут лишний, — прервал молчание Кастор. — Вот один лишний, а вот — второй. — Он ткнул пальцем в Даниила Юрьевича, а затем — в Трофима Парфёновича, — Зря вы вообще сюда явились, уходите.

— А разве мы не в ловушке? — удивился Денис.

— Живые — в ловушке, остальные могут убраться, когда захотят, — пояснил Эрикссон.

— Будто не доверяете мне, — продолжал Кастор. — Ну хорошо, посмотрели, убедились, что ничем помочь не можете — и отправляйтесь по делам. А я останусь. Это моя блестящая идея. Меня за неё блестяще накажут. И я буду честно отрабатывать наказание! Буду вот каждый день навещать своих маленьких подопечных мунгов. Так что кыш, кыш отсюда. Я бы и сам смылся, да интересно, чем тут всё кончится. Кстати, а как вы вообще узнали, что дело запахло жареным?

— Я вернулся в офис, — припомнил Даниил Юрьевич. — Никого на месте. Даже Константина Петровича. Я решил подумать об этом через полчаса, если ситуация не изменится, и взялся разбирать документы на своём столе. Не прошло и десяти минут, как примчался Гумир с выпученными глазами, с тряпкой какой-то на голове. Начал бессвязно что-то объяснять, схватил со стола проект договора, начертал на нём замысловатую схему и умчался к себе — воплощать идею в жизнь, вероятно. Из его монолога я понял только одно: все отправились сюда, и дела пошли не так, как предполагалось.

— Он обратился ко мне, — добавил Трофим Парфёнович. — Чтобы разобраться в ситуации, мы явились сюда. И останемся здесь до конца.

Он так произнёс это «до конца», как каменной плитой припечатал. На живых дохнуло могильным холодом.

— А меня он, натурально, за ухо сюда вытянул! — пожаловался Кастор. И показал карикатурно распухшее правое ухо. — Нет, за другое, — и показал левое, обычное.

Дальше следовало бы Эрикссону пожаловаться на обстоятельства, чтобы первой ступени стало понятно: в данной ситуации мёртвым не позавидуешь. Но тот промолчал. А потом вдруг невпопад обратился к Кастору:

— Приглядишь за моим мальчиком, чтоб его твои бабушки не зарезали?

— Непослушный ученик, загубивший команду, от которой я сам не знал, как избавиться?

Сёстры Гусевы синхронно сделали шаг вперёд. Казалось, они были готовы и на Кастора с ножами кинуться. Тот остановил их взглядом и виновато пояснил:

— Бывает такое, со всеми. У каждого врача есть своё кладбище — слышали такую поговорку? У меня тоже своё есть. Знаете, как-то увлёкся, запустил дело. Команда-то моя, бывшая. Можно доверять, как себе. Забыл, что все, кому можно было доверять, как себе, уже давно на повышение ушли, задолго да меня. А я доверял, доверял безоговорочно, не проверял, не вмешивался. Народ давно сменился и как будто выродился. Только Бойцы — гордость моя, ну так вами я занимался, не пустил дело на самотёк.

— Ты поняла что-нибудь? — спросила Марина.

— Мы его гордость. А остальные выродились. Или что-то вроде, — ответила Галина.

— Нехорошо так о мёртвых! — одёрнула её сестра.

— Вам — нехорошо. А мне — нормально. — возразил Кастор, — Вы бы дослушали прежде. Словом, вышло так, что в большом городе, да каком городе — у меня совершенно посредственная команда. Я уже собирался её распустить: всех по разным городам, а тут с нуля организовать мунговскую ячейку. Но пока я собирался, искал для всех места, пришли шемоборы и решили проблему. И Бойцов моих любимых не тронули.

— Не стоит благодарности, — раскланялся Дмитрий Олегович. — Вы обращайтесь. Если где-то ещё есть никудышные мунги, я помогу переправить их на ваше личное кладбище.

Сёстры Гусевы неуловимо вооружились. Только что стояли, разинув рты, и вот уже у каждой в руках поблескивает что-то острое и опасное.

— Побережешь мальчика? — снова спросил у Кастора Эрикссон. — Мне срочно нужно удалиться. У меня нет своего кладбища. Но, кажется, моя первая, послушная ученица собирается прямо сейчас нарушить шемоборские правила.

Кастор был уже рядом с «мальчиком», гладил его по голове, как маленького. Приняв это за положительный ответ, Эрикссон исчез.

— Шемобору приспичило! — прокомментировал Лёва.

— Сейчас и второго приспичим! — пообещала Галина. Но Кастор загородил собой Дмитрия Олеговича, невозмутимо пересчитывавшего корешки на ближайшем стеллаже, и заявил:

— Кыш на место! Это моя игрушечка! Я буду в неё булавочки втыкать!

— Как хорошо, что Маша не видит всего этого, — тихо сказал Константин Петрович.

Букинист открыл дверь в свою каморку. Надо бы сперва отпустить милую девушку, которая взялась навести порядок в его берлоге. Хоть она и из этой бесчестной компании, но ей он не хочет причинять никакого вреда. Да и свидетелем ей быть не нужно.

Маша продолжала мыть посуду. Оттирала металлической мочалкой дно закоптившейся сковородки. Рядом стояли три стопки чистых тарелок и чашек, высилась башня из кастрюль.

— Хватит, милая, хватит! — даже растерялся старик. Он не ожидал, что запачкал так много. Ему даже стало неловко — запер постороннего человека у себя в клозете, среди немытой посуды, как будто в заложники взял.

— Я очень плохая хозяйка, — потупившись, произнесла Маша. — Поверьте, я старалась, мне хотелось вам помочь, но, видно, такая уж я… непрокая.

Мамино словечко!

Букинист по-настоящему растерялся. Пришла добрая, славная такая девочка. Помогла старику, от которого всем чего-то надо. Не просит ничего взамен. И вдобавок извиняется! Ну почему, почему есть вещи, недоступные и могущественным духам? Даже он не может поверить в Машу вместо неё самой. И никто не может.

— Если ты не веришь в себя, никто со стороны не придёт, чтобы в тебя поверить, — строго сказал хозяин, — Напротив, им, тем, кто со стороны, выгодно, чтобы ты в себя не верила. Им не надо отталкивать тебя локтями от счастья, благ и удовольствий, которые, как им кажется, выделены всем обитателям этого мира в ограниченном количестве, — ты сама себя оттолкнула. Ты даже не встала в хвосте очереди, ты отошла в сторону. Нескончаемый пир, вечная раздача даров как будто происходят не рядом с тобой, а за толстым стеклом, сквозь которое ты всё видишь, но не смеешь пройти. Одолеть это стекло поможет только вера в себя. Тебя воспитали так, чтобы ты думала о себе «Я пустое место»? Тебя неправильно воспитали. А это значит — воспитывай себя сама. Тебе говорили — "неприлично быть слишком самоуверенной"? Ты — никогда не станешь такой. Неприлично совсем не верить в себя. Даже не так — преступно совсем в себя не верить. Ты — преступница. Ты преступаешь против себя. Зачем? Ведь ты даже не извлекаешь из этого выгоды.

Эти слова могли бы убить Машу, пронзить, как молния, но тон, которым они были сказаны, всё менял. Это был не яд, а противоядие. Это было разрешение поверить в себя, разрешение, которого она ждала так долго и которое получила теперь из самых надёжных рук.

— Пове-ерить. — протянула она, — Вот было бы хорошо. Но самоуверенные люди выглядят со стороны очень глупо!

— Все люди выглядят со стороны глупо. Но одни радуются жизни, а другие едят себя поедом. Угадай, кто из них умнее? А?

— Я знаю, знаю, что я глу… — быстро закивала Маша.

Букинист крякнул с досады. Экая неубедимая попалась! Он попытался зайти с другой стороны:

— Представь, что ты идёшь по улице. И у тебя, как и у всех людей, есть проблемы. Но ты же не вываливаешь на голову первому встречному все свои неприятности? Это нелепо и неприлично. Спокойный и уверенный вид при скверных картах — норма поведения.

— То есть я нарушаю приличия, если… — Маша схватилась за голову. Мало того что она не верит в себя! Мало того что она глупая! Так вдобавок она ещё и ведёт себя неприлично! Как можно быть настолько никчёмной?

— Есть такое полезное изобретение века сегодняшнего, — продолжал букинист, — Называется «смайлик». Веди себя так, словно веришь в себя. Но всегда представляй, что после каждой фразы рисуешь смайлик. Так ты будешь помнить, что всё это — просто игра. Ты не превращаешься в высокомерную гранд-даму. Ты убедительно изображаешь её перед малознакомыми людьми и теми, кто делит людей на две категории: либо я его, либо он меня. Но при этом ты знаешь, что не выглядишь глупо. Ведь ты же нарисовала смайлик — и первая над собой посмеялась.

— А друзья… Костя?

— В кругу тех, кому можно доверять, ты по-прежнему — ты. Без всяких смайликов и фиг в кармане. Быть нежным и искренним — великая драгоценность. Но эту драгоценность надо беречь от дурных глаз. Ты же не будешь гулять по тёмным переулкам в колье из бриллиантов?

— Не буду, — засмеялась Маша. — Ну, я продолжу?

И повернулась к раковине.

— Нет, всё, не надо больше.

— Плохо помыла, да? Я переделаю! — пообещала Маша. — Просто не привыкла к такому средству, и посуда давно копилась, всё засохло…

— Плохо? Смеёшься! Отлично, превосходно! Ну-ка, теперь нарисуй мысленно смайлик и переведи эту фразу на язык уверенного человека.

Маша задумалась ненадолго, потом сказала:

— Посуда долго стояла грязная, всё засохло. Неплохо было бы замочить её в горячей воде хоть на полчаса. И ваше средство не очень подходит. Я узнаю у знакомого специалиста, у Космомакса, что тут поможет, и всё перемою… Смайлик.

— Вот! Молодец. Видишь, какая польза нарисовалась? Узнай, узнай для меня средство от Федориного горя! А то, чувствую, скоро от меня посуда убегать начнёт.

Грязная вилка, лежавшая на самом краю, звякнула о кафельный пол.

— «Чувствую» я сказал. А не «верю»! — сурово поглядел на неё букинист и продолжал, обращаясь к Маше, — Я бы тебя расцеловал за то, что ты сделала, но это так себе награда. Я… желание вот тебе исполню, хочешь?

— Нет! — быстро сказала Маша. — Я ничего подписывать не стану.

— Живая человеческая душа, — улыбнулся старик. — Почему всё живое в этом мире так редко верит в себя? Ничего подписывать не надо. Я дарю тебе одно желание. Только тебе, тебе одной, и желание — только одно. Ты скажешь — я в это поверю. Обещаю поверить ради тебя в любую невозможную вещь. Только не наглей. Да ты и не станешь. Тебе надо, тебе очень надо, я вижу. Сразу будет легче.

— Это как психотерапия? — встрепенулась Маша. Отмывая кастрюли и ложки, она как раз думала о том, чтобы тайно записаться к психотерапевту. Но можно ли мунгам посещать их? И не нарвётся ли она на очередного «прекрасного вампира»? Много вопросов скопилось.

— Да, да, как терапия. Сядь, подумай. Можешь даже записать. Я пока посуду расставлю.

Маша взяла протянутые ей бумагу и карандаш, положила их прямо на кафельную стенку. Задумалась. В голове было пусто, как на экзамене в первые мгновения после того, как ты сел на своё место с билетом в руках. Букинист шаркал туда-сюда с тарелками, мисками и ложками.

— Только не смей просить за других, — предупредил он. — Проси для себя. Я тебе просто приказываю.

Это меняло дело: она ведь уже подумала, что для себя лично просить стыдно, надо подумать о маме, о Косте, о ребятах с работы, наконец. Но раз дедушка приказывает…

Маше не надо было долго размышлять над желанием — она хотела работать среди старых книг, как здешний хозяин.

Только… За исполнение желаний надо платить. Она подумала, какую цену не готова заплатить за исполнение этого желания. И тоже стала записывать: «Чтобы команда без меня обошлась. Никто не обиделся и мы остались друзьями. Чтобы Костя остался со мной. Чтобы команда не распалась и ни с кем ничего плохого не случилось. И можно было приходить к ним после работы и сидеть в приёмной, как сейчас. Чтобы…»

Машу не зря хотели определить в отдел к Гусевым: она была аккуратной, ничего не забывала, всё записывала по порядку. А поработав с мунгами, поняла, как важно чётко сформулировать своё желание.

— Я вижу, ты вошла во вкус, — улыбнулся букинист, принимая из Машиных рук листок с желанием. — Так-так, посмотрим.

Маша следила за выражением его лица. Он улыбнулся ещё шире, прочитав первые строчки. Потом нахмурился. Сдвинул брови. Прикусил нижнюю губу.

— Я слишком много хочу? — быстро подсказала ему выход Маша.

«Да! Слишком!» — захотелось ответить старику. Но он не мог позволить, чтобы милая девушка снова вернулась в недоверие к себе и своим силам. Она ему правда понравилась! И взять её в лавку продавцом было бы очень недурно. Да он бы сам сочинил именно такую помощницу, если бы не встретил Машу. Но для этого придётся пощадить её никчемных дружков мунгов.

— Хорошо, — после тяжелого раздумья сказал хозяин. — Верю.

Маша огляделась по сторонам. Ничего не произошло. Может быть, она думала, что букинист, как фея, взмахнёт волшебной палочкой и изменит мир вокруг?

— С завтрашнего дня будешь работать здесь, у меня, — распорядился старик, снимая с гвоздя связку ключей. — Вот запасной комплект. Если меня не будет — откроешь дверь. Это — ключ от входной двери. Вот этим откроешь стеклянную витрину слева, придут люди за энциклопедией. Ну и решай по обстоятельствам. Я — не Синяя борода какая-нибудь, разрешаю тебе везде ходить, подбирать ключи ко всем дверям. Средство от Федориного горя только не забудь.

— Работать — здесь? — Маша указала на стопку оставшейся грязной посуды. Да, недоформулировала она желание. И попалась. Мать, конечно, скажет: «С высшим образованием — нанялась в прислуги!» Но мыть посуду в букинистической лавке — это всё-таки…

— Встанешь за прилавок. Старый я очень. Что случится — подменить некому.

— Да вы совсем не старый… — начала было Маша и замолчала. Паззл сложился. От затылка по всему телу распространялось приятное, ленивое тепло. Не хотелось спорить, возражать, оправдываться. Теперь она будет на своём месте.

— Жду тебя завтра. Первые две недели поработать придётся без выходных. Справишься?

— Конечно, справлюсь! — с жаром воскликнула Маша, позабыв даже мысленно нарисовать смайлик.

— Верю, что справишься. Это такая форма речи. А теперь — распрощаемся. Я тебя провожу тайной тропой. Должна же ты и про неё знать.

Они наконец-то вышли из закутка, служившего букинисту и туалетом, и ванной, и мойкой. Прошли сквозь жилую комнату. В стене, на уровне пояса, обнаружилась дверь, очень похожая на дверь стенного шкафа.

— Мой тайный лаз, — пояснил старик. — Работает только на выход. Однажды мне понадобилось сбежать от незваных гостей, очень опасных. Ночью было дело. Пришли эти гости и решили прежде, чем заведение обнести, вынести меня вперёд ногами. Ты не вздрагивай, теперь у меня под столом кнопка тревоги. Нажимаешь — через пять минут приезжают орлы из ЧОП. А тогда не было у меня такой кнопки, и я поверил — ну есть же ещё какой-то выход отсюда! Надо было, конечно, подумать — «какой-то вход и выход», но мне было не до того. Очень спастись хотелось, спастись и вызвать поскорее милицию, чтобы бандитов повязали. Поверил я в дверь, увидел её тут же. Дверь ведёт в закрытый двор. Выходишь, подходишь к воротам. Нажимаешь кнопку в стене — калитка открывается. А снаружи обратно уже не попасть, нужна магнитная карта. Но выйти может любой желающий. Раз — и ты уже на Малой Морской. До метро «Адмиралтейская» рукой подать. Её я, кстати, тоже поверил. Однажды зимой, в конце года, проснулся и вспомнил, что мне куда-то ехать, что-то заверять. Какие-то никому не нужные хлопоты и документы. Ну там, положим, пара минут от метро, книгу с собой — и день прожит не зря. Но идти пешком до канала Грибоедова, который наверняка закрыт, то есть — до самого Гостиного Двора? И тут, натурально, я понимаю, что на моей улице есть метро. Вчера не было — а сегодня есть. Выйдешь — убедишься сама.

Букинист придвинул к стене табуретку с тремя ступеньками, поднялся, открыл дверь. Напомнил, чтобы завтра — без опозданий. И не удержался, чмокнул Машу в щёчку.

Она вышла во двор. Дверь за спиной закрылась — как будто её и не было. Но в кармане была целая связка ключей. Приятное тепло окутало уже всё тело.

Маша набрала номер Кости — телефон оказался вне зоны действия. «Наверное, на складе, пересчитывает книги», — подумала она. Со всеми этими чудесными хлопотами она напрочь забыла о том, что привело её в лавку. Набрала sms, стёрла. Нет, такое надо сказать лично. И отметить!

Она дошла до станции метро «Адмиралтейская» и решила: «Поеду в «Фею-кофею»! Давно там не была, а маме тоже полезно узнать о переменах в моей жизни. Она, конечно, начнёт ворчать: «Всё у тебя не как у людей!» А я отвечу на это: «Пусть люди, у которых не так, завидуют мне!» А Косте буду время от времени перезванивать. Не поселился же он на складе?»

— …и тогда, раскрыв миру все тайные страстишки Вильяма нашего Шекспира… — взмахнул рукой Ермолай Телегин. И вдруг замер в нерешительности. — А что — тогда? Бред и ещё раз бред. Что-то на меня нашло, девушки. Фу, стыдобища. Забудьте, что я вам тут наговорил.

Алиса и Анна-Лиза кивнули.

— Приятно было познакомиться, но мне пора. Работать надо! — продолжал разоблачитель тайных страстишек. — Я вообще газетами торгую. Сидишь, бывало, читаешь свой товар и думаешь: да я тоже так писать могу, эка премудрость! Но как посмотришь на жизнь бедных журналистов — не-а, я лучше буду на свежем воздухе сидеть, от сих до сих. А потом — свободное время, и голова ничем не забита! Как раз хватит на то, чтобы с нуля испанский выучить. Страсть как хочется съездить в Бразилию, на родину великого футбола!

— Тогда учите португальский, — посоветовала Алиса. — Не прогадаете.

— И до португальского доберусь! — пообещал Телегин. — Счастливо, куколки!

Он удалился уверенной походкой человека, ненадолго потерявшего, но потом вновь нашедшего смысл своей жизни.

— Так кончаются желания, которым мы не хотим исполнения! — сказала ему вслед Анна-Лиза.

— Никакой разницы не вижу, — заметила Алиса, — исполнить желание или пережечь его. И тот был рад, и этот. Как будто проснулся. Абсолютно одинаковая реакция, по крайней мере, с виду.

— С виду — одинаково. А по факту — против правил, — раздался у неё за спиной незнакомый голос.

Алиса поспешно выставила защиту, но из-за этой поспешности, накрыла колпаком не себя и Анну-Лизу, а столик и ноутбук.

— Бесполезно, — остановил её незнакомец. — От меня не спрячешься. Позвольте представиться — Ингвар Эрикссон.

— Ага, — сказала Алиса вместо того, чтобы в ответ назвать своё имя. Почему-то она решила, что перед ней стоит создатель «Икеи». И неожиданно растерялась. Вот он — человек, занятый своим делом. И как отлично сохранился, несмотря на то, что лет ему должно быть немало.

— Ты всё-таки нарушила правила, — обратился Эрикссон к Анне-Лизе. — Пережгла желание, которое легко могла исполнить. Вот если бы он отказался подписать договор, а рядом кружили мунги — дело другое. А здесь у тебя какой резон?

— Мне оно показалось невкусным. Гюго Дюма в опасности.

— Разве профессионал скажет такое? — возмутился учитель. — Нравится тебе желание или нет — ты должна сделать всё, чтобы перехватить его и подписать договор! Без рассуждений! Ты исполнитель, а не стратег! Даже новичку подобное не сойдёт с рук.

Анна-Лиза стояла рядом с невидимым столиком, вытянув руки по швам, опустив голову.

— Дело в том… — поспешила ей на помощь Алиса. Теперь-то до неё дошло, что никакой это не создатель «Икеи», а шемоборский начальник высокого ранга. Но Эрикссон её словно не замечал и продолжал пропесочивать Анну-Лизу:

— Ты, такая разумная, такая правильная во всём, что касается работы! Не то что наш непутёвый младшенький! И вдруг — нарушаешь правила! Без всякой выгоды для себя или дела. Пустая трата сил, распыление желания, исполнимого на раз-два-три. Как ты объяснишь свой проступок?

— Я очень бестолковая! — Алиса вновь попыталась привлечь к себе внимание.

— Это видно, — удостоил её тяжелого взгляда Эрикссон. — Иначе бы не вмешался в чужой разговор.

Вот номер! Обычно мужчины говорили ей: «Да ладно! Такая хорошенькая не может быть бестолковой. Давай я всё тебе объясню!»

— Совершенно не вникаю, когда мне что-то растолковывают, — продолжала Алиса. Надо было взять на себя хоть половину вины — ведь извести желание Телегина они решили вместе. — Чтобы я хоть что-то поняла — учителю приходится показать на примере. И вот как раз мы проходили тему — как пережечь желание, чтобы оно не досталось конкурентам.

— Мне-то хоть не ври, — отмахнулся Эрикссон.

— Значит, я буду отвечать за самовольство? — спросила Анна-Лиза.

Алиса съёжилась: кажется, она опасную профессию выбрала. Может, как говорит её наставница, пришла пора «бежать, стрекоча»?

— Ты никуда не беги, — остановил её Эрикссон. — А ты не будешь отвечать. Спишем это на усталость. Я подам рапорт о том, что разрешил тебе с этим желанием разделаться — и замнём дело. Вторая ступень не умеет врать, нет потребности. Мне поверят. Видно, я в самом деле ещё слишком от мира сего.

— Вы тоже — безумец до нарушения правил? — обрадовалась Анна-Лиза. Значит, она похожа на учителя даже в том, чему он её не учил!

— Правила не стоит нарушать целенаправленно. Но в некоторых случаях имеет смысл их просто не замечать.

— Вот я то же самое своим родителям говорила, когда они в тринадцать лет тащили меня к подростковому психологу! — припомнила Алиса. — Что я не специально нарушаю правила приличия всякие. Мне просто наплевать на них.

— Зря они тебя к этому психологу не отвели. Может, научилась бы хоть старших не перебивать, — покачал головой Эрикссон и вновь вернулся к своей ученице: — Ты такой превосходный работник. И на что тратишь себя? На кого? Из тебя-то уж точно не получится подросткового психолога для переростков. А сколько всего ты успела бы сделать за это время!

Анна-Лиза аж зубами скрипнула: в самом деле, не раз и не два мимо проносились непростые носители и интересные желания, с которыми можно было поработать. Но ей нельзя было отвлекаться. У неё была, разорви её медведь, ученица!

— Я же не знала, что ей звёзд с неба не хватает.

— Так оставь её, — посоветовал Эрикссон. — Иди и работай! Я разрешаю. Как и прежде — одна и свободна!

Анна-Лиза провела по горлу ребром ладони, указала большим пальцем на Алису и вопросительно взглянула на Эрикссона — мол, а её прикончим, да?

— Твоего ученика буду дальше воспитывать я! — успокоил тот.

— можно так? Ученика ведь должен живой шемобор учить. Чтоб потом его в ад не упихали.

Эрикссон улыбнулся такой простодушной трактовке.

— Почему бы и мёртвому не попробовать? Это не запрещено. Просто никто раньше этого не делал. Вот если бы у меня при жизни не было учеников и я попытался сейчас перехватить у тебя готового — да, было бы скверно. И не получил бы я посмертного избавления всё равно. А так — двоих я уже выучил. Сколько шишек с вами набил! С третьим будет проще, надеюсь.

— С третьей! — поправила Алиса.

— Так ты девчонка тоже? Ну, бывает, — пожал плечами Эрикссон и потянулся за сигаретами, которых, конечно, при себе у него не было.

Теперь Алиса была готова идти за этим дядькой в огонь и в воду. Вот это мужик! Настоящий шемоборище, прожжённый тип! Не только не повёлся на её эффектную внешность, но ещё и пожалел её за то, что она, не парень. Значит, не будет поблажек, не будет неловкостей, не будет флирта. Только учёба настоящему интересному трудному ремеслу, тому самому, ради которого она появилась на свет.

— Мне вообще неинтересны женщины. С тех пор, как я мёртвый, — пояснил Эрикссон. — Так что не надо строить глазки — это глупо и пошло. Я и при жизни был однолюб.

Когда-то, очень давно, едва закончив шемоборское обучение, он встретил единственную любовь своей жизни. «Ещё успеется, ещё сотня таких у тебя будет!» — заверил его учитель. И посоветовал уехать в другой конец страны, чтобы не было искушения бросить всё и жить лёгкой жизнью обычного человека.

Таких, как та девушка, Эрикссон больше не встречал. Конечно, он не из железа был сделан и время от времени позволял себе лёгкий необязательный романчик. И когда в его доме жила Анна-Лиза — чувствовал определённую неловкость. Но уже легко мог контролировать себя — стоило вспомнить, как он уезжал от той, самой первой.

Гнать, гнать от себя эти воспоминания. Может быть, неслучившаяся любовь привязывает его к миру живых? Фу, как стыдно! Только бы не догадался никто.

Стыд, секретики — откуда такое у мёртвого шемобора? Того и гляди — оживёт, и уж тогда ни о какой учёбе не будет и речи: девица эта ведёт себя, словно красотка-сердцеедка, должно быть, такая она и есть.

— Ну, чего стоишь? — сварливо спросил он у Анны-Лизы. — Езжай, работай.

Старшую и любимую ученицу что-то удерживало. Вроде бы всё решилось удачно. Она ещё раз посмотрела на учителя, на Алису. Представила, как прыгнет сейчас в джип и поедет вперёд, вперёд и вперёд, с той скоростью, к которой привыкла, и не будет останавливаться и объяснять неловкими фразами каждое своё действие.

— Так, стоп, — вдруг дошло до неё. — А чей она считается как бы ученик?

— Как бы твой, конечно, — легко сказал Эрикссон, — Кто ученика завербовал, тот и учитель. Не знала? Есть и такое правило. Так что можешь рисковать жизнью — последователя ты на Земле, считай, уже оставила. А мне, ничего не поделаешь, придётся повозиться. Я тут кое-что нарушил и должен понести наказание: продолжать работать с живыми. Но никто не запрещает мне самостоятельно выбрать того живого, с которым я буду работать. Попробую вырастить из неё нечто среднее между тобой и нашим непослушным гением.

— Говорите, что делать. Я готова! — снова напомнила о себе Алиса.

— Для начала сними защиту с ноутбука, — ухмыльнулся учитель.

Защита была торжественно убрана. Ноутбук отправился в сумку.

Анна-Лиза не трогалась с места. Вот так всегда: стоит ей встретить учителя, как он поглядит на неё, похвалит, что-то подскажет. Потом убедится, что она без него справляется, и займётся каким-нибудь недотёпой. Который не ценит, не понимает своего везения.

— Что, не хочешь сразу вот так расставаться? — почувствовал её нерешительность Эрикссон. — Тогда подвези нас куда-нибудь на своём зверском скакуне.

— «Хищной хохломе»! — хором поправили Алиса и Анна-Лиза.

Разлука неизбежна, но она откладывается. Все трое двинулись к выходу из вокзала. Тем более, что на табло высветилось время прибытия очередного поезда. Вот сейчас он приедет, всё заполонят пассажиры и ринутся, обгоняя друг друга, ловить такси.

— Считай, что обучение началось. Вернее, продолжается. Только лектор другой, — наконец-то снизошел до Алисы Эрикссон. — Можешь пока задавать вопросы. Тебе ведь многое непонятно?

— Не то, чтобы очень многое! — уязвлённо ответила Алиса. — Давайте для начала поговорим о правилах. Должна же я знать, что мне следует игнорировать!

Эрикссон и Анна-Лиза молча переглянулись:. «Кажется, она всё-таки думает, что "игнорировать" и "нарушать" — это одно и то же», — читалось в их взглядах.

— Значит, шемобор не может иметь семьи? — не замечая этого, продолжала Алиса, — У меня есть семья: родители и брат. Я сразу, как стала шемобором, написала им, что живу в глухой деревне, изучаю древние языки и развожу кроликов. Меня пока не трогают. Если надо, я напишу им, что умерла.

— Не нужно. Успеется. Когда умрёшь, тогда напишешь, — заверил её Эрикссон. — И вообще, откуда ты взяла, что шемобор не может иметь семьи? Может. И чтобы с прошлым порывать — нет такого правила. Просто обычно шемоборы сами отдаляются от родни: то, что знаешь ты, и то, чего не знают они, разделяет вас как железобетонная стена. Семьи не иметь, надо же, какая глупость. Да некоторые шемоборы заводят по несколько семей. Как у моряка — в каждом порту. Конечно, на пороге дома, в котором ты часто бываешь, тебя могут подкараулить. Это опасно. Очень не рекомендуется. Но не запрещено. Тебя предупредили — дальше решай сам. Главное — не отказываться от призвания ради какой-нибудь из своих семей, а так…

— Но вы же меня так учили! Я помню это правило! — закричала Анна-Лиза. — Нельзя семью, нужно свободное одиночество!

— Я солгал. — после секундного колебания сознался учитель, — Для твоей же пользы. Я сам придумал это правило, для себя. Когда вынужден был выбирать между любовью и делом. Я не мог ограничить себя тремя встречами в месяц, как другие шемоборы, я хотел быть рядом с нею каждую минуту жизни. И тогда решил — всё или ничего. Кинул монетку. Выпало дело. Я до сих пор не уверен, что выбрал правильно. Теперь-то мне понятно, кто вертел монетку. И я пообещал себе: когда у меня появятся ученики, им не придётся так терзаться. Я скажу им сразу, что отношения невозможны. Нельзя — это проще, чем мучительный выбор. Наверное, я ошибся.

— А если вы опять обманываете, как невторая ступень? — тихо спросила Анна-Лиза.

— Поразительным образом устроены люди. Пока ты врёшь им в глаза, они верят тебе на слово. Стоит стать с ними честным и признаться в прежней лжи — и доверие пропадает.

— Значит, нет такого правила? — ухмыльнулась Анна-Лиза и подбросила две монетки. Потом, не глядя, опустила их в кошелёк. — Всё или ничего мне не надо. Я возьму всё и всё!

Пассажиры прибывшего поезда всё-таки догнали их, разлучили, запутали — даже попрощаться не дали. Эрикссон и Алиса оказались на улице, Анна-Лиза непостижимым образом обнаружила себя на платформе. Но уже ничто не могло её сбить. «Всё и всё, — весело повторяла она, шагая к парковке. — И то, и то. А не одно в пожертвование другому!»

Проводив Машу, букинист тщательно запер тайную дверь и поспешил вернуться к нелюбимым гостям. «С них ведь станется как-нибудь напоследок набедокурить», — запоздало подумал он. Открыл дверцу, отделявшую его апартаменты от магазина. Прислушался.

— И ещё разок, на бис! — лихо выкрикивала одна из старух. — Три-четыре! Я не вижу ваших рук!

— А-а-а! — отозвалась молодёжь.

— Так-то лучше! — одобрила старуха и заголосила: — Как на Ладожском вокзале …

Это было ужасно. Букинист сразу поверил в то, что он в одно мгновение способен преодолеть расстояние от двери до прилавка.

— Молчать! Что ещё! За! Какофония! — выкрикнул он и вперил свирепый взгляд в сестёр Гусевых.

— Решили, как на «Титанике», — ничуть не испугавшись этого взгляда, пояснила Марина, — Уходить на дно под музыку. А поскольку оркестра нет, пришлось нам отдуваться.

— На дно отменяется, — ответствовал старик. — Вместо «Титаника» будет «Летучий голландец».

— Отлично! Давно мечтала улётно курнуть в Амстердаме! — потёрла руки Галина.

— Я слыхал, что под старость люди иногда впадают в детство. Но чтобы в отрочество… — покачал головой хозяин. Больше ему было нечего сказать. Он вернулся за прилавок и стал наводить порядок: медленно, тщательно протёр столешницу, расставил по местам книги.

— Интересно, он нас всех одним шкафом придавит или каждому индивидуальный подберёт? — тихо спросил Шурик.

— Я бы хотел, чтоб на меня стеллаж с фантастикой упал, — так же тихо ответил Виталик. — А вы, народ?

— А мне вон тот нравится, — Лёва указал на этажерку с тонкими книгами в мягкой обложке. — А ты, Костя?

— Я бы предпочёл сейф, — Константин Петрович оставался верен себе.

— А я хочу домой, — сказала Наташа.

Букинист не обращал внимания на эту болтовню. Наведя идеальный порядок, он театрально откашлялся и сообщил всем заинтересованным лицам, что произошло некое событие. Это событие повлияло на его планы, но ситуацию только усложнило. Кто знает, сколько времени уйдёт на то, чтобы разрешить этот парадокс. Поэтому радушный хозяин сейчас закроет лавку, а гостям предлагает переместиться в его каморку. Там хоть присесть можно.

— На электрический стул, — закончил мысль Дмитрий Олегович.

— Прищемил бы тебя шкафом, но неохота разбрасываться по мелочам, — беззлобно сказал ему букинист.

— А и не утруждайтесь, дяденька! — выскочили вперёд сёстры Гусевы. — Прищемить эту гадлу мы и сами могём!

«Дяденька» как будто всерьёз задумался над их предложением. Сверился с листком, на котором было записано Машино желание. Покачал головой.

— Нет, не получится. Придётся и для него что-то придумать.

— Так мы пойдём? — осторожно спросила Наташа. — Раз щемить вы нас не будете…

— Куда пойдёте? Вам уже нельзя уйти. За мной, и не отставайте.

Нестройной колонной, на негнущихся ногах гости-пленники последовали за хозяином на жилую половину. Вторая ступень, казалось, полностью очеловечилась: даже Кастор перестал ухмыляться, даже Трофим Парфёнович шагал, ссутулившись, втянув голову в плечи.

Открылась дверца, закрылась дверца. Замерли стрелки часов. Всё вокруг словно погрузилось в сон, из которого можно было проснуться разве что в другой сон — но не в реальность.

Горел в печке огонь, и букинист размеренно кидал в него обрывки газет и рекламных объявлений. Он уже не был грозным, властным, страшным. Просто старик, больной старик. Но если присмотреться повнимательнее, да, если взглянуть на стопку бумаг в его руках, можно было заметить, что она не иссякает. Как будто хозяин жестом опытного шулера в последний момент спасал листок от огня и подкладывал его вниз, под остальные листы, чтобы через какое-то время снова достать и снова в последний момент выхватить из пекла. Он перебирал ненужные бумаги, как чётки.

Только что-то всё же сгорало в печке — огонь сыто потрескивал, мгновенно съёживались и чернели обугленные листы. Жутковато было думать об этом.

Букинист установил вокруг «безвременье» — создал в своей каморке небольшое ответвление от основного временного потока, так, чтобы за пределами помещения не прошло и секунды, а внутри могли свободно сменять друг друга годы, века, тысячелетия. Пока решение задачи не будет найдено.

Свободный дух позаботился о том, чтобы все остались живы, Маша — о том, чтобы никто не пострадал и команда не распалась. Но быть просто мунгами и просто шемобором они уже не могли, и не только потому, что узнали друг друга в лицо. Они увидели и услышали нечто такое, что невозможно видеть и знать существу, стоящему на первой ступени. Но всем им была гарантирована жизнь. И вот теперь они сидели в каморке букиниста: кто на полу, кто на диване, кто на связке с книгами. Лёва ловко вспрыгнул на порог перед тайной дверью, вообразив, что это окно, наглухо закрытое ставнями. Кастор змеёй обвился вокруг торшера, сообщив, что ему так удобнее думать. Даниил Юрьевич и Трофим Парфёнович прислонились к стене по обе стороны от входа, как уснувшие на посту часовые, и время от времени словно просыпались, глядели друг на друга — и снова погружались в сон. Видимо, безмолвно обсуждали очередной выход из ситуации — и отвергали его.

В головах мунгов и шемобора было пусто, метались испуганными птицами не соответствующие ситуации фразы, обрывки песен, воспоминания о незначительных событиях.

Тревожное безмолвие и бездействие сохранялось долгое время. Наконец хозяин поднялся с места, отошел к книжному шкафу и снял с полки потрёпанную книгу, на обложке которой значилось: «Справочник медицинской сестры». Открыл его наугад, перелистнул пару страниц, поморщился. Поставил книгу на место.

— Вы, значит, в целости будете пребывать. Ну и мне тогда никаких ударов не надо — решил он — я буду жить, помня о своих возможностях. Не подпущу к ним никого. И ненароком не поверю в то, во что верить не следует.

— Трудно придётся, — заметил Трофим Парфёнович.

— Зато весело! — жизнерадостно ответил старик.

Огонь продолжал пожирать листы бумаги, хотя никто его уже не подкармливал.

— Да кто же вы такой? — не выдержал Шурик. — Может быть, мы просто должны догадаться, с кем имеем дело? Назвать ваше имя? Так подскажите!

— Я — никто. — каким-то потусторонним голосом ответил букинист. — Обычное, несовершенное существо третьей ступени. И вы такими станете… однажды. Я забыл все свои умения, для того чтобы ещё раз побыть человеком. Но из-за вашего наглого вмешательства в мою неприметную, тихую жизнь — снова всё вспомнил. И теперь сдерживаю себя, как могу, чтобы не натворить необратимого.

— Вы — сдерживаетесь? — с сомнением спросил Лёва.

— Сдерживаюсь. На это, к счастью, уходят почти все мои силы. Вы и представить себе не можете, что бы сделалось с этим городом, если бы существо третьей ступени, облаченное в человеческую шкуру, нашпиговавшее себе голову людскими привычками, условностями и комплексами, развернулось в полную мощь.

— Я думал, вы умеете только материализовать то, во что поверите, — тихо сказал Денис.

— У него богатое воображение, — заметил Кастор. — Одного этого вполне достаточно для того, чтобы уничтожить несколько миров.

— Дедушка букинист! — подал голос Виталик. — Если у вас такое богатое воображение, может быть, вы вообразите, что у нас тут всё закончилось хорошо, а? И мы разойдёмся по домам, а вы пойдёте к книжкам своим обратно?

— Я и так вообразил для вас больше, чем вы заслуживаете, — зыркнул на него хозяин — Вы живёте в мире. А у мира есть правила. Глупо разрушать весь мир, только для того, чтобы преступить одно малюсенькое правило, вы не находите? Первая ступень не может знать то, что теперь знаете вы. А единым махом перевести вас всех на вторую решительно невозможно — ведь я поверил, что всё разрешится бескровно.

— А почему бы не оставить всё как есть? — спросил Константин Петрович. — Я, признаться, не очень понимаю, что мы такого узнали, чего не знали раньше? Давайте мы спокойно все вернёмся к своим делам и сделаем вид, что ничего не произошло. Вы будете помнить о своём могуществе. Мы тоже будем о нём помнить. Но никому не скажем. Мы умеем хранить тайны.

— Костя-Костя, — вздохнул Даниил Юрьевич. — Конечно, вам бы поверили на слово, если бы дело было только в этом. Нельзя оставить всё как есть, понимаешь? Потому что долго вы не продержитесь. Вы шагнули от первой ступени ко второй. Даже не шагнули ещё — стоите на одной ноге и готовитесь занести другую для того, чтобы шагнуть. Шаткое положение.

— Скажите, а на какой ноге стоял я, когда был в услужении у своего учителя, того самого, который так поспешно покинул это благородное собрание? — спросил Дмитрий Олегович. — Положим, он называл меня рабом. Но при этом я был живым рабом и частенько оказывался там, куда живым доступ заказан. А значит…

— Не следует зацикливаться на формальностях, — прервал его Трофим Парфёнович, — Дело ведь не в том, что кто-то жив, а кто-то мёртв. А в знаниях, которые может вынести отдельный человек. Считается, что живым людям некоторые знания в тягость.

— Что значит — в тягость? Мы что-то узнаем — и тут же умрём? — переспросила Галина.