Блуда и МУДО Иванов Алексей

Впрочем, война, кажется, приближалась и к полю зрения Моржова: сзади послышались какие-то выстрелы. Моржов остановился. Из-за поворота тропинки вылетели упыри с восторженными физиономиями. На бегу они что-то швыряли в подлесок, и там бабахало. «Петарды!» – понял Моржов. Он растопырил руки, загораживая проход.

– Стоять! – крикнул он, приседая. – Ну-ка все ко мне! Сдать петарды!…

– У нас кончились! – заорали упыри, рассыпаясь по обочине. Они пролетели по кустам мимо Моржова и убежали вперёд.

– Они вам наврали, – хладнокровно сказала Моржову Наташа.

«Как Щекандер управляется с этими дьяволами?» – в некой оторопи подумал Моржов.

Моржов, Серёжа и Наташа пошли вперёд и через сто шагов наткнулись на маленького Гонцова, который тихо пятился, не сводя с тропинки заворожённого взгляда. Взгляд его был прикован к огромной, как палка сырокопчёной колбасы, петарде, лежавшей на тропе и дымившей хвостиком.

– Л-ложись… – без голоса сказал Моржов. Петарда взорвалась, разметав песок, хвою, траву и шишки. Облако звона нахлобучилось на всю округу.

– Это не я! Она сама!… – потрясённо прошептал Гонцов.

Моржов еле удержался, чтобы не отвесить Гонцову затрещину.

Из окрестных кустов выросли другие упыри, сидевшие там в безопасном укрытии.

– В-во й-й-обнуло!… – восторженно сказал Чечкин.

– Ещё раз – и все идём домой! – рявкнул Моржов. Впрочем, глаза упырей как светились, так и светились, и моржовская угроза растаяла в пиротехническом чуде, как лёд в кипятке.

– Хватит безобразий! – Моржов попытался вернуть упырей к пиетету. – Серёжа, снимай рюкзак, а ты, Гонцов, надевай! Будете рюкзак по очереди нести!

– А чо мы-то сразу? – возмутился Ничков. – Я не понесу!

– Мы не просили! – крикнул Чечкин.

– Это не моя была петарда! – отпёрся Гонцов.

– Пускай Пектусин несёт! – Гершензон злобно посмотрел на Наташу. – Он сам вызвался, чтобы перед этой понтоваться!

– Жрать-то жратву свою все собираетесь? – навис над упырями Моржов.

Он с удивлением понял, что, оказывается, он робеет перед упырями: грубость, предназначавшуюся для упырей, он сам для себя незаметно переадресовал сухому пайку.

– Не буду я жрать! Я ем, а не жру! – оскорбился Ничков, развернулся и пошёл прочь, мгновенно скрывшись за поворотом.

– И я не буду! – отрёкся Гонцов, направляясь за Ничковым.

– Эй, паца, вы куда без меня! – обиженно закричал Чечкин, убегая от Моржова.

– Слова сначала выбирать научитесь, – презрительно сказал Гершензон. – Слово не тётка, не вырубишь топором!

Наташа Ландышева хмыкнула, глядя, как Моржов снял очки и панамой вытер лицо.

– Да я сам понесу, Борис Данилыч, – виновато сказал Серёжа и крепче взял Моржова за руку, словно обещая, что не бросит.

– Н-да, – озадаченно сказал Моржов, почесал башку и надел панаму обратно. – Ну, пошли.

Гершензон, который наблюдал, стоя в сторонке, удовлетворённо ухмыльнулся и убежал за упырями.

Моржов шагал в размышлениях, а Серёжа и Наташа помалкивали. Склоны гор справа и слева вдруг как-то просели, и тропа выкатилась в неширокую долинку, средоточие которой занимала большая лужа, превращающаяся в маленькое болотце. Долинка лежала как раз на стыке склонов четырёх холмов. Здесь тропу, по которой шли Моржов, дети и друиды, пересекала другая тропа, утоптанная так же крепко.

Друиды топтались на перепутье, явно не зная, куда пойти.

– Ща-ща, – деловито сказали они Моржову, – мы вспомним, ща.

Наташа Ландышева оглядела местность и тоном принцессы громко сообщила всем:

– Так, мне надо в туалет.

Упыри, клубившиеся вокруг друидов, радостно загомонили.

– А если кто пойдёт за мной подглядывать, тот получит кулаком по морде, – добавила Наташа и оценивающе оглядела Моржова и Серёжу Васенина: кто из них надёжнее? – Борис Данилович, – наконец решила она, повернулась и пошла к дальним кустам.

Моржов утешительно похлопал Серёжу по плечу: «Мол, пройдёт время – и твои кулаки дорастут до упыриных морд!» – и пошёл вслед за Наташей.

Наташа завела его за кусты и указала пальцем в землю:

– Стойте тут!

Сама она пошла дальше, а Моржов остался на страже. Отсюда он слышал, о чём говорят у перепутья.

– Где он, твой мост-то ебучий? – допытывался Чабязов у Бячакова. – Уже полтора часа ебошим по лесу!

– А я хули помню? – возмущался Бячаков. – Я там уже сто лет не был! Мне хули там делать?

– Бля-а, меня уже пиздец как припекло! Ещё ведь обратно хуярить столько же… Ты на хера у бородатого карту не взял?

– А я хули знал?… Ты сам сказал: найдём, найдём! Ищи, бля!…

– Куда, бля, искать?

– Да я хули знаю куда! Щас бы давно уже у Саныча взяли и сидели бы по-человечески! Не, бля, западло тебе у Саныча брать! Трудом, бля, сам заработаешь! Пиздуй теперь, ищи!

– Хули ты залупаешься-то? Заебало – уёбывай домой!

– А ты хули меня посылаешь?

– А хули ты подъёбываешь? Ща по ебалу схватишь…

– Ну давай, по ебалу-то… Рискни!

Друидов присутствие упырей нисколько не напрягало – разве что в том смысле, что рабочая сила простаивала.

– Вы хули тут подслушиваете, шакалята? – наехал на упырей то ли Бязов, то ли Чаков. – Чё стоите? Вы двое вон по той тропе пиздуйте, а вы двое – по этой. А ты – туда иди! Через полчаса ждём вас здесь! Кто мост найдёт – тех на мотоцикле покатаем!

Моржов отметил, что, по версии друидов, мост нужен именно ему, а не упырям. Упыри невнятно огрызались.

– Давай-давай, не стой! – хозяйничали друиды. – Ща в жопу пну, чтоб быстрей бежалось!…

Моржов оторвал листик с куста, сунул в рот и подумал, что этот опохмелочный мост для друидов можно уподобить ВТО. Внешней Точке Отсчёта. И чтобы подтянуть эту ВТО к себе, друидам нужны дорога, карта, правило, закон. Свобода друидам не нужна. Она только мешает найти мост. А ему, Моржову (да и упырям, пожалуй), мост ни к чему. Мост – только повод, чтобы погулять по лесу. Погулять свободно, без друидов с их агрессивным похмельем.

Моржов вздохнул и полез из кустов на поляну.

Раскрасневшиеся друиды вдвоём сидели на пеньке и курили. Дети разошлись от них подальше.

– Чё там твоя девка-то, поссала? – недовольно спросил Чабязов (Бячаков). – Можно идти?

– Они нас мост искать посылали! – издалека крикнул Ничков.

– Мужики, вы чего-то попутали, – подчёркнуто-добродушно сказал друидам Моржов. – Здесь детский садик, а не рюмочная. Не знаете дорогу – так и скажите.

– Да хули не знать-то? Найдём! – бодро заявил Чабяков.

– Вон пацанам и говорим – пусть сбегают посмотрят! Ноги-то молодые! – поддержал Бячазов.

– Так не пойдёт, – возразил Моржов.

– А как быстрее-то по-другому?

– А нам и не надо быстрее.

– Пусть они уходят, – тихо сказал Моржову Серёжа Васенин. – А мост мы потом с Константином Егоровичем найдём.

Моржов подошёл к друидам и присел на корточки.

– Сегодня вы обосрались, – тихо сказал он и достал из кармана шортов полтинник. – Хотите дальше дружить – берите и валите.

Друиды сопели, молча разглядывая Моржова.

– Ладно, – неохотно согласился Бязов (Чаков) и вынул полтинник из пальцев Моржова.

Друиды встали и пошли по тропе обратно.

– Замнём для простоты, – через плечо бросил Моржову Бязов.

– Не заблудитесь, мудаки, – посоветовал Чаков.

Моржов дождался, пока друиды скроются за поворотом, и встал. От куста к нему уже шла Наташа Ландышева.

– Сейчас перекусим, – сказал Моржов упырям, – а потом что делать будем?

– Дальше пойдём мост искать! – упрямо сказал Гершензон. – Пусть Пектусин нас ведёт! Он же краевед!

– Но условие: без петард! Вы должны меня слушаться!

– А чо должны-то? – с вызовом спросил Гершензон. – Вы нам не Дрисаныч! Ничо мы вам не должны!

На этот день у Моржова был достаточно простой план: а) приехать в Ковязин; б) соблазнить Юльку Коникову; в) начичить у Юльки Кониковой сертификаты на школьников – как можно больше. Моржов полагал, что пункт «в» без пункта «б» не реализуется. Такая стратегия поведения была самая примитивная и механистичная, но почему-то она действовала. А вот мольбы, подкупы и угрозы часто оказывались куда менее результативны.

Моржов на велосипеде катил по старому шоссе сквозь чересполосицу света и теней. Шоссе виляло меж холмов Колымагиных Гор, и сосны кружились вокруг Моржова хороводом. Валявшиеся на асфальте шишки из-под колёс велосипеда стреляли по придорожным кустам. Поясная сумка, сдвинутая на спину, одобрительно хлопала Моржова по заду. В сумке лежал пистолет – на случай, если потребуется кого-нибудь убить. Сосновое шоссе оставалось пустынным, и в неподвижных, косых полосах солнечного огня словно бы началось какое-то остекленение, едва просвечивающее слепящей паутинкой. Где-то вверху безалаберно верещали щеглы и синицы и по-учительски строго, будто карандашом по столу, постукивал дятел.

Сейчас Юлька Коникова была учительницей в школе номер четыре. Моржов познакомился с Юлькой, когда сам ещё был одиннадцатиклассником, а Юлька – студенткой педтехникума. Это было чуть ли не во вречена боярина Ковязи. Но и тогда Моржов нуждался в Юльке исключительно по делу.

В то время у Моржова был роман со Стеллой Рашевской из параллельного класса – последний чистый и честный роман в жизни Моржова. Но Моржов и Стелла были мальчиком и девочкой, и потому их роман начинал несколько зависать. Моржов уже тогда превращался в дарвиниста, считающего, что тот, кто не наступает, тем самым теряет свои позиции. Трудность, однако, заключалась в том, что Стелла согласилась бы сдаться только красивому наступлению – с плюмажами и развёрнутыми знамёнами. А Моржов в силу неопытности обеспечить этого не мог. Он вообще подозревал, что у него со Стеллой получится не въезд гвардии сквозь парадные ворота замка, а нечто вроде неувязки Батыя с Рязанью. Короче говоря, Моржову требовалась культура приступа. За культурой он и направился к Юльке.

…Сосновый лес стоял на спине Колымагиных Гор, как плавник на карасе. Из светового мигания леса Моржов со склона последнего холма покатился в неподвижный блеск стариц и заводей – в заливные луга и рощи широкой пойменной долины Талки. Настой хвои и смолы, как взвар, поднялся вверх, а Моржов погрузился в тёплые и влажные запахи камыша и лягушек. Над шоссе искрами замелькали стрекозы. Высокие и пышные ивы под ветерком сверкали переливами листвы, как цыганки – монистами. За каскадами зарослей то слева, то справа изгибами берегов мелькали озёра, будто Моржов быстро листал глянцевый журнал лёгкой эротики.

С лёгкой эротики всё и начиналось… Юлька была родом из деревни. В педтехникуме она наконец-то хватанула свободы и теперь считала себя настолько умудрённой, что мудростью можно и поделиться. Юлька бескорыстно обеспечила мудростью пару друзей Моржова – Димона Пуксина и Саньку Банана. И не то чтобы Юлька была развратна, нет… Просто педагогическое поприще она понимала как-то чересчур обширно. И Моржов тоже подался под покровительство Юльки. Да, честно признавался себе Моржов, он хотел Юльку использовать. Но Юлька сама заигрывала с ним, обещая всему научить и показать всякое разное. К нему, к Моржову, Юлька относилась куда лучше, чем к Димону Пуксину и Саньке Банану.

Но с Моржовым дело пошло как-то вкось, не туда. Видя серьёзность Моржова, Юлька почувствовала возможность завысить свои требования. Тяжесть усилий, которые должен был предпринять Моржов, характеризовали нечеловеческое величие и необыкновенную высоту Юлькиного достоинства.

Моржов долго ухаживал за Юлькой, гулял с ней, дарил цветы, водил в кино (даже дважды бил каких-то малознакомых молодых людей), но всё яснее ощущал шизофреничность ситуации. Свой пыл галантности, предназначенный Стелле, он почему-то тратил на Юльку, а вот Юлька своё желание Моржова почему-то удовлетворяла с Димоном Пуксиным и Санькой Бананом. Моржов же ходил без любви Стеллы и без близости с Юлькой, хотя, конечно, с множеством многозначительных Юлькиных обещаний.

…Чуланская гора приподнялась над заливными лугами, словно севшая на мель канонерка. Моржов слез с велосипеда и одолел подъём пешком. Склоны Чуланской горы были усыпаны свалками и застроены сараями. Город Ковязин окружал себя пятном грязи и мусора, как неряшливый флот.

В Соцпосёлке на Чуланской горе всегда был тихий час. Типовые двухэтажные домики, оштукатуренные и жизнерадостно окрашенные то в жёлтый, то в зелёный, то в розовый цвета, с течением лет и дождей обрели усредненно-общий оттенок. Открытые окна затягивала марля от комаров – словно плёнка на глазах у спящих куриц. Штакетники вокруг палисадников сонно валились то внутрь, то наружу. Навстречу Моржову по тротуару шли две бабы с вёдрами – обе в тапочках и домашних байковых халатах. В тени липы громоздился железный ларёк – памятник эпохи первичного накопления капитала. Судя по пыльной жаре, Соцпосёлок отверг эту эпоху, и ларёк стоял запертый и злобно заржавевший, словно подбитый танк.

Как раз в эту эпоху у Моржова и закрались первые циничные мысли о продажности человеческих отношений. О продажности не в том смысле, что за деньги можно купить всё, а в том смысле, что отношения двух людей друг с другом должны быть всегда как-то взаимно эквивалентны. Взять, к примеру, его и Юльку. Они друг другу нравятся и как люди, и как возможные партнёры в постели. Каких-то ограничений на интим у них нет. А почему интим всё никак не стрясётся? Юлька утверждала, что это проверка чувств.

Хренушки! – теперь понимал Моржов. Это не была проверка чувств. Проверка чувств – это форс-мажор. Но форс-мажора объективно не имелось. Объективно имелся торг. Если бы он сказал Юльке: «Дай!», а Юлька бы ответила: «Бери!» – торга бы не было. Но за «Бери!» Юлька требовала услуг. Значит, торг был. И само его наличие подразумевало, что девчонке (Юльке) есть конечная цена. Что девчонка (Юлька) продаётся.

Моржов и тогда ничего не имел против продажи, и сейчас не имел, особенно когда сам получил возможность покупать. Но когда его обвиняли в цинизме или в дурном мнении о людях, это его раздражало, как неверный расклад теней на пейзаже с натуры.

Тогда, с Юлькой, ему всё казалось, что остаётся приложить ещё ну чуть-чуть усилий – ну ещё один букет, ещё одна бутылка «Киндзмараули», ещё один (последний!) вечер в парке на каруселях, ещё добавить жара в поцелуи и силы в ладонях, сжимающих Юлькины груди, ещё на два-три градуса повысить тепло Юлькиного хорошего настроения… и ему наконец-то всё объяснят, покажут и помогут. А вот фиг!

Моржов и сам понял, что это событие у него с Юлькой всегда будет на шаг впереди – и недостижимо, словно черепаха Зенона, за которой гнался обозлённый быстроногий Ахиллес, но так и не догнал. Едва Моржов набирал заслуг для вожделенной близости, Юлька всякий раз прибавляла себе цену. И остановиться Юлька уже не могла. Заигралась. Она стала заложницей своего кокетства и жеманства, исчерпала лимит моржовского терпения. Ей не хватило чувства меры, точнее – реальности самооценки. Таких усилий Юлька уже не стоила, даже если бы Моржов её любил. И тогда всё закончилось.

Впрочем, с Юлькой он остался в хороших отношениях. Они были квиты: он хотел её использовать, а она в ответ сама его поимела. Поэтому в дальнейшем ему доставляло мстительное наслаждение никак не реагировать на Юлькины посылы о легкодоступности обоюдной радости – дескать, сделай хоть шажок, и мы всё восстановим!… Но Моржов этого шажка не делал. А сейчас, похоже, придётся.

…На перекрёстке под немигающим жёлтым огнём светофора кипел радиатором хлебный фургон. Перед бампером фургона улицу переходила древняя старушка с палочкой – переходила так медленно, что водитель не выдержал, выпрыгнул из кабины и пошёл в супермаркет за сигаретами. Большие окна-витрины супермаркета на три четверти были заложены кирпичной стенкой. Не то чтобы в Чулане орудовали банды грабителей – просто магазину не хотелось тратиться на покупку огромных стёкол, если витрину раскокают.

Из-за этого супермаркета финал моржовских взаимоотношений с Юлькой и получился драматичным. В тот летний вечер они – Юлька, Моржов, Пуксин, Банан и ещё с пяток обалдуев и раздолбаек – пьянствовали во дворе банановского дома. Выпивка, как обычно, кончилась посередине настроения. Моржов, как самый сознательный и высокий, отправился в супермаркет за бутылками. Когда он вернулся, Юльки и Банана в компании уже не было.

Они явились спустя полчаса. Банан уводил Юльку в свою пустую квартиру. Искоса глянув Юльке в вырез кофточки (а он всегда всем девчонкам, если мог, то заглядывал туда), Моржов обнаружил исчезновение Юлькиного лифчика. Почему-то Моржову показалось, что Юлька после Банана не надела лифчика затем, что незачем, ежели скоро опять снимать. Например, для него, для Моржова. И Моржов забрал у Банана ключи от квартиры и вскоре тоже повёл Юльку в дом.

Но сеанса не получилось. Юлька так искренне просила «Не надо», что Моржов решил уточнить напрямик:

– Я не понял, я чем-то хуже Банана и Пукса?

– Не лезь в мою личную жизнь! – тотчас вспылила Юлька.

Значит, с Пуксом у неё – личная жизнь, и с Бананом – тоже. А с ним? И вообще: лезть в постель и лезть в личную жизнь – это одно и то же или нет? Раньше Моржов думал, что одно и то же. Ну, у проституток не одно, так Юлька же и не проститутка. Они, блин, парочкой два месяца по Ковязину шастали… Или у Юльки сразу несколько параллельных личных жизней: первая – с Бананом и Пуксом, вторая – с Моржовым, третья, четвёртая, пятая – с кем-нибудь ещё?… Эдакая live-сортировочная… Моржов не стал углубляться в эти размышления, извинился и отпустил Юльку.

А наутро его посетили новые соображения. Вот Юлька сказала «Не надо!», и он отступил. А у неё появилась новая линия обороны. Теперь она могла требовать от него услуг ещё и ещё, в награду раздеваясь, а потом объявляя: «Не надо!» И он будет отступать. Потому что, отступив один раз, этим он сам обозначил допустимую для себя границу, и пересечь её без разрешения Юльки будет уже насилием. А насилия Моржов не любил. Изнасиловать Юльку он уже сто раз мог и без двухмесячного марафона.

Да сколько можно, ядрёный корень? Раздевая пьяную и податливую Юльку, Моржов думал, что победа близка, а вместо победы встретил новенький, отлично вооруженный дот. И тогда Моржов плюнул на Юльку, и ушёл окончательно, и взял Стеллочку так, как смог, – неумело, грубо и недобро.

…Кирпичные витрины супермаркета навевали какие-то оборонные ассоциации: линия Маннергейма, рейхсканцелярия… Для рейхсканцелярии супермаркет назывался несколько неуместно – «Нежный». (В Ковязине уже имелись «Добрый», «Любимый», «Семейный», «Дружный» и «Ласковый», а боезапас слащавости был ограничен.) У дверей магазина мужик в трико, пиджаке и бейсболке укладывал в кузов грузового мотороллера мешок вермишели – видно, собирался ехать в дальнюю деревню, в какое-нибудь Нижнее-Задолгое. Над крышами, липами и трубами кочегарок висело поразительно просторное небо с двумя облаками, слегка пожелтевшими от солнца, как от старости.

…В общем, у Моржова были все поводы ненавидеть Юльку. Ладно там – «не дала»; не она первая, не она последняя. Но на неё он, мальчик, надеялся: ждал, что она научит его любви в плотском, тёплом, нежном (как супермаркет) смысле этого слова. Она сама обещала это сделать. А он к тому же ещё и заслужил. Но Юлька этого не сделала, обманула. И Моржов так никогда и не смог испытать по отношению к любой своей женщине благодарности, потому что больше никогда и не ждал от баб ничего вменяемого, человеческого и разумного. Когда он хотел девчонку, он её и добивался – пусть даже осторожно, деликатно, а всё равно с безразличием к её мнению. Хватит: с Юлькой он слушался-слушался, да ничего не получил. Говоря как в учебниках литературы, Юлька не проявила по отношению к Моржову своих душевных женских качеств. Видимо, она считала душевные женские качества тождественными физиологическим. Однако физиологию Моржову неплохо растолковали Димон Пуксин с Санькой Бананом. И всё-таки Юльку Моржов хранил на солнечной стороне памяти.

Чуланская школа стояла в глубине двора и была компактной, как посылочный ящик. Моржов знал, что Юлька заведует школьным летним лагерем. У входа в школу на скамейке сидели и пили пиво три парня. Рубашки они сняли и обмотали вокруг талий, отчего казались крутобёдрыми, словно девушки топ-лесс. Тела у парней были белые, руки – тонкие, а головы – бритые и мятые. Под скамейкой в пыли валялся проколотый футбольный мяч, словно четвёртая, запасная голова.

Моржов вкатил велосипед в тёмный, прохладный вестибюль – от парней подальше. Дети, что содержались в лагере, сейчас наверняка спали в спортзале. Спортзал находился слева; Моржов пошёл направо. Юлька Коникова в одиночестве сидела в директорском кабинете за столом и пила чай.

Моржов остановился в дверях.

– Купила мама коника, а коник без ноги, – пропел он дразнилку времён их нелепых отношений.

Юлька оглянулась и просияла. Моржов вошёл и потребовал:

– Ну-ка, встань!

Юлька послушно поднялась, лукаво щурясь на Моржова. Моржов по-хозяйски осмотрел её спереди, заглянул за спину вниз.

– Проверяю, всё ли на месте, – сообщил он тоном завхоза.

– Ну и как? – горделиво спросила Юлька, быстро упёрлась рукой в пояс и оттопырила зад.

Моржова ещё в те давние времена потрясала какая-то лаконичная пластичность Юльки – всего два движения, но в них сгустилось и вспыхнуло столько обещания, что у Моржова, как встарь, закипело в голове. Юлька засмеялась и уселась за стол.

– Нужна более детальная экспертиза, – сквозь зубы вздохнул Моржов, усаживаясь напротив.

– Что это за намёки? – тотчас клюнула Юлька.

С переменой девичьей привлекательности на бабью Юлька, пожалуй, только выиграла. Как и многие женщины едва за тридцать, она раздалась вширь, зато яблочно округлилась. По мнению Моржова, Юльку испортила лишь короткая стрижка под мальчика. Моржов считал, что такая стрижка – знак недостаточного мужского участия в жизни женщины. Или переизбыточности её мужских обязанностей. Так сказать, метро-сексуальность, застрявшая в колдобине неналаженного быта.

Относительно Юльки Моржова это ободрило – как свидетельство его дополнительных шансов. Моржов напрягся, выпуская в Юльку целый рой флюидов. Контуры Юльки задрожали: это начинал формироваться мерцоид.

– Никаких грязных намёков! – отпёрся Моржов, зная, что боже его упаси сказать правду: всем планам крышка. – Пошли погуляем? Пообнимаемся, поцелуемся, как дети малые.

– Я же на работе, – с достоинством возразила Юлька.

– Свинти как-нибудь, трудно, что ли?

– Чужие проблемы, конечно, решать не трудно.

Моржов догадался, что Юлька автоматически включила привычный набиватель цены. Правда, сейчас (в отличие от первого захода) Моржов уже знал, чем заплатить проще.

– Тогда я тебя подожду, – сразу сбил цену Моржов.

Юлька быстро сообразила, что прогул и вправду ценится невысоко. Надо торговаться не за это. И вообще, нужны варианты.

– А что мы будем делать? – спросила она.

– Чего пожелаешь. Пойдём в кабак. Или на пляж. Или на набережную пить вино. Или к тебе домой. Или залезем на Спасский собор и будем кидать в прохожих кирпичами.

Юлька размышляла. Её мерцоид набирал плоти и цвета, а Моржов чувствовал, что раскочегаривается синхронно этому процессу. Моржов понял, что Юлька выбирает главное направление, по которому продолжится торг.

– Для кабака я не одета, – сказала Юлька. – На пляж и на набережную мне нельзя – я же учительница. А дома у меня ремонт.

Моржов знал Юлькины житейские обстоятельства, и ему тотчас захотелось встрять и помочь. Денег для Юльки ему было не жалко, а саму Юльку – жалко. В далёкой юности Моржов всегда прикидывал, как девушка станет смотреться его женой. Сейчас же ему всегда было интересно, как он сам может вклиниться женщине в её жизнь. А Юлька была не Милена, которую надо оплатить и потом убедить, что она отдаётся бесплатно. Юлька, принимая услугу, сразу принимала и красноту платежа. «Ремонт-ремонт… – подумал Моржов. – Сколько он может стоить? Если бригаду нанять – тыщ десять». Но ремонт – дело будущего… А сейчас, похоже, оставался только вариант со Спасским собором.

– Значит, никак не выходит пообщаться, да? – уточнил Моржов.

Юлька поняла, что сама себе наступает на подол.

– Н-ну, домой-то можно. – Юлька слегка отработала назад. – Если тебя не смущает извёстка там, обои…

– Чтобы не смущаться, мы зашторим окна и выключим свет.

Юлька с улыбкой закусила губу, внимательно разглядывая Моржова. Моржов видел, как Юлькин мерцоид теплеет стыдливым, пунцовым цветом. Моржов наскочил на Юльку так внезапно, что Юлька не успела выставить преграду в виде требования обязательных приседаний.

Но мерцоид Юльки, блин, молчал и даже начинал меркнуть.

– Борька, это наглость, – сказала Юлька. – Мы не виделись полгода. А ты заваливаешься и сразу тянешь меня чёрт знает куда. Ты хотя бы поинтересовался, как я живу.

– А я знаю. В Ковязине все про всех всегда всё знают. Только власти и милиция ничего никогда не знают. Муж у тебя спился, ты развелась, сын перешёл в третий класс, родители в деревне, живёшь на Индустриальной, двадцать, первый этаж, горячей воды нет, газ баллонами, в школе две ставки плюс классное руководство. Или ты хотела всё это рассказать сама?

– Ты противный, – обиделась Юлька.

– Да ничего я не противный, – отмахнулся Моржов. – Нам с тобой зачем прятаться друг от друга?

– Не забывай, – строго напомнила Юлька о манерах и цене, – что мы никогда не были любовниками.

– И что из этого? – разозлился Моржов. Конечно, говорить так откровенно он не имел права… Хотя, собственно, почему?

– Что-то ты как-то круто подкатываешься… – Юлька поёжилась, словно пристраивала себя в неудобной и жёсткой одежде. – Тебе чего-то надо?

– Всем нам всегда чего-то друг от друга надо, – туманно сказал Моржов. – В девяти случаях из десяти. А в десятом случае – тоже надо, но хитрым образом. И ничего предосудительного в этом нет. Иначе мы друг другу и вовсе были бы не нужны.

– А вот просто так, ради другого человека?…

– Это тоже «надо». Только не взять, а всучить.

– Но ты-то хочешь взять… Ты хочешь переспать со мной?

Моржов понял, что разговор от соблазнения перешёл к выяснению отношений. Действительно, он взял слишком резво и вместо приземления в постели перепрыгнул через кровать.

– Юлька, я очень давно хочу переспать с тобой. Не думаю, что это для тебя открытие.

Моржов глядел на Юльку. Юлька мерцала – в ритм дыханию. То остывала, становясь сама собой, а то румянилась желанием. Похоже, у неё давно уже не было мужчины. С Юлькиной-то любовью к койке это было тяжко. Но огонь раздувать требовалось медленно и осторожно. Хотя где его раздувать, если Юлька сидит в этом кабинете, словно приколоченная? Прямо здесь? Если в Юльке есть хоть искра чувственности по отношению к Моржову (а Моржов был в этом уверен, потому и припёрся), Юлька должна сделать хоть шаг навстречу. Но в кабак она не хочет, на набережную ей нельзя, дома ремонт…

Мерцоид Юльки схлопнулся, как шарик. Юлька приняла решение. Точнее, как обычно, струсила.

– Тебе от меня всегда чего-то надо, – сказала она и тотчас сообразила, что повторяется. – Ты меня используешь. Ты всегда меня использовал.

– Как же так, если ты мне ещё ни разу не отдалась? – на всякий случай справедливо напомнил Моржов.

– Ну и что. Вот так.

Похоже, это был уже вопрос веры.

– Ещё не известно, Юлька, кто кого использует, – сварливо сказал Моржов. – Да, я хотел тебя использовать, но тогда – давно – это ты меня поимела, а не я тебя. Ты самоутверждалась за мой счёт. Ладно, я простил.

Моржов врал – ни хрена он не простил. Хотя и не злился.

– Я? Самоутверждалась? – картинно изумилась Юлька.

Конечно, как она могла самоутверждаться? Зачем ей это? Она же и так была вся в белом и ростом до облаков. Факт самоутверждения Юлька никогда бы не признала, потому что он означал наличие в ней какой-то неполноценности. Ума, например.

– Да я как дура ждала, когда ты решишься! А ты смалодушничал, нахамил, а потом убежал!

– Нет, родная, – возразил Моржов. – Просто стоимость выделки превысила стоимость овчинки.

– Борька, что за торг? – обиделась Юлька.

– Да никакого торга… – отмахнулся Моржов и снова соврал: – Это я опять хамлю. Кому приятно, когда правду в глаза говорят?

Юлька вновь просияла, как при встрече. Видимо, стоимость этой победы для неё была выше, чем стоимость вечера любви.

– Вот так-то, – покровительственно сказала она Моржову.

Моржов глядел на Юльку и чувствовал, что для Юльки, как и для многих его женщин, бесплодная победа над ним почему-то всегда кажется выгоднее плодотворного поражения. Вот этот факт действительно говорил в пользу того, что не всё является торгом. Впрочем, возможно, женщины не имели представления о платёжеспособности Моржова… Но не вести же Юльку в банкомат. А Галери д’Кольж и капеллы Поццо и Бьянко никто не знает.

Моржов чувствовал, что угасает. Без перспективы вечерней любви Моржову становилось неинтересно. Нет, его хорошее отношение к Юльке сохранилось, а вот интрига отношений исчезла. К абстракционизму же Моржов был равнодушен.

– Я вообще-то заявился, чтобы поклянчить у тебя сертификаты, – блёкло сказал Моржов. Всё равно день померк.

Юлька обомлела.

– Какие сертификаты?

– Ну, на детей… Для посещения кружка. Я же сейчас в загородном лагере работаю. У меня детей не хватает. Если не сдам начальству сертификаты, меня с работы попрут. Вот, я подумал у тебя их поклянчить… Ты бы мне дала сколько сможешь, а я перед первым сентября тебе их вернул. Начальство ничего бы не узнало. Впрочем, чего я тебе это говорю? Ты же всё равно мне их не дашь – чтобы отомстить, доказать, что я тебя использую, значит – я сука.

Ещё надеясь на Юлькино хорошее отношение, Моржов провоцировал Юльку на выдачу сертификатов в знак несогласия с грубым термином «сука». Но Юлька не спровоцировалась.

– Правильно, не дам, – с готовностью сказала она. Мерцоида уже и не мнилось.

– А как же там коллеги разные, взаимовыручка… Или ты боишься, что эта афера вскроется?

– Не боюсь, – покачала головой Юлька, глядя Моржову в глаза. – Что я, не знаю, как у нас система работает?… Не боюсь. Просто я не люблю, когда меня используют. – Юлька ничуть не погнушалась плагиатом. – А ты хотел переспать со мной именно для этого?

– Не только. Но и для этого тоже.

– Какой же ты хам, Борька, – удовлетворённо сказала Юлька. – Низко же ты меня ценишь… С детьми в лагере как-нибудь сам разбирайся, а если скучно – лучше подкопи денег на девочку.

«За один только твой ремонт я могу пять девочек купить», – подумал Моржов и с чувством сказал:

– Слушай, я только хотел тебя поиметь, но не поимел. А ты меня хотела поиметь – и поимела. И тогда, и сейчас тоже. Ты ведь не даёшь мне сертификаты почему? Чтобы покарать за то, что я очень скверный. Разве это не значит – «поиметь»? Использовать меня, чтобы на моём примере мне же и продемонстрировать, насколько высоки твои идеалы. А вот я хотел тебя поиметь без идеалов, просто так: для сертификатов и для удовольствия. Юлька, я не собирался доказывать тебе, что я лучше; я говорю о том, что мы одинаковы.

– Не уговаривай меня, – отрезала Юлька. – Твои идеалы тут ни при чём. Мои тоже. Я не буду тебе помогать, потому что ты хотел меня использовать, вот и всё.

– Я плохой, – подвёл итог Моржов.

– Ты плохой, – согласилась Юлька.

– А ты хорошая.

– А я хорошая.

– Ладно, тогда я пошёл, – вздохнул Моржов. Чичинье провалилось. Он встал, задвинул свой стул под стол и направился к дверям. Но в дверях оглянулся. Ему стало жаль Юльку. Ладно там – «не дала», сертификаты эти… Дура, чего с неё взять. У него есть и другие любовницы в школах – зря ли он жил в общаге педтехникума?… На худой конец, остаётся вариант со взяткой… Дело не в провале чичинья. Дело в том, что вот эта строптивая бабёшка чудесным июньским вечером останется одна – без ресторана, без смеха и вина, без заката над Пряжским прудом, без ласки в темноте. Моржов не чувствовал удовлетворения от того, что Юлька будет наказана за кособокость ума.

– Хочешь, я рабочих найму, чтобы тебе ремонт сделали? – спросил он от дверей. – Просто так. Без постели, без сертификатов.

Вообще-то у Юльки это был последний шанс на Моржова.

Юлька сидела за директорским столом и, глядя в зеркальце, пудрила лицо. Она имела вид боксёра, который приводит свою физиономию в порядок после победы по очкам.

Моржов сразу понял, что всё зря. Юлька отказалась от вечера, отказалась дать сертификаты – выходит, ей нужно отказываться и от его помощи в ремонте. Иначе победа будет дискредитирована. «Не давать» для Юльки стало гарантией своей правоты. И теперь она ничего и ни за что не отдала бы Моржову и сама бы не отдалась, даже если бы Моржов подарил ей Эйфелеву башню.

– Не надо, – насмешливо сказала она, подумала и лукаво добавила: – Но ещё не всё потеряно, Борька. Лучше заходи ко мне просто так, без ремонтов и сертификатов. По-человечески.

– Ты мне дважды не дала, – честно сказал Моржов. – С чего это мне заходить к тебе в третий раз?

– Ой, не дуйся, пожалуйста, – понимающе попросила Юлька.

Если она надеялась, что Моржов по-прежнему хочет её, а потому и придёт, то, получается, при третьей аудиенции ему будет нужно стоять на коленях. Тогда бы, наверное, она ему всё же отдалась – в эдакой снисходительно-мемориальной стилистике.

Но Моржов не хотел на колени. У него просто ноги не сгибались в коленях. Если он не стоял на ногах – значит лежал ничком, пьяный или убитый. По-другому не бывало.

Когда упырей все оставляли в покое, они переносили свою жизнедеятельность на противоположный от Троельги берег Талки. Там они сновали в кустах и в траве, галдели, разводили огонь или рыли какую-то пещеру. Костёрыч и Щёкин, посовещавшись, решили, что на своём стане упыри, наверное, тайком курят и пьют пиво. Но всё-таки свобода представляла большую воспитательную ценность, чем кара за грехи, поэтому упыриный стан разогнан не был. Щёкин изредка совершал набег через реку, и всякий раз до Троельги доносился жуткий гвалт. Розка брала у Моржова бинокль и изучала упырей на расстоянии. Подслеповатый Костёрыч почему-то всё видел и так – вероятно, сказывалась его большая педагогическая практика. Сонечка, как обычно, своего мнения про упыриный стан не имела, а Милена считала, что чем меньше упырей, тем лучше. Она и без того каждый вечер перед отбоем проводила с упырями общий сбор, на котором выяснялись итоги дня. Традицию таких сборов Милена взяла из чьих-то воспоминаний о чьём-то участии в лагере каких-то американских бойскаутов.

Днём Костёрыч и Дрисаныч водили упырей в село Сухонавозово глядеть церковь. Упыри вернулись в каком-то ожесточённом состоянии духа, сразу откочевали на свой стан и долго, злобно жгли там автопокрышку, распустив хвост чёрного дыма от Троельги чуть ли не до Палестины.

– Всё-таки дети чрезвычайно восприимчивы, – сочувственно сказал Костёрыч, глядя за Талку на прокопчённых упырей.

После ужина Милена согнала всех воспитуемых на ежевечернее обсуждение итогов. Обсуждения проводились на берегу, у костра, в квадратно-бревенчатом круге. Милена справедливо постановила, что взрослым на этом мероприятии делать нечего. Однако Моржов из любопытства тоже присел на брёвнышко – боком и в сторонке. Милена не стала возражать. Ей, конечно, польстило внимание Моржова, которое она отнесла сугубо к себе самой. А кроме того, ей приятно было блеснуть перед Моржовым ловкостью в управлении упырями.

– Что ж, – сказала Милена упырям, – давайте посмотрим, успешным ли был наш сегодняшний день. Итак, традиционный первый вопрос: какое ваше самое сильное за сегодня впечатление?

Упыри сидели очень серьёзные, проникшиеся важностью импортной процедуры. Серёжа Васенин послушно размышлял, а Наташа Ландышева плела венок.

Моржов подумал, что в этот день на него самое сильное впечатление произвели Розка и Милена, когда они мыли головы в Талке. Они стояли по колено в воде и низко нагибались. У Милены была аккуратная, отглянцованная фитнесом попка, а попу Розки можно было сократить, хотя и так тоже было хорошо.