Тринадцатая редакция. Неубедимый Лукас Ольга

— Кто жив, роман? — не понял хозяин.

— Автор.

— Это проходит, — уверенно сказал букинист. — Покажите!

Он долго рассматривал книгу, листал её, принюхивался к чему-то, скрёб корешок ногтём. Если бы Виталик сам не купил этот томик на развале на деньги, сэкономленные от школьных завтраков, он бы испугался, что специалист почуял подделку или подвох.

— Сам экземпляр не очень ценный, — вынес вердикт старик, — но к автору следует присмотреться. За то, что вы мне его посоветовали, так и быть, сделаю надбавку. Но вообще, конечно, отсутствие корректуры и редактуры, не говоря о качестве вёрстки, — поражают. Впрочем, в начале девяностых о таких мелочах редко задумывались.

Виталик восхитился профессионализмом — старик успел заметить всё. Его и самого раздражали и опечатки, и повторяющийся дважды абзац на 347 странице, поэтому он и решился избавиться от книги. Тем более что на его книжной полке, переехавшей к Веронике вместе с хозяином, стояло полное (и всё пополняющееся) собрание сочинений Бржижковского, бережно подготовленное внимательными и аккуратными сотрудниками издательства «Мегабук».

Букинист выдвинул какой-то ящик, достал из него пачку желтоватых квитанций. Заполнил от руки два экземпляра, проставил сумму. Потом открыл кассу, вытащил из неё сто рублей, нерешительно замер, затем прибавил ещё двадцать пять, причём пять рублей наскрёб пятидесятикопеечными монетами. Виталик почему-то сразу вспомнил Константина Петровича, выдающего сотрудникам полугодовую премию.

— Вот. Она столько и стоит, можете мне поверить, — сказал старик. И Виталик тут же ему поверил.

— Кстати о доверии, — решив, что первичный контакт установлен и лёд недоверия превратился в вешние воды симпатии. — По дороге к вам я зачем-то купил лотерейный билет.

Букинист, собравшийся было отхлебнуть чаю, отставил стакан в сторону и уставился на посетителя.

— Зря купили, — как-то кисло сказал он. — Вон у вас клапан рюкзака расстёгнут. Кошелёк, поди, вытащили?

Виталик дёрнулся, пошарил по карманам. Кошельков он не признавал, распихивал деньги где придётся. Сегодня, покупая проездной на метро, он решил разменять пять тысяч, сдачу положил под злополучный клапан… Ну, точно, вытащили — в давке на эскалаторе или чуть позже.

— Вот и потратил деньги на глупости, — растерянно протянул Техник, вертя в руках лотерейный билет, изготовленный им собственноручно за пару минут до выхода. — Ну, может, хоть билет выигрышный мне попался?

— Билет, по-моему, поддельный, — мягко сказал старик, — Поглядите на свет. И не покупайте такие вещи с рук.

Виталик отошел к стеллажу с «Золотым теленком», провёл пальцем по корешкам. Сделал вид, что приценивается. Достал одну книгу. Раскрыл на середине. По странице из левого нижнего угла в правый верхний ехали на верблюдах миллионеры Бендер и Корейко.

— Интересно, каково это — быть миллионером? — ставя книгу на полку, спросил Виталик.

— Вам не удастся испытать это ощущение на собственной шкуре. Так что нечего и думать, — срезал его старик. — Может быть, хотите приобрести книгу? Вот там, — он указал на стеллаж, — Стоит серия «Библиотека приключений», совсем задёшево отдаю, потому что особой ценности книги не представляют. Приключения обычно отвлекают от дурных новостей.

Виталик вздрогнул. У него в кармане завибрировал мобильный. Он достал трубку и, уже заранее не ожидая ничего хорошего, прочитал сообщение от Вероники.

«Сегодня ВНЕЗАПНО совещание по скайпу с Нью-Йорком. Когда закончится, не знаю. За тобой не заеду, кино отменяется, на ужин разогреешь перцы в синей миске, вторая полка слева. Освобожусь — напишу».

— Тьфу ты! — воскликнул Техник. — А ведь Лёва с таким трудом выбил нам два билета на премьеру. Кого теперь пригласить-то, я же со всеми подругами расстался…

— Иногда одна плохая новость компенсирует другую, — сказал старик, — Всё же поглядите на «Библиотеку приключений».

Виталик подошел к указанному стеллажу, чтоб не сердить хозяина, и тут снова завибрировал телефон. «Убей меня, браза, твои билеты в кино в последний момент отдали какой-то гоблиноподобной шишке и его чиксе», — писал Лёва.

Виталик в ужасе посмотрел на букиниста, который мирно помешивал чай старинной латунной ложечкой.

— Пять книг… из «Библиотеки приключений»… возьму я… — как загипнотизированный, сказал Техник.

— Считайте, что мы произвели натуральный обмен. С вас — сто двадцать пять рублей, — невозмутимо отозвался старик.

Виталик покорно отдал деньги, полученные за Бржижковского, а потом сунул в рюкзак пять тоненьких книжек в истрёпанной мягкой обложке.

— И на прощанье — бесплатный совет, — тихо прибавил хозяин. Виталик замер и похолодел, — Никогда не разговаривайте с неизвестными!

Техник выбежал на улицу, под накрапывающий дождь. Подставил лицо прохладным струям. Он, наверное, ещё дёшево отделался?

— Пацанчик, не подскажешь, где тут обувь ремонтируют? — окликнул его хриплый голос.

Раньше Виталик непременно бы ввязался в дискуссию, сказал, что он не «пацанчик», что вывеску «ремонт обуви» поблизости не видел, начал бы опрашивать прохожих, чтобы как-то помочь человеку. Но, вспомнив предостережение букиниста, счел за благо припустить со всех ног по Малой Морской в сторону Невского. И правильно сделал. На то самое место, где он только что стоял — и где продолжал бы стоять, вступи он в беседу с неизвестным, — с крыши ни с того ни с сего свалился кирпич.

Дмитрий Олегович проснулся очень рано. В ужасе зажмурился, закопался лицом в подушку. На него смотрел не мигая маленький красный бегемот. Собравшись с силами, вспомнив о том, что смерти нет, напомнив себе, что он шемобор, а значит, красные бегемоты ему не страшны, добавив при этом, что красных бегемотов не существует в природе вовсе, особенно маленьких, он снова открыл глаза в надежде на то, что видение исчезнет. Но оно никуда не делось. Зато постепенно стала проясняться картина.

Он — на кухне у Джорджа. Перед ним — край стола, скатерть свисает чуть не до самого пола. На скатерти пасутся красные бегемотики и чёрные жирафики. Нет никакого сомнения в том, что скатерть выбрала Анна-Лиза, со свойственным ей тонким вкусом. А Джордж, со свойственным ему романтизмом, не стал выбрасывать эту скатерть после того, как фрекен Корхонен в очередной раз ускакала из его жизни.

Дмитрий Олегович сел на диване, залпом выпил стакан воды, предусмотрительно оставленный в изголовье, сложил пальцы «козой», ткнул в глаза ни в чём не повинному бегемоту и поплёлся в душ.

В голове было пусто, лишь в виски стучала фраза из «Фауста»: «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».

За завтраком Джордж признался, что у него в голове не менее пустынно, донимает только одна мысль, что «чистая душа в своём исканье смутном сознанья истины полна!»

Сверившись с Яндексом, определили, что это — тоже цитата из «Фауста». Постановили, что «кумкватовка», которой они посвятили вчерашний вечер, будет посильнее «Фауста» Гёте.

Чары развеялись, утренний кофе и здоровый завтрак вернули друзей в реальный мир. Позвонила Елена Васильевна и потребовала, чтобы хозяин немедля спустился вниз и рассчитал какой-то расход продуктов или что-то вроде этого. Шемобор не уловил смысла и совсем не понял, почему расход продуктов должен рассчитывать не повар, а владелец кафе, ну, может быть, в этом заведении так принято, а повара зато пляшут и поют для посетителей.

Джордж швырнул посуду в мойку, оставил друга наедине с ноутбуком и умчался.

Дмитрий Олегович потянулся. Нет, всё, что можно было поймать в Интернете, он поймал ещё вчера. Теперь надобно обходить по списку заводы и институты, принимавшие участие в реставрации Медного всадника, чтобы на месте найти хоть какую-то информацию. Встань и иди, ты же мужик!

Но что-то отвлекало, тревожило.

«Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо», — вновь напомнил невидимый Мефистофель. Не слишком ли настойчиво? «Я — часть той силы». Какой силы? Часть… Что-то такое знакомое.

Он достал листок с условием задачи.

«Первая часть вмещает в себя всё, в том числе и вторую».

Неужели? С Эрикссона станется. Но как простой человек, пусть даже первоклассный шемобор, справится с некоей «силой»? Да ещё той, что вечно хочет зла. Пусть она и совершает благо, но сама по себе она — злая. Вряд ли придёт на помощь запутавшемуся, пусть даже злодею, скорее подножку поставит.

Если допустить, что вторая часть — это… так, а что — это? Мефистофель? Искать его в горах? Или просто пойти в Русский музей и полюбоваться Мефистофелем Антокольского?

Дмитрий Олегович открыл поисковик и вбил туда последовательно три запроса: «Санкт-Петербург Мефистофель», «Санкт-Петербург Фауст» и даже «Санкт-Петербург Гёте». Никаких зацепок, разве что последний запрос подарил ему ссылку на Институт Гёте в Санкт-Петербурге. Шемобор достал список адресов, которые ему следовало обойти в связи с «делом о Медном всаднике», и приписал в конце адрес этого института.

Сейчас он очень напоминал себе доктора Фауста, этакого алхимика, который овладел всеми доступными его веку науками, но так и не продвинулся на пути к пониманию истины. Что есть истина? И какое отношение имеет она к решению поставленной перед ним задачи?

Перечеркнуть и начать сначала.

Версия с Медным всадником по-прежнему кажется самой логичной и стройной, но вдруг в неё вкралась ошибка, которую он не хочет замечать?

«Часть той силы» снова настойчиво ударила в виски.

Ну не вызывать же Мефистофеля, в самом деле? Джордж будет недоволен, всё-таки у него образцовая мелкобуржуазная кухонька, и запах серы и оплавленная скатерть Анны-Лизы вряд ли её украсят.

А всё же — что там Фауст делал, чтоб вызвать Мефистофеля? Но смысл, смысл — если это всего лишь часть «той силы». Вторая, вероятно. А первая вмещает в себя всё, включая целое. Да, похоже на что-то духовно-божественное. Но почему всё-таки вторая, мефистофельская часть — больше целого? Потому что зло рельефнее и ярче? Или потому что зла в мире — больше?

«А сам-то ты — добро или зло?» — спросили внутри головы.

«Я сам — часть той силы. Которая часть другой силы. Которая часть третьей силы. Я — маленькая частица в огромной Вселенной, несущейся на всех парусах то ли в чёрную дыру, то ли в царство справедливости».

Дмитрий Олегович встал, налил в стакан остывшей воды из чайника, вылил себе на голову. Налил ещё, выпил. Не проходило странное возбуждение, и вряд ли дело было в злоупотреблении «кумкватовкой», пусть она и посильнее «Фауста» Гёте.

Шемобор упал на диван, обхватил голову руками. Если бы сейчас он перенёсся в царство справедливости, то что бы изменилось? Чем царство справедливости отличается от нашего царства спонтанности? Каждый получает мелкобуржуазную кухоньку, ноутбук последней модели и вечную любовь в придачу? А если кому не нужна вечная любовь, ему дадут взамен губную гармошку? Или каждому — по справедливости? То есть поровну? Или по справедливости — значит, каждому — то, что нужно именно ему? Или даже — по вере его?

«Поздравляю. Сорок минут потрачено на мысли о царстве справедливости. Поздравляю!» — посмотрев на часы, подумал он и вскочил с дивана.

Прошелся туда-сюда по мелкобуржуазной кухоньке. Ещё раз перечитал условие задачи.

Он всё время начинает с первой строки, про части и целое, а вдруг это обманка, которая только запутывает, а смысла в ней не слишком много? «Часть той силы» недовольно встрепенулась в голове, напоминая о себе.

Всё, оставим в покое «Фауста»! Посмотрим, что написано дальше: «Искомое названо в честь того, что названо в честь него. Впрочем, то, в честь чего оно названо, непременно отыщется внутри».

Дмитрий Олегович нарисовал на листке бумаги схему. Получилось что-то вроде матрёшки.

— Мыслим от матрёшки, — вслух сказал шемобор и обвёл ручкой контуры. — То есть, например, есть мост Александра Невского. Он назван в честь Александра Невского. А есть какое-нибудь кафе «Мост Александра Невского». Оно уже названо в честь моста. Логично? Более чем. Ага. И внутри этого кафе сидит Александр Невский, в честь которого назван мост… И с лёгкостью делает осуществимыми самые невыполнимые желания. И при этом он часть… Моста… Кафе…

Задрожали навесные шкафчики с посудой, перевернулся вверх ногами холодильник, и все висевшие на нём магниты приклеились к потолку, и чайник сказал утюгу (откуда в кухне утюг?): «Не верьте Невскому проспекту!» А красные бегемотики и чёрные жирафики уже жгли костры из специй и плясали «чунга-чангу» на стенах.

Шемобор выбежал из кухни, закрылся в ванной. Желтая уточка для купания произнесла довольно внятно «Вау-вау!». Дмитрий Олегович сбросил с себя одежду и встал под ледяной душ. Та сила, которая спасает задумавшихся, зафилософствовавшихся и перебравших спиртного, ворвалась в него через кожу, тут же покрывшуюся пупырышками, и словно в огне первотворения переплавила его тело, освежила голову, успокоила ум.

Он вышел на кухню, стуча зубами и кутаясь в полотенце, оставляя за собой мокрые следы.

Подошел к окну. Шел дождь, спасительный дождь. Если выйти под дождь — все эти чайники, утюги, бегемоты и говорящие утята не будут иметь над ним власти.

— Вы как хотите, а я пойду в Русский музей — смотреть на Мефистофеля, — строго сказал взбесившейся утвари Дмитрий Олегович. — На Мефистофеля смотреть, да. Который часть той силы. Которая не та. Я сейчас сойду с ума. Говорить вслух с самим собой — это первый признак той силы… Тьфу, это первый признак расстройства психики.

Он вышел на улицу. Город показался разъятым на части. Каждая из которых хочет чего-то своего, но творит почему-то совсем противоположное.

Вспомнил о такси, которое возило его вчера по улицам, а теперь испарилось, — вот бы воспользоваться им. Порылся в карманах пальто, подаренного Эрикссоном, и обнаружил бумажник с несколькими тысячами рублей. Поймал машину, проехал немного, велел остановить на углу Невского и канала Грибоедова — там во дворах располагалась мастерская, в которой могли что-то рассказать о Медном всаднике. А могли и не рассказать. Дмитрий Олегович расплатился и вышел под дождь.

С Итальянской выезжал и всё никак не мог выехать фургончик с игривой надписью «Сборная Санкт-Петербурга по мебели». На корпусе его был нарисован почти полностью собранный пазл с изображением дивана. Недостающую деталь мозаики подтаскивали двое улыбающихся мужчин в униформе. «Пазл… части… диван в честь пазла», — забормотал шемобор и тут же прервал себя, потому что, засмотревшись на фургон, чуть не врезался в молодого человека со смышлёным, хотя несколько встревоженным лицом. Молодой человек бежал не разбирая дороги. Тоже почти спятил, видимо. Может, поговорить с ним? Как сумасшедший с сумасшедшим?

— Вы тоже часть какой-то силы? — устало спросил шемобор у молодого человека.

Тот проворно отпрыгнул на проезжую часть, перебежал на набережную и помчался в обратном направлении.

«Это твой родной город. Тут всегда так», — успокоил себя Дмитрий Олегович и свернул на Итальянскую.

Молодой же человек снова оказался на Невском. Это был Виталик. Он следовал совету странного букиниста — не разговаривать с незнакомцами, но незнакомцы, как назло, сами заговаривали с ним на каждом шагу. Как затравленный дикий зверь он метался между Малой Морской и Фонтанкой, уже не понимая, кто он, что он, зачем и куда бежит.

Он остановился рядом с Казанским собором, отдышался, прислушался к себе. Кажется, три тысячи лет назад на него было наложено заклятье. И снять его может только тот, кто его наложил.

Виталик всхрапнул, как норовистый конь, и побежал в таинственную пещеру с книжными сокровищами. Пусть старик оберет его как липку, пусть последнее возьмёт, но освободит от этой мучительной невозможности разговаривать с людьми.

На этот раз букинист сидел за прилавком и что-то вышивал, насвистывая, как певчая птица. Увидав Виталика, он тут же перестал свистеть.

«Не свисти — денег не будет», — вспомнил Техник и горестно вздохнул. Денег у него и так уже почти не было.

— Что, вы уже прочитали все пять книг? — улыбнулся букинист. — Я же говорил, что «Библиотека приключений» вам понравится.

— Не читал. Вы с меня заклятье снимите, а? — чувствуя себя полным идиотом, попросил Виталик.

Видимо, его чувство передалось собеседнику.

— Какое заклятье? — нахмурился тот и поправил на носу очки.

— Чтоб не разговаривать с незнакомцами. Вы сказали мне…не разговаривай с незнакомцами. И я не разговариваю. А они — разговаривают.

— Беда, беда, — насмешливо покачал головой старик. — Я сказал «Никогда не разговаривайте с неизвестными!». Какое заклятье, о чём вы? Это же Булгаков. «Мастер и Маргарита». Название первой главы.

— Но вы сказали, что это совет…

— Да. Это совет. Читайте классику, там всё давным-давно написано.

Виталик примолк, пристыженный.

— А кирпич? Ни с того ни с сего? — поёжившись, припомнил он.

— Что — кирпич?

— Чуть не упал! Мне! На голову! Когда неизвестный со мной заговорил.

— Ну не упал же. Об этом тоже читайте. Вообще — побольше читайте.

— Да! Есть! Так точно! — вытянулся в струнку Виталик.

— Вольно, — ответил старик. А потом щёлкнул каким-то выключателем, вмонтированным в прилавок, и букинистическая лавка погрузилась в полутьму. За окном бесшумно проезжали автомобили, освещая фарами мокрый асфальт. Над головой у старика зажглась лампа в желтом абажуре с кистями, похожая на те, что раньше вешали на дачных верандах. Через мгновение Техник уже стоял на улице, не помня, как попрощался, как вышел из лавки.

Вечером Вероника обнаружила Виталика на кухне. Забравшись с ногами на табурет, тот читал сразу три книги — «Мастер и Маргарита», «Преступление и наказание» и что-то из «Библиотеки приключений».

— «Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!» — тихо поприветствовал он её.

Вероника подбежала к нему, пощупала лоб.

— Ты не простудился? Ноги не промочил? Температуры вроде бы нет. Сейчас, сейчас, чаю с вареньем. Я ещё заехала в нашу булочную, купила пирог… — захлопотала она.

Виталик стряхнул наваждение. Отложил книги в сторону так, чтобы не запачкать их. И кинулся помогать по хозяйству.

День так хорошо начался: Маша вовремя справилась с корректурой, которая ещё два дня назад казалась ей неподъёмной, убедилась в том, что Космомакс, уборщик нового поколения, действительно способен вдохнуть жизнь даже в самую заброшенную квартиру, приехала в редакцию, чтобы взять на дом новую работу и дождаться Костю. И вот пока она сидела на диванчике в приёмной и рассказывала Наташе о двенадцати подвигах Космомакса, ей позвонила мать.

Маша уронила сумочку, уронила листы корректуры, которые тут же рассыпались по всей приёмной, чуть не перевернула на журнальный столик чашку с кофе.

«Мама?» — одними губами спросила Наташа. А потом махнула рукой — мол, поговори, а я всё подниму и наведу порядок.

Маша выбежала на лестницу, оперлась о перила и приготовилась к долгому разговору.

Оказалось, что Елена Васильевна видела сегодня ночью нехороший сон. То ли обнаженная наездница на леопарде, то ли червонная королева с факелом и мечом в руках сказала ей… Что именно сказала она, Елена Васильевна не запомнила, потому что тут же проснулась в ужасе. Но это точно было дурное предзнаменование. И наверняка связанное с тем, что негодница дочь совсем позабыла о своём священном долге перед немощной больной матерью. Живёт с этим проходимцем, который и не думает на ней жениться, и никогда не женится, вот увидишь, и бросит тебя, и придёшь ты к матери и скажешь, как права была мать, но будет уже поздно! Мать два года как в могиле, и некому тебя обнять, некому пожалеть. И будешь ты коротать свой век в горе и раскаянии.

Маша попыталась вспомнить, когда Елена Васильевна в последний раз обнимала её или жалела? Нет, конечно, работа в «Фее-кофее» изменила её очень сильно. Но время от времени она видит сны или что-то вычитывает в гороскопах, и тогда от неё нет спасения. Хорошо забытое возвращается, и тогда дочери снова хочется спрятаться от всего мира где-нибудь за печкой на задворках вселенной и не вылезать оттуда никогда-никогда-никогда.

«Вот небось сидишь сейчас на работе и ждёшь своего охламона, а он совсем не ценит ни тебя, ни твоё время. А могла бы к матери зайти, поговорить по душам! Кто тебя поймёт, как не я?» Маше нечем было крыть — она в самом деле сидела в Тринадцатой редакции и ждала Костю. Но почему опять столько обвинений?

Выговорившись, Елена Васильевна попрощалась с дочерью ласково, как сытый вампир, велела передавать привет Косте и почаще заходить в «Фею-кофею».

Маша опустила трубку в карман платья и, как Золушка, убегающая с бала, помчалась вниз по лестнице не разбирая дороги. Уткнулась лбом в холодную дверь, распахнула её, выбежала на крыльцо. Нет, там — дождь, туда она не пойдёт. Всхлипнула. Ну почему, почему так несправедливо? Ведь это же нечестно, когда так!

По стёртым ступеням, едва освещенным отблесками мерцающих где-то вдалеке электрических лампочек, Маша спустилась на склад. Традиционно складом называли весь первый, полуподвальный этаж. Здесь можно было заблудиться в переходах, среди выстроенных из книжных пачек стен. Настоящий лабиринт! И где-то в этом лабиринте бродит Гумир, великий компьютерный гений.

Тишина. Безмолвие. Маша была как Гулливер в заброшенном городе лилипутов. Дома стояли по обе стороны, слепые, серые, одинаковые. Она перечисляла вслух названия улиц и номера домов — наименования книг и количество экземпляров в пачках.

Маша прошла немного по главной лилипутской улице, свернула в переулок Бржижковского и неожиданно уткнулась в стену. Настоящую кирпичную стену дома, не картонную имитацию. Тишина как будто сгустилась вокруг. Вот, теперь можно плакать. Теперь она хорошо спряталась от всего мира.

Слёзы, которые она так долго сдерживала, сначала отказались струиться по щекам. Но Маша припомнила самые обидные (и очень, увы, похожие на правду) фразы, которые произнесла Елена Васильевна. И вот сначала ручейком, потом речкой, а потом и ниагарским водопадом слёзы хлынули из её глаз. Как хорошо, что можно спрятаться и быть некрасивой, глупой, жалкой, никчёмной плаксой — и никто об этом не узнает, кроме кирпичной стены да пачек с книгами Йозефа Бржижковского. А стена и пачки книг — надёжные ребята, они не выдадут.

Маша выплакалась очень быстро. Вскоре она уже по инерции вытирала глаза платком, шмыгала носом — обида ушла в пол. Но кто знает, когда ей в следующий раз удастся так хорошо спрятаться? Значит, надо наплакаться вдоволь, впрок.

— Если захочешь спрятаться, я всегда спрячу тебя в этом доме, — раздался за спиной голос Даниила Юрьевича.

Маша повернулась к нему, закрыла лицо руками, убрала руки, повертела ими перед собой, засунула в карманы, снова повертела перед собой. Куда бы спрятать эти дурацкие руки, которые вдруг вообразили себя центром вселенной?

Шеф сейчас не был похож на руководителя, начальника или даже Мёртвого Хозяина. Это был обычный немного усталый человек — в рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей, без привычных пиджака и галстука, элегантных, как чёрно-белое кино.

— Извините, что я тут плачу. Так стыдно, — с фальшивой бодростью в голосе сказала Маша. Ей казалось особенно неприличным плакать в присутствии мертвеца — ведь не о нём же она плачет.

— Плакать не стыдно, — осторожно дотронулся до её плеча Даниил Юрьевич, — Стыдно не плакать, когда хочется. Вообще стыдно не делать то, чего очень хочется сделать, в угоду таким глупым оправданиям, как «стыдно».

— Плакать стыдно. И не плакать стыдно. К тому же глупо, — как загипнотизированная, повторила Маша.

— «Глупо» — это тоже очень глупое оправдание.

— А есть какое-нибудь умное оправдание?

— Есть. Плакать невозможно, потому что на моём лице — косметики на пять тысяч рублей, не считая работу профессионального стилиста, а у меня через секунду прямой эфир на весь мир, и, согласно контракту, мне надо улыбаться. В этом случае, конечно, поплакать можно после эфира, смыв макияж. Плакать — и не стыдиться этого. Вообще, что у тебя за манера — всего стыдиться? Выглядит это так, словно ты вечно повторяешь: «Вы извините, что я появилась на свет и всё ещё жива».

— Извините, — шмыгнула носом Маша. — Извините, что я такая, мне очень сты…

— А теперь по существу, пожалуйста, — мягко прервал её шеф.

— А если по существу, то мать опять мною недовольна. И мне стыдно за каждый свой шаг.

— Мать недовольна, а стыдно тебе? Бедная девочка. Ты тут совсем ни при чём. Стыдиться должна твоя вечно недовольная мамаша.

— За что?

— За то, что не может сдерживать своё недовольство и выплёскивает его на голову ни в чём не повинному человеку.

Даниил Юрьевич погладил по голове «ни в чём не повинного человека». В голове от поглаживания немного прояснилось.

— Но понять эту женщину можно, — продолжал шеф. — Самые большие глупости люди говорят, когда хотят услышать голос дорогого им существа, но не знают, что ему сказать. Одни начинают задавать вопросы, которые задавали уже сотню раз, другие — дают советы, третьи — они, может быть, поступают честнее прочих, но от этого утомляют ничуть не меньше — говорят собеседнику, как он им дорог. А четвёртые не могут простить ближнему того, что он так много для них значит. И злятся на него за это. И эту злость выражают в словах. Видимо, твоя мать — из четвёртой категории.

— Жаль, что люди не умеют чирикать, как птицы. Чирик-чирик-чирик. Они услышали голос друг друга, но не произнесли ничего необратимого, — сказала Маша.

— Откуда ты знаешь, что чирикают друг другу птицы? И не утомляет ли их этот бесконечный «чирик-чирик», как тебя утомляет вопрос «почему ты опять не такая, какой я тебя придумала?»

Маша посмотрела на Даниила Юрьевича. А ведь она его тоже немножко придумала. Вообразила этакого холодного, далёкого от простых человеческих чувств небожителя. А у него волосы чуть растрепаны, в них пробивается седина. И один седой волос упал на плечо, а шеф не замечает.

Не задумываясь о последствиях, Маша протянула руку и стряхнула этот волос. Окаменела. Но ничего не произошло. Падение волоска на цементный пол не поколебало мировых устоев.

— Иногда у меня возникает такое ощущение: «За что мне столько хорошего?» И мне стыдно и неловко это хорошее принимать. А сейчас не так. Мне очень хорошо и совсем не стыдно за это. Почему так? — спросила Маша и в последний раз высморкалась в скомканный носовой платок.

— Своим «зачем мне столько» ты просто в вежливой форме даёшь миру понять, что тебе не требуется конкретно это «хорошее». Что само по себе оно хорошее, но ты без него прекрасно переживёшь. А то, что происходит сейчас, — это то самое «хорошее», которое тебе нужно. Ты его хотела — ты его получила.

— А как можно сразу понять, моё это или не моё? Я этого хочу, потому что оно мне необходимо или потому, что я где-то ошиблась, к кому-то прислушалась, ну и так далее?

— Откажись от этого. Если оно не твоё, сначала будет больно. Недолго. Но будет. Чувство потери, уплывающей из рук выгоды, картины несчастливой жизни без этого предмета, явления или человека будут преследовать тебя. А потом станет легко. Ты увидишь, что с глаз твоих спала пелена. Ты раньше была слепа и тыкалась носом в глухую стену, думая, что это дверь. Почему ты так думала, кто тебя ослепил — в этот момент будет неважно. Умиротворение, радость, покой, которые придут к тебе, будут наградой за то, что ты отказалась от не своего.

— А если я откажусь, а это как раз было моё?

— А вот тут ты не испытаешь мгновенной боли. Поначалу вообще ничего не почувствуешь. То, что мы называем сейчас словом «твоё», не способно причинить тебе горе, даже если ты от него откажешься. Ну, отказалась, значит, на этом этапе не поняла, не смогла, не потянула. Но ты встретишь его снова. Может быть, уже будет упущено что-то. Но может быть, за это время ты чему-то научишься. И в какой-то момент опять окажешься перед выбором. Если на этот раз не откажешься, никакого счастья, мгновенного понимания всего на свете и прочих приятных вещей не случится. Почти ничего не изменится. Ты и то, что тебе предназначено, воссоединились. Всё идёт правильно. Зачем устраивать эмоциональные и прочие фейерверки?

— Но тогда…

— Ты хочешь спросить — но тогда зачем оно нужно, это самое «моё»? Нужно. Ты этого не почувствуешь сразу и, может быть, увидишь только издали, через много-много лет. Но жизнь твоя станет лучше, ярче. Каждый маленький лоскуток, каждый камешек в панно, именуемом жизнью, изменится к лучшему. Это так трудно заметить и почувствовать. Но это и не нужно замечать, просто иди дальше.

Шеф отступил немного назад, и Маша поняла, что разговор окончен.

И вот Даниил Юрьевич уже неторопливо шагает «главной улице» по направлению к выходу со склада, Маша спешит за ним, не поспевает, но знает, что опоздать невозможно. Она выходит на лестницу, слёзы уже высохли, тишина, которая окружала её в подвале, там, в подвале, и осталась, дом наполнен шорохами, голосами, скрипами, запахами, красками, цветом и фактурой. «Каждое мгновение жизни — это и есть жизнь», — думает Маша. По лестнице сбегает Константин Петрович с какими-то документами в руке, кидается наперерез шефу, но вдруг видит Машу, и глаза его улыбаются.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

С утра в Тринадцатой редакции с нетерпением ждали Лёву. Как назло, он ездил на переговоры, потом встречался с кем-то из журналистов, — но едва Разведчик вошел в приёмную, как новость об этом змейкой поползла по коридору, и не успел герой дня снять верхнюю одежду, а ему уже подносили кофе, протягивали зажигалку, тащили плед и мягкую думочку.

— А ну завязывайте с этим низкопоклонством, — сказал Лёва. — Думаете, я каждый день по десять публикаций буду организовывать? Не буду. У меня другая работа есть. И не всё от меня зависит.

Коллеги разочарованно выдохнули. Они, признаться, ждали и надеялись, что Лёва привезёт с собой целую пачку статей про «исполнение желаний», над которыми можно будет вдоволь посмеяться.

— Совсем, значит, ничего нет? — грустно спросила Наташа.

— Не то чтобы ничего, — сжалился Лёва. — Кое-что есть, но улов неважнецкий. Небольшой, будем прямо говорить, улов.

— Ну, давай уже! Не надо подготавливать аудиторию, ты не на презентации! — не выдержала Галина.

Разведчик строго посмотрел на неё, и бесстрашная старушка спряталась за спину сестры.

Лёва неторопливо достал из сумки нетбук. Поставил его на журнальный столик. Стер с экрана несуществующую пыль. Включил. Жестом пригласил коллег садиться на диван (они сели в два ряда, потеснились, но уместились). Убедился, что всем будет видно. И только после этого усталым голосом фокусника, давно разочаровавшегося в собственных трюках, произнёс:

— Имею честь представить вам ток-шоу «О чём базар»!

— Что, прямо вот то самое? В прайм-тайм и в прямом эфире? Но как, Холмс? — загалдела публика.

— Элементарно. После каждой программы на экране появляется сообщение: «Если вы хотите предложить нам тему для передачи, просто позвоните по этому номеру. Звонок бесплатный». Я взял и позвонил. Я всегда звоню, когда у нас выходят какие-то проблемные книги, вдруг повезёт, но ни разу пока не удавалось ничего пропихнуть. А тут — успех.

Лёва самодовольно усмехнулся и нажал на «play».

По монитору побежали нарисованные люди, аллегорически изображающие представителей разных социальных групп. Представители размахивали авоськами, рюкзаками, дипломатами и сумочками и спешили куда-то за край экрана — видимо, к телевизорам. Из левого нижнего угла в правый верхний прошел, поглядывая на часы, ведущий ток-шоу. Потом — взрыв аплодисментов, общий план, крупный план, тема нашего сегодняшнего ток-шоу — «Исполнение желаний», представляем гостей студии и экспертов. Наш первый эксперт — Марлен Дивных, дипломированная гадалка из Тосненского района… Не успел ведущий произнести имя и звание второго эксперта, как гадалка молча вцепилась в волосы неяркой даме, сидевшей напротив неё. Зал разразился аплодисментами. Рейтинг гадалки рос буквально на глазах. Перебивая аплодисменты, с места вскочил знаменитый политический обозреватель, давно уже оставивший политику и специализирующийся на скандальных ток-шоу или просто скандалах. «Современная молодёжь, — сказал он, — привыкла, чтобы все её желания исполнялись. Без труда и усердия. Она от этого разлагается, морально и физически. Посмотрите на эти тупые лица! Вглядитесь в эти оловянные глаза! Что могут желать такие люди? И какое нас всех ждёт будущее? Прошу всех задуматься!»

Забытая, но некогда известная певица с самого начала передачи ревниво поглядывала на гадалку, сумевшую сразу привлечь к себе внимание. Воспользовавшись паузой, она вскочила с места, издала призывный стон, больше похожий на боевой клич каманчей, обнаруживших, что через их тропу войны кто-то без спроса протянул газопровод, и сообщила, что специально для передачи она подготовила новую песню. Которая называется «Желай меня, желай!». Ведущий растерялся. Видимо, в сценарии песня не значилась. «Современные авторы песен, — спас ситуацию бывший политический обозреватель, — привыкли оболванивать публику. Без труда и усердия. Посмотрите на эти тупые лица! Вглядитесь в эти оловянные глаза! Какое нас всех ждёт будущее? Попрошу задуматься!»

Певица обиженно села на своё место. Ведущий утёр пот с напудренного лба и объявил рекламную паузу.

Видимо, пока телезрители смотрели рекламу, в студии побывала бригада опытных психиатров (а может быть, она всегда дежурила неподалёку). Ведущий сурово поглядел на гостей студии, погрозил пальцем гадалке, которая хищно присматривалась к редкой шевелюре политического обозревателя, и попытался переключить внимание на себя. Он озвучил результаты опроса на улице и в Интернете, процитировал статью из Википедии, посвящённую желаниям (на этом месте Лёва с Виталиком хмыкнули и переглянулись — в эту статью они ещё в понедельник добавили пару сочных фактов). Триумф ведущего шоу длился недолго. В зале внезапно воздвиглась сморщенная бабулька в скромном платьице и, вытирая слёзы, начала рассказывать о том, как переосмысливаешь все желания юности на закате своей зрелости. Мысль эта почему-то сводилась к тому, что золовки вступили в сговор с целью сжить её со света и овладеть жилплощадью в пользу своих внуков, и вот теперь она стоит при всём честном народе и просит помощи и защиты. Вмешался политический обозреватель. Он пообещал задействовать свои связи в высших эшелонах и взять бабульку под личную охрану. «Современные золовки, — добавил он, — привыкли сживать со свету старшее поколение. Ради овладения жилплощадью. Посмотрите на их тупые лица! Вглядитесь в их оловянные глаза! Какое нас всех ждёт будущее? Прошу всех задуматься!» Ведущий деликатно прервал его и попросил всех гостей студии задуматься о том, что тема сегодняшней передачи — «Исполнение желаний». Гадалка, которая и без того слишком долго сдерживалась, подпрыгнула на два метра и вцепилась ему в волосы. Известная некогда певица, воспользовавшись суматохой, скинула с себя верхнюю одежду и осталась в чём-то очень условно пристойном. Бывший политический обозреватель пообещал взять её под личную охрану, и, приобняв друг друга за талию, они удалились из студии. Зрители ломали стулья и что-то кричали, но без микрофона было не разобрать. Дама, ставшая первой жертвой экзальтированной гадалки, раздвинула локтями весь этот балаган, подошла поближе к камере, убедилась, что её снимают крупным планом, и, как будто вокруг царил мир и покой, пригласила телезрителей посетить свою клинику психического и духовного оздоровления. Назвала адрес, телефон, озвучила цены, перечислила услуги. Над её головой просвистел стул, потом другой. Раздался крик «Не трожь камеру, гад, она денег сто…», но, видимо, добрались и до камеры, потому что изображение замигало и сменилось сперва общим планом, а затем — заставкой, на которой бежали в разные стороны люди с сумками, рюкзаками, авоськами и дипломатами.

— Вот такая передача, — в наступившей тишине сказал Лёва.

Его коллеги продолжали молчать.

— Эти люди… Они — настоящие? — наконец выразил общую мысль Шурик.

— Я тебе больше скажу, — ответил Лёва. — Зрители, которые с удовольствием смотрят эту передачу и делают ей рейтинг, — они тоже настоящие.

Помолчали.

Лёва потянулся к нетбуку, чтобы выключить его, но ток-шоу, видимо, произвело впечатление даже на технику — компьютер завис.

— Дай сюда, — вмешался Виталик. — Испортишь, а нам с Гумиром потом чинить.

— А кстати, — щёлкнула пальцами Марина, — что-то мы давно не видели нашего Гумира. Он ещё с нами? Он жив? Его кормит кто-нибудь?

— Гумир теперь на автономном банановом обеспечении, — вместо Виталика ответил Константин Петрович.

— Это как? — уставилась на него старушка.

Оказалось, что несколькими неделями ранее у Гумира случился очередной творческий тупик. Более того, в тупик зашла вся команда добровольных разработчиков его операционной системы, разбросанная по миру. Взяли тайм-аут. Гумир, неприкаянный, бродил по складу, в поисках вдохновения листал книги, гулял по Интернету от ссылки к ссылке. Пока не наткнулся на конкурс компании «Правильные бананы», которая начала поставлять в Россию какие-то супервкусные экзотические фрукты. В условиях конкурса значилось — придумай рекламный плакат и получи в подарок возможность в течение пяти лет забирать со склада компании столько бананов, сколько сможешь унести в руках. Обдумывая плакат, Гумир вышел из творческого тупика и вывел за собой всю команду. Теперь работа снова кипит. С перерывом на ходки за банановой данью — потому что плакат Гумира единогласно признали лучшим.

Через пару дней после этого счастливого стечения обстоятельств Константин Петрович, учуяв запах бананов, спустился в подвал и обнаружил компьютерного гения, сидящего с ноутбуком на нижней ступеньке лестницы в окружении банановых шкурок.

Узнав о его успехе, отведав экзотических плодов и найдя их действительно вкусными, коммерческий директор очень оживился и предложил организовать торговлю «правильными бананами» на базе Тринадцатой редакции. Гумир будет совершать челночные поездки между складом банановой компании и офисом Тринадцатой редакции, остальное Цианид берёт на себя. Деньги делятся на три равные части: первая часть Гумиру, вторая — Косте, третья — Маше. Маше — в качестве утешения, потому что у неё с детства аллергия на бананы.

На это Гумир ответил, что ничего не имеет против того, чтобы лично утешить Машу, лишенную радости есть бананы, а потом нарисовал небольшую, но убедительную схему, из которой следовало, что нецелевое использование Гумира (далее — мозг) в качестве курьера (далее — ноги) приведёт к убыткам, несопоставимым с той выгодой, которую удастся извлечь при реализации проекта. Тем более что благодаря остроумному рекламному плакату, придуманному компьютерным гением, у банановой компании дела идут отлично и тягаться с ней бессмысленно. Константин Петрович склонился перед этим великим человеком, умеющим внятно и без эмоций объяснить свою позицию. Но бананами продолжает угощаться и по сей день — втайне от остальных.

— А что за плакат он придумал? — спросил Денис.

— Неужели не видели? — удивился Цианид. — На каждом углу висит. Светофор — красный, желтый, зеленый. Вместо сигналов светофора — обезьяньи морды. Первая обезьяна засовывает бананы в уши. Подпись: «Неправильно». Это красный. Вторая обезьяна прикрывает бананами глаза. Подпись: «Тоже неправильно». Это желтый. Третья обезьяна очистила банан и ест. Подпись: «А так — правильно». Это — зелёный.

— Так это наш Гумир придумал? — воскликнула Наташа. — А почему там внизу написано: «Нарисовано рекламной студией…» Какой-то студией, я не помню. На днях стояла в пробке напротив такого плаката, изучила его вдоль и поперёк.

— Студия нарисовала. А Гумир — придумал. Студии — деньги и слава. Ему — бананы, — пояснил Денис.

— И выход из творческого кризиса, прошу не забывать! — добавил Константин Петрович. — И вот на этой оптимистической ноте я предлагаю всем разойтись по рабочим местам.

— Букинист, — тихо напомнил Шурик.

Цианид хищно блеснул очками и выставил защиту. Все посмотрели на Виталика. Виталик посмотрел в пол. Комментариев в целом не требовалось. Раз Техник до сих пор не похвастался успехами — значит, нечем и хвастаться.

— Минус четыре тысячи, — внезапно забормотал он. — Совещание по скайпу вместо премьеры! Бржижковского ему отдал в обмен на приключения. Да отрежут лгуну его гнусный язык!

— Ничего не понял, — помотал головой Константин Петрович.

— Зато я понял, — сказал Денис. — Если всё время отвлекаться на мелочи и думать о чём угодно, только не о деле, то можно вообще забыть о стоящей перед тобой задаче.

— Мини-Костя! — умилилась Галина Гусева. — Характер уже испортился. Скоро прорежутся очки и ежедневник.

— Попробовал бы сам, вот попробовал бы! — подпрыгнул Виталик. — Я бы на тебя посмотрел. Он как начал мне предсказания выдавать — одно другого хуже! Я еле ушел от него! Деньги-то у меня не просто так вытащили! Но ты, конечно, вряд ли поймёшь, что такое лишиться ни за что ни про что кровных четырёх тысяч. Тебе родители сколько хочешь пришлют…

Денис с головы до ног смерил его холодным колючим взглядом, и Технику показалось, что его погладила по спине Снежная Королева.

— А правда, Денис, может быть, тебе попробовать? — примирительно спросил Шурик. — Если букинист манипулирует людьми с помощью денег: одному выигрышный билет подбросил, к другому карманника подослал…

— Прямо подослал! — не сдержалась Марина. — Да если бы карманники выпускали свою газету, там в списке «Они витают в облаках» наш Виталик был бы на первом месте. Да и ты с ним для компании.

Виталик дёрнулся, но промолчал.

— Можно я продолжу? — не позволил сбить себя с мысли Шурик, — Денис — единственный из нас, кто относится к деньгам так, как к ним и положено относиться — бесстрастно. К тому же он любит книги и разбирается в них. Кому ещё идти, как не ему?

— Где ж ты вчера был, такой весь умный? — хмуро спросил Виталик. — Сэкономил бы мне четыре тысячи.

— Ты же сам рвался за выигрышным билетом, не остановить было, — напомнила Наташа.

Ещё немного пошумели, пожалели Техника, погладили его по голове, выслушали подробности визита к букинисту. Снабдили Дениса адресом букинистической лавки и дружескими напутствиями. И, понукаемые коммерческим директором, разошлись по своим местам.

Денис оделся и вышел из приёмной. Прозрачная тень уже ждала его на лестнице. Цоп! И последняя доза ответственности легла на плечи Андрея, упустившего революцию. Денис шагал вниз, ничего не чувствуя. А призрак… вот призрак в этот момент испытал целую гамму противоречивых чувств. Ему должно было стать тяжелее, как становилось всякий раз, когда он взваливал на себя очередную ношу. Но почему-то стало легко, легче лёгкого. И он взлетел к потолку, рассыпался искрами, и каждая искорка была свободной, счастливой, безответственной. Это было как купание под струями водопада, причём Андрей был разом и водопадом, и купальщиком. И немножко — всем миром.

«Просто удивительно! Дядя Кастор над ними издевается, старый книжник над ними издевается, шеф молчит, а о чём молчит? Что он знает? Что-то ведь знает, но молчит. А эти рады, уши развесили, поверили. Сейчас добрый дедушка, который, к слову, вовсе и не добрый, исполнит за нас все желания!» — думал Виталик, шагая по набережной. Вернее, даже не думал. А произносил внутренний монолог. С внутренними монологами у него дело обстояло отлично — Гамлет бы от зависти повесился на шарфе Офелии, вот на какие внутренние монологи был способен Техник. Но чуть только надо было высказать их вслух — куда девался пафос, где заблудилась страсть, что осталось от убедительной ясности? На сцене появлялся милый лохматый мальчик, всеобщий любимец, хоть и трепло, проговаривал пару заранее продуманных гамлетовских реплик, но вдруг сбивался, стушевывался, начинал говорить о чём-то постороннем, пытался сгладить ситуацию и как-то пошутить. Все смеялись, хлопали в ладоши, обнимали и тискали Виталика, угощали его вкусненьким. Увидел бы такое Гамлет — от смеха упал бы на пол, прямо на отравленный кинжал, заботливо оставленный кем-то из статистов, потом встал на ноги, снова засмеялся, снова упал, и так бы падал и вскакивал, пока бы весь насмерть не искололся.

Не питая иллюзий относительно своих ораторских способностей, Техник, однако, решил, что остальные ему не указ. Пусть ждут у моря погоды, пусть верят в чудесного помощника, а он будет по старинке исполнять чужие желания. Сам. Без посторонней помощи. Тем более что Кастор, как всегда, преувеличил — были, были в Санкт-Петербурге такие желания, которые можно было сделать реальностью и без свистящего на горе рака. Не говоря уже о старом замшелом книгочее.

Дело, которым Виталик занимался чуть больше месяца, наконец-то сдвинулось с места. И совсем не так, как мыслилось мунгу. Он-то думал, что для осуществления задуманного ему придётся ждать командировки в Москву, но то, ради чего он собирался отправиться в столицу, приехало к нему само.

Ещё летом Лёва нашел человека по имени Сергей Сергеевич. Серьёзного человека, очень хорошего специалиста, любящего и понимающего своё дело. Сергей Сергеевич давно уже заслужил повышение по службе. Но с пылкими монологами у него дело обстояло ещё хуже, чем у Техника. Только однажды, выпив не один, а три бокала шампанского на корпоративной вечеринке, посвященной Новому году, он подошел к своей начальнице Ольге Викторовне и застенчиво напомнил о том, что он, Сергей Сергеевич, замечательно разбирается в своём деле и из него получился бы отличный заместитель. Тем более что прежнего заместителя перевели в другой отдел, и его обязанности временно исполняет секретарша Ольги Викторовны. Слово за слово, выяснилось, что секретарша приходится начальнице сводной сестрой, ударили по струнам и запели приглашенные на вечеринку музыканты, и разговор скомкался. А Сергей Сергеевич отошел в сторону, поставил на столик опустевший бокал и, никем не замеченный, покинул вечеринку. Делать ему здесь было нечего. Все его мысли занимало желание, простое и понятное желание заниматься тем, что он умеет лучше всего, и получать за это достойную зарплату.

Для того чтобы оценить обстановку в офисе, в котором служил Сергей Сергеевич, Виталик прикинулся курьером, пробежался по кабинетам с пачкой документов (прошлогодних счетов, прихваченных с крайнего стеллажа в приёмной), изучил всех фигурантов дела и в сердцах чуть не сдал желание в архив под грифом «неисполнимое». Сёстры — начальница и секретарша — были вполне довольны сложившейся ситуацией и менять ничего не собирались. Более высокому руководству до нужд Сергея Сергеевича не было дела.

Страницы: «« « 12345678 » ... »»