Тринадцатая редакция. Модель событий Лукас Ольга
Его и раньше-то было не выгнать с рабочего места: дали бы волю, Константин Петрович поселился бы в своём кабинете и покидал его только по острой насущной необходимости. Но после того, как он однажды переночевал на работе — даже не за столом, уткнувшись носом в клавиатуру, а всего лишь на диванчике в приёмной, — дорогие коллеги принялись практиковаться по этому поводу в прикладном остроумии. Действительно смешно шутить удавалось немногим, кажется, только Денис смог не переборщить в этом деле, и то потому, что он на сей счет высказался всего один раз. Остальных же было просто не остановить: никакого уважения к старшему по должности! Константин Петрович, давно свыкшийся с прозвищем Цианид, на слово «трудоголик» почему-то реагировал очень болезненно. Так что в выходные он на работу не казал носа, а вместо этого встречался со старыми знакомыми, которых сумел найти через Интернет, и даже съездил несколько раз на ипподром с сёстрами Гусевыми.
Но как бы он ни пытался заполнить свою жизнь событиями, вопрос, от которого он убегал в работу или в необязательное общение, догонял его снова и снова, долбил клювом в темечко и лишал воли. Вопрос был такой: «Ну, и что делаем дальше?»
Вся жизнь коммерческого директора была распланирована и расписана на много лет вперёд, Машу он тоже занёс в свой жизненный график. Но её неожиданный отъезд разрушил всё. Он даже готов был смириться с тем, что ему дали отставку, и начать искать себе новую Машу, но каждый раз, когда такое решение было принято, она подавала ему какой-нибудь знак — и всё начиналось сначала.
Вот и сегодня — стоило ему на время углубиться в отчёты торгового отдела, как раздался звонок из Парижа. То есть всё произошло примерно так, как и предсказывал Даниил Юрьевич.
Маша и Константин Петрович научились рассказывать друг другу самые большие секреты под видом невиннейших баек, они понимали друг друга с полуслова, так что даже защита была им не нужна. Парижские коллеги расправились с шемобором, прибывшим из Испании. Следом за ним примчались два Бойца, которых едва удалось успокоить и выдворить обратно, не вызывая международного скандала, потому что горячие парни желали собственноручно разделаться с врагом, или с тем, кто посмел первым разделаться с их личным врагом. Совсем как сёстры Гусевы.
— Почему мы так редко созваниваемся? — спросил на прощание Константин Петрович.
— Разве редко? Я очень боюсь надоесть тебе, ты ведь так занят, да?
Константин Петрович невразумительно угукнул — он не стал вдаваться в подробности своей личной бухгалтерии, но отметил в записной книжке, что теперь его очередь звонить, и это можно вписать в ежедневник и не мучиться от неопределённости.
После очередного звонка или письма от Маши Константин Петрович ходил ужинать в кондитерскую, в которой работала её мама, Елена Васильевна Белогорская. Было поразительно, как эта неуживчивая женщина находит общий язык со своим начальником. Впрочем, начальник дал ей возможность заниматься любимым делом, да ещё и платит за это деньги, а не «обманом заманил бедную девушку в Париж, а сам не поехал».
— Явился, подлец? — на весь зал крикнула Елена Васильевна, едва завидев Константина Петровича, аккуратно вешающего пальто на крючок у входа. Посетители окинули «подлеца» любопытными взглядами — и тут же вернулись к своим пирожным и прерванным разговорам.
— Здравствуйте, я тоже рад вас видеть, — улыбнулся Цианид. Он привык к этакому залихватскому приветствию и не принимал его близко к сердцу. Тем более что в этой славной кондитерской вообще ничего не хотелось принимать близко к сердцу. Здесь, под защитой Хозяина Места, любой мог расслабиться, забыть о своих тяготах и неприятностях, и даже громкий, резкий голос Елены Васильевны звучал под этими сводами почти как пение ангелов. Ну хорошо, как пение очень простуженных и напрочь лишённых слуха, но всё же ангелов.
— Я сегодня всю ночь не спала, думала, и весь день опять думала — чем же всё-таки ты так обидел мою девочку, что ей пришлось бежать от тебя в Париж? — вернулась к своей любимой теме Елена Васильевна, едва только её голодный гость вонзил вилку в аппетитный бок яблочного пирога.
На самом деле Константин Петрович приходил сюда с единственной целью — поговорить о Маше. Разговаривать о ней с коллегами он опасался: ещё не хватало заполучить к почётному званию «трудоголик» не менее гордую приставку «влюблённый». «Влюблённый трудоголик»! А с этих ведь станется!
К сожалению, Елена Васильевна разговаривала о дочери так же, как она разговаривала обо всём; хоть не дразнилась, и на том спасибо! Ласковые прозвища, вроде «подлец», «негодяй», «ловелас», не в счёт. Ведь Константин Петрович никакой не подлец-негодяй, и уж тем более не ловелас. Он самый обычный влюблённый трудоголик, вот и всё.
Елена Васильевна очень любила поговорить о том, что Маша сбежала из города от стыда и горя. Ведь нет никаких сомнений в том, что этот злодей очкастый причинил ей обиду и боль и не хочет рассказать об этом безутешной матери, потому что у него совсем нет сердца. Знай только пироги рубает как ни в чем не бывало.
Очкастый злодей помалкивал — не мог же он, ради обеления себя в глазах этой склочной гражданки, выдать производственную тайну и сдать с потрохами и свою, и парижскую команду? Поэтому он улыбался, кивал, кое-как поддерживал разговор и даже умудрился вклиниться в яростный монолог Елены Васильевны и передать ей приветы от дочери.
— Ах, приветы? Откуда у тебя эти приветы? Тебе, значит, она звонит, а родной матери — ни полслова? Ты её околдовал, опоил или хуже того — шантажируешь какими-то фотографиями! Доберусь я до тебя, лиходей!
Бесполезно было спорить или оправдываться, вот Константин Петрович и не спорил. «Ты её обидел!» — кричала Елена Васильевна (её же в своё время обидели!). «По твоей вине она даже стыдится показаться на глаза собственной матери!» (она же стыдилась!). Кульминацией беседы всегда становилось предсказание «подлецу-негодяю-ловеласу» бесславного будущего и скорого поражения.
— Ну погоди, найдёт она там французика — они же страстный народ! И утрёт тебе нос, вот увидишь, непременно утрёт! Кто такой этот Жан? Ты думаешь, он её друг? Ха-ха-ха! Да она прямо сейчас утирает тебе нос с этим французиком!
— А что француз? Поматросит — и бросит, — неожиданно брякнул Константин Петрович. Кажется, он начал уже перенимать манеру своей собеседницы, этого ещё не хватало. А может, и хватало. В принципе, чем такая манера хуже другой? Может быть, она даже лучше.
— А ты не дурак, — в который уже раз убедилась Елена Васильевна, — хоть и подлец. Обидел девушку и ждёшь, чтобы кто-то обидел её ещё больше. Тогда-то она, конечно, вернётся к тебе.
— Я? Обидел девушку? Вы всерьёз? Я похож на человека, который в состоянии обидеть девушку?
Девушку Константин Петрович обидел всего однажды, ещё в институте. То есть он не знал, что обижает. Ему казалось, что Вероника — хороший друг, с которым можно обсуждать любые темы и делиться любыми секретами. Когда выяснилось, что она его любит, он уже успел обидеть её достаточно сильно. Не нашёл ничего умнее, чем у неё же спросить совета, как бы ему получше приударить за скромной отличницей Мариной Н. За Мариной он, в итоге, так и не приударил, но и дружба с Вероникой постепенно сошла на нет. С тех самых пор, вплоть до встречи с Машей, он уже никого не любил, никому не рассказывал о своих чувствах, и его тоже не любил никто.
— Ты похож на подлеца, из-за которого моя дочь уехала за тридевять земель. Вот на кого ты похож! — ввернула Елена Васильевна и собралась было пуститься по второму кругу, но тут рядом с ними возник Джордж.
Однажды Константин Петрович признался мадам Белогорской, что ему очень хочется поговорить с хозяином кондитерской, а она, помнится, отрезала, что не о чем такому проходимцу разговаривать с Георгием Александровичем, но просьбу всё-таки передала.
— Вы только не подумайте, что я из инспекции или засланец от конкурентов, — прокашлявшись, начал Константин Петрович. Совсем не таким он представлял создателя маленького финансового чуда под названием «Фея-кофея», ну да ладно, внешность обманчива.
— Он работает в издательстве, считает чужие деньги, вот хочет заодно и твои посчитать, — пояснила Елена Васильевна.
— Спасибо за внимание, оказанное нашему проекту, — привычно улыбнулся Джордж. — В данный момент вакансий у нас нет, но мы будем рады видеть вас в качестве посетителя.
— Да я не собираюсь устраиваться к вам на работу! — в ужасе отмахнулся от него записной книжкой Константин Петрович. — Мне и своей хватает. Просто я провёл кое-какие расчеты, и мне интересно...
Он полистал страницы портативного кондуита и, тыкая пальцем в собственные авторитетные выкладки, начал доказывать Джорджу, что держать несетевую кондитерскую в текущей экономической ситуации нерентабельно; по всем, даже самым радужным, прогнозам она должна разориться месяца через три, а «Фея-кофея» не похожа на кондитерскую, которая собирается в ближайшее время разориться, значит, её владелец знает тайну, которой мог бы — за вознаграждение, разумеется, — поделиться с коммерческим директором питерского филиала издательства «Мегабук».
Джордж поглядел на собеседника с участием и некоторым ужасом: знай он все эти адские расчеты и прогнозы — ни за что бы не взялся за столь проигрышное дело, а теперь вот оно процветает, приносит доход и даже не думает прогорать.
— Жора, не слушай этого негодяя, мало того что он обидел мою дочку, так он ещё хочет, чтобы мы из-за него разорились! — вмешалась Елена Васильевна.
— Вряд ли он этого хочет, — покачал головой Джордж и обратился к Константину Петровичу: — Вы, наверное, гораздо лучше меня разбираетесь в экономике, я уверен. Но в этих расчетах не учтён очень важный момент: люди. Вернее, их качества. Вы проводили расчёты, исходя из среднего показателя, и вместо живых людей представляли некие манекены со средним набором умений и чувств.
— А надо из какого показателя исходить?
— Из наивысшего. У нас работают люди, которым не всё равно. В сетевом заведении невозможно уследить за всеми сотрудниками, и в их ряды вполне могут затесаться усреднённые манекены. Но у себя я вижу и знаю всё. Поэтому надо бы в ваших расчётах для полноты картины в этой строке прибавить десять, а тут умножить результат на три.
Константин Петрович отложил записную книжку, поправил на носу и без того идеально сидящие очки и на несколько минут глубоко задумался, а потом восторженно произнёс:
— Абсолютно верное наблюдение! То-то я смотрю, мы каждый месяц перевыполняем и перевыполняем план. Я думал, это удачное стечение обстоятельств, но ведь у нас тоже работают люди, которым «не всё равно», — значит всё сходится!
— Какая разница, из-за чего вы перевыполняете план? — пожала плечами Елена Васильевна. — Перевыполняете — и ладно!
— Меня каждый раз удивляет такой результат. Теперь я буду к нему готов.
— Ну вот, Жора, ты и лишил человека любимого ежемесячного чуда. Доволен? — ехидно поинтересовалась Елена Васильевна.
— По-моему, осознавать, что с тобой рядом работают настоящие люди, а не усреднённые манекены — это и есть чудо! Разве нет? — скорчив нарочито наивную и даже чуть простоватую физиономию, спросил Джордж.
Константин Петрович не нашёлся что ответить и, чтобы потянуть время, попросил ещё кофе, ну а Джордж сам вызвался его принести. Воспользовавшись моментом, Елена Васильевна без особого интереса принялась листать заскучавшую на краешке стола записную книжку: цифры, графики, таблицы, — и охота же таскать с собой всё это? Но тут на глаза ей попался любопытный чертёж.
— Вы только посмотрите, что я нашла! — взвизгнула она так, что несравненному этому звуку позавидовала бы любая циркулярная пила. — Мария Белогорская, график отношений! Каков подлец! Мерзавец каков! Всё просчитал и окрутил бедную девочку! Что ты на это скажешь?
— Вот почему, если просчитал всё — так сразу «подлец»? — нисколько не обиделся Константин Петрович. — Да, я всё просчитал, и не стыжусь этого. Я хотел, чтобы у нас всё было правильно, плавно и постепенно, чтобы не напугать её и не обидеть. После вашего прогрессивного воспитания по-другому с ней было невозможно. Одно неудачное слово — и между нами вырастала стена недоверия. Иногда в голос хотелось выть, когда она с вашими интонациями сообщала мне очередную дремучую женскую мудрость.
Елена Васильевна от удивления прикусила язык. Вернувшийся с чашкой кофе Джордж, как и подобает хорошему Хозяину Места, почти растворился в воздухе: вроде он здесь, а вроде его и нет. А Константина Петровича было уже не остановить — наконец-то он смог выговориться!
— Я всё распланировал! Сначала она перестаёт меня боятся, потом начинает мне доверять, мы вместе едем в Париж. А теперь что? Провал. Она уже в Париже.
— А что вам мешает отправиться в Париж следом за ней? — осторожно спросил Джордж.
«Поезжай, чувак, поезжай, — мысленно продолжил он (в мыслях своих Джордж был со всеми на «ты»). — Я на твоём месте непременно бы так поступил. Если знаешь, куда ехать, и знаешь, что тебя там ждут, надо не раздумывать, а ехать. Пока ты раздумываешь, все попутные поезда закончатся. Нет, ты, конечно, сомневаешься, но я уверен: тебя ждут!» Джордж и про себя всё прекрасно знает: его тоже ждут. Известно — кто, но непонятно — где. Анна-Лиза никому не даёт свой телефонный номер, звонит только из телефонов-автоматов, расположенных в разных частях Европы, и делает это тогда, когда угодно ей самой.
— Действительно, Костя, поезжай в Париж, не гунди, — обрела дар речи Елена Васильевна. — Погляди, какая экономия! Так бы тебе пришлось покупать два билета, а тут видишь — моя дурочка непрактичная уже сама один купила. Давай-давай, у меня есть подруга, которая тебе быстро откроет визу — оглянуться не успеешь, и ты уже в Париже. Приютит тебя Машка у себя! Ну а если не приютит — тогда принимай отставку. Вернёшься с позором обратно или прямо в Сене и утопишься.
— В самом деле экономия, — удивлённо кивнул Константин Петрович — с такой точки зрения он этот вопрос ещё не рассматривал. — Но это — неправильно. Мы должны были поехать вместе. Теперь всю схему отношений придётся вычерчивать заново.
«Схема отношений, — подумал Джордж, незаметно перемещаясь за барную стойку. — Правила пользования солнечным светом».
— Хоть ты и не дурак, Костя, но какой же ты всё-таки дурак, — затянула старую песню Елена Васильевна.
После бесславно проваленного задания Лёва решил пойти вразнос: всё равно ему завтра так и так попадёт от шефа, а потом от Цианида достанется, а может быть, ещё и Кастор собственной персоной явится для того, чтобы разорвать его на куски. Если гибель неизбежна, значит, напоследок надо хорошенько выпить!
Лёва носился по городу, перескакивая из такси в такси, из кабака в кабак, как будто пытаясь кого-то нагнать. В такие моменты он и сам не понимал, куда и зачем его несёт, но всякий раз выходило так, что цель находила его — или, может быть, он настигал цель.
Поскандалив слегка у входа в дорогой ресторан, куда его, уже разгорячённого изрядным количеством спиртного, справедливо не хотели впускать, Лёва всё же проник внутрь, уселся возле барной стойки над стаканом виски и затих. Кажется, даже задремал — но так ловко, что никто этого не понял: решили, что скандальный клиент одумался и теперь размышляет над своим поведением в тишине и покое.
Очнулся Лёва сразу от двух ощущений: приятного и неприятного. У него зверски болело ухо — то самое, чувствительное к носителям и к их проклятым желаниям. При этом кто-то нежно гладил его по руке.
— А? — тут же вскинулся Разведчик, да так, что чуть не перевернул стакан.
— Ну точно, Лёва, — произнёс приятный женский голос, — привет тебе, человек разумный.
Лёва сурово поглядел прямо перед собой, сфокусировал взгляд на объекте, издающем столь чарующие звуки, и тут же выпрямился, вытянулся и подбородок ещё задрал повыше. Рядом с ним стояла его школьная любовь — та самая баскетболистка!
— Здравствуй и ты, человек умелый, — ответил он и улыбнулся.
— Надо же, не забыл наш пароль-отзыв! — обрадовалась девушка, усаживаясь рядом. Лёва обратил внимание на то, что ей принесли обычный стул из зала, тогда как сам он сидел на высоком барном табурете. Как это деликатно с её стороны. Но, чёрт побери, зачем же ухо так болит?
— Представляешь, я заходила сюда и думала: точно встречу здесь Лёву Разумного.
— Надо же.
— Ну да. Это, правда, уже десятый ресторан за сегодняшний вечер. Просто я подумала: а где тебе ещё быть?
— Действительно, а где мне ещё быть? Только прожигать жизнь по ресторанам, — ухмыльнулся Лёва.
— Ну да... Вот и я так подумала.
— Не поверишь, а я тебя как раз сегодня вспоминал.
Бывшая баскетболистка очаровательно засмущалась и даже прикрыла лицо ладонями, чтобы скрыть румянец, которого, впрочем, и так не было видно под толстым слоем дорогого тонального крема. Лёва тоже смутился, но не стал уточнять, в каком контексте он теперь вспоминает свою первую любовь. Вряд ли ей понравится его дежурное заклинание: «У меня был роман с баскетболисткой».
— Я так и знала, что ты всё ещё думаешь обо мне.
Многострадальное ухо Разведчика начали поджаривать на медленном огне, сбрызгивая уксусом, посыпая солью и красным перцем.
— Я о тебе довольно часто думаю, — сквозь зубы процедил Лёва, опять-таки не уточняя причину, по которой он то и дело воспроизводит в памяти её светлый образ.
— Это очень плохо! А я — неблагодарная свинка. Я должна была сказать тебе спасибо за всё, что ты для меня сделал.
Невидимые туземцы, кажется, решили, что Лёвино ухо уже достаточно пропеклось и вроде бы убрали огонь. Ухо всё ещё полыхало, но скорее по инерции.
— Я очень плохо поступила, да? Ну, когда бросила тебя? Я знаю, ты страдал. Скажи, ты ведь страдал?
— Ага. Особенно, последние пять минут, — честно признался Лёва.
— Но теперь твои страдания кончились, верно?
— Практически, — честно признался Разведчик. Ухо уже едва пульсировало, припоминая, что, кажется, только что над ним проводили бесчеловечные эксперименты.
— Мне тоже сразу стало так легко. Кажется, я могу полететь. Вот встану сейчас — и пойду по воздуху пешком, всё выше и выше, и дойду до самого неба. Дура я, надо было тебя раньше найти и поблагодарить за всё... За эту жизнь, которую ты мне подарил, — это ведь ты помог мне поверить в себя, Лёвушка, миленький, какой же ты молодец, как же я желаю тебе всего самого-самого.
— Ты что, приехала из Милана только для того, чтобы поблагодарить меня? — удивлённо спросил Лёва. Ему было комфортно и привольно: никогда ещё желание носителя не исполнялось непосредственно рядом с его мистическим ухом. Это был поразительный опыт, на фоне которого неожиданная встреча со старой подругой, примчавшейся издалека только ради того, чтобы сказать ему спасибо, слегка меркла, но всё же не теряла своей привлекательности.
— Да. Я приехала, чтобы найти тебя. Мне это было нужно. Теперь я звякну агенту, чтобы он заказал мне обратный билет, ну а мы с тобой можем немного отпраздновать нашу встречу. Неблагодарная свинка за всё платит, договорились? Только давай пересядем за столик, хорошо?
Она медленно поднялась со стула, грациозная и опасная, как кобра, танцующая перед заклинателем змей. Лёва спрыгнул с табурета, с восхищением посмотрел на неё снизу вверх и привычно подумал: «У меня был роман с баскетболисткой!» И добавил через некоторое время: «А теперь она — фотомодель с мировым именем».
День второй
Джордж приходил в кафе первым: ему только и нужно было спуститься по лестнице, выйти во двор, сделать несколько шагов и отпереть дверь чёрного хода. Кроме того, у него был один удивительный поставщик, готовый делать неплохую скидку, если продукты у него примут в шесть, а то и в пять утра. Не гонять же ради этого Елену Васильевну или Павла? Джордж иногда с содроганием думал о том, что водитель, который подвозит эти продукты, встаёт ещё раньше, чем он, но успокаивал себя тем, что водитель — сова, работает в ночную смену, от чего получает одно сплошное удовольствие, а где-нибудь часов в восемь возвращается домой и спит до самого вечера. На этот раз, впрочем, Джорджу не нужно было принимать никакие продукты — просто он по привычке проснулся слишком рано и решил спуститься вниз. Ему нравилось бродить по залам и служебным помещениям, прикасаться к рисункам на стенах, ощущать запах специй, слегка передвигать столы и стулья: он всё сделал здесь сам, придумал, купил, привёз, организовал, этот мир был создан им в считаные мгновения, и мир этот был идеален. Джордж вспомнил, что раньше здесь было заурядное безымянное кафе, скоропостижно переехавшее на Петроградскую сторону. В том кафе они с Димкой и Анной-Лизой прожили то ли два, то ли три то ли дня, то ли года, пролетевших как три или даже два мгновения.
Джордж подошел к чёрному ходу и привычно огляделся по сторонам: мало ли кто затаился в дальнем углу? В углу и в самом деле кто-то затаился. В нескольких шагах от него, возле стены, стоял небритый человек в не слишком чистой и к тому же довольно поношенной одежде. Эта одежда, как отметил про себя Джордж, когда-то была куплена в приличном магазине.
Человек смотрел на Джорджа, не отрывая глаз. Ну, стоит себе в утренней полутьме какой-то пьянчуга и стоит, подумаешь. Это разве повод не открывать дверь? В самом крайнем случае можно просто не отключать сигнализацию и подождать, пока приедет служба охраны.
Покуда Джордж возился с замком, человек сделал в его сторону пару шагов и уверенным, спокойным, совсем не пьяным голосом пропел:
— В Ленинграде-городе, у Пяти углов, получил по морде Жёра Соколов.
— Не Жора, а Саша, — машинально поправил Джордж. — Пел немузыкально, дрался и скандалил.
— Не, драться я не буду. Скандалить — тоже. И петь перестану, — весело сообщил человек. — А ты, Григорий Александрович, что же, сам по морде не хочешь, папашу под удар подставляешь? Узнаю старого друга.
Джордж резко повернулся и присмотрелся к собеседнику: да уж, немудрено было не узнать всегда элегантного Маркина в этих обносках, да ещё к тому же небритого и нестриженого.
— Стиль «дауншифтер», — пояснил Дмитрий Олегович, — приобретает всё больше поклонников в Европе.
— Хочу тебя предупредить, что некоторым людям — неважно, в Европе или у нас — идёт так называемая лёгкая небритость, а некоторым — категорически нет. Ты, к примеру, с этой небритостью уж больно смахиваешь на бомжа.
— Я и есть бомж — человек без определённого места жительства. Счастливый, живой человек.
— Вы кто такой? — насторожился Джордж. Отродясь Димка не проявлял такого жизнерадостного веселья.
— Я — тот, кто нашёл тайный лаз на крышу и повёл тебя за собой, вот я кто. Да правда, я это, я, Маркин. Впусти меня в помещение... дай поесть, переодеться. Я даже побреюсь по такому случаю, хотя Эрикссону, к примеру, мой внешний вид был по сараю. Работай давай, раб а остальное неважно. Ну, тебе виднее, это же ты продал меня ему в рабство. Сколько заработал? Думаю, немало — вон очередной кабак себе отгрохал. Или подожди, это опять на папенькины деньги?
— Ну вот, теперь я тебя узнаю, — с облегчением вздохнул Джордж. — Всё-таки должны быть какие-то вечные ценности.
— Нет, ну, правда, сколько монет ты выручил за меня? — продолжал издеваться его друг. — И признавайся, ты думал, что живым я не вернусь, и потому не скрывался?
Джордж уже успел открыть дверь, включить свет и отключить сигнализацию, и тут только вспомнил весьма неприятные намёки Эрикссона касательно отрезанных пальцев и прочих частей тела. При полной иллюминации Димка выглядел ещё более жалко, чем на улице, в утренней полутьме, но на первый взгляд был цел и невредим.
— Неужели всё так серьёзно? Руки-ноги вроде на месте, но ты бледный какой-то. Органы он у тебя никакие не вырезал?
— А если бы вырезал — ты бы со мной чисто по-дружески поделился, что ли? — огрызнулся Дмитрий Олегович. — Ничего мне он не отрезал, не варвар же. Так, поселил в подвале на соломке, кормит впроголодь. Отпустил вот вроде как с поручением, а вроде как на побывку. Так что давай обихаживай меня, корми, если одолжишь что-нибудь из шмотья, то счастью моему не будет границ.
Джордж пропустил Димку в кабинет, приглядываясь к нему: он как будто бы стал гораздо свободнее? Счастливее? Хотя, казалось бы, куда уж ему быть свободнее? И какое может быть счастье от жизни впроголодь в подвале, на соломе?
— Ты как будто бы не особенно страдаешь, — заметил Джордж, вытаскивая из шкафа спортивный костюм, который он купил уже два месяца назад, чтобы ходить в спортзал, да всё никак не мог найти время.
— Костюмчик мне будет коротковат, но ничего, как раз то, что надо. Новенький, чистенький, свеженький. Да. А то, что я не страдаю, — скажи, тебя сильно огорчает? Я тогда могу сделать вид, что страдаю. О, как страдаю я под железной пятой самодура Ингвара! Как нуждаюсь в человеческом обществе! Как хочу вырваться из клетки, в которую он меня заточил! И как мне безумно интересно всё, чем он занимается... Ой, прости, я же, кажется, обещал страдать.
— Хватит паясничать, — распорядился Джордж, — где тут душ, ты помнишь. Переодевайся, а мне надо делами заниматься.
— Делами, ага, — потянулся Дмитрий Олегович. — Кофе мне сварить не забудь. И главное — скажи, на чьи деньги ты открыл это заведение?
— На свои, — спокойно сказал Джордж. — А у тебя были другие версии?
— Я опасался, вдруг ты набрал кредитов. Но раз нет — то и славно. Сможешь мне дать взаймы? С отдачей, разумеется, после того как Ингвар меня окончательно выпотрошит и сочтёт возможным отпустить на волю?
— Так ты ещё не свободен, что ли?
— Куда там! Ты так надёжно меня запродал. Ладно, ладно, я не внакладе — видишь, живой до сих пор. Слушай, я у тебя поживу пока? У тебя жильё-то есть вообще?
— Вообще есть. Но поселить тебя я смогу только на кухне. Извини, у меня теперь всего одна комната. Но кухня просторная — четырнадцать метров. Диванчик там стоит для гостей. Правда, жёсткий.
— Отлично, обожаю жёсткие диваны, от них одна сплошная польза позвоночнику. А на кухне жить — вообще мечта моя. Там еда! Её можно есть, когда захочешь!
— Мне больно смотреть на тебя, — признался Джордж. — Скажи какую-нибудь гадость, а то я решу, что Эрикссон тебя всё же замочил и теперь я наблюдаю твоё бледное привидение.
— Анна-Лиза там как? Вспоминала о тебе хоть раз? — поинтересовался Дмитрий Олегович, скептически разглядывая спортивный костюм.
— Один раз вспомнила, а с чего бы это ей обо мне помнить? — с притворным равнодушием произнёс Джордж.
— Мне больно на тебя смотреть! — воскликнул Дмитрий Олегович. — Ты взвалил на свои плечи уйму работы, лишь бы пореже вспоминать о нашей прекрасной подруге, а тут приезжает сволочь Маркин и бесцеремонно напоминает о ней.
— Хочу заметить, что больше всего ты сейчас напоминаешь бомжа, — отрезал Джордж. — Душ — там. Всё необходимое найдёшь в шкафу. Пока не приведёшь себя в порядок, постарайся не попадаться мне на глаза, иначе не получишь кофе. И вообще ничего не получишь.
— И на кого я только покинул свою уютную тюрьму? — пробормотал Дмитрий Олегович. Не потому, что он действительно огорчился. Просто последнее слово должно было остаться за ним.
Виталик ворвался в приёмную, швырнул куртку на вешалку, попытался, не снижая скорости, прошмыгнуть в коридор. Не тут-то было.
— Стой, где стоишь, — распорядилась Наташа, выбираясь из-за своей конторки, — Тогда получишь чашку кофе, не прикладывая к этому никаких усилий.
— Стою! — ответил Виталик.
Неплохое начало — пришёл на работу вовремя, заодно и позавтракал. Собственно, а почему бы кофе не назвать завтраком, особенно если ничего другого съесть не успел?
Он плюхнулся на диван, двумя руками осторожно, как ребёнок, взял чашку и доверчиво поглядел на Наташу.
— Сегодня рано утром сюда приходила девушка, вся в слезах, — сказала Разведчица, усаживаясь рядом с Виталиком.
— Ну-ну, — отозвался тот, — в последнее время я только и делаю, что утешаю безутешных. Кстати, кто обидел эту крошку?
— Ты, мой дорогой.
— Что, правда? — Виталик от неожиданности поперхнулся.
— Правда-правда. Свинья ты всё-таки! Разве можно так — сначала обнадёжил человека, а потом исчез?
— Кого это я когда обнадёживал? Вот уж клевета! Никому я ни разу не обещал жениться! Даже просто длительного совместного проживания и то не обещал!
— Но она говорит, что ты был с ней таким милым и нежным, как никто другой.
— Слушай, я не виноват, что в жизни ей попадались сплошь грубые и неласковые особи мужского пола. Но это не повод на меня смотреть так, будто я у тебя украл любимого попугая, научил его сквернословить и выпустил на волю во время решающего матча «Спартак» — «Зенит».
— Не уходи от разговора.
— Да я не ухожу. Куда мне идти? Вот он я, сижу. Раз она тебе пожаловалась, то давай я тоже тебе пожалуюсь. Такой сегодня день у тебя, извини. Я, понимаешь, решил, что встретил девушку, прекрасную, как сама любовь, и рыжую, как сама морковь, а оказалось, что она такая же, как остальные. Скажи мне, объясни — я, может быть, не понимаю чего? Почему всем так хочется завести со мной длительные отношения? Я же бесхозяйственный, бестолковый и вечно сижу без денег. Им же только выгодно получить от меня нежности там всякие и прочие радости жизни, а потом отделаться, забыть, как... ну, я не знаю, вкусное пирожное, которое вот было-было и закончилось. Они же не плачут над каждым съеденным пирожным, верно?
— Вот это да! — воскликнула Наташа. — Никогда бы не подумала, что у тебя так комплекс неполноценности выражается.
— Чего? — нахмурился Виталик.
— Ты пытаешься казаться лучше, чем есть? При этом боишься, что тебя раскусят. И поэтому стараешься быть инициатором разрыва, чтобы тебя не успели поймать на лжи и не послали подальше. Ах ты, бедненький!
— Пожалуйста, думай что хочешь, — обиделся Виталик. — Я бы, конечно, мог объяснить тебе, что мне каждый раз становится скучно, потому что всё идёт по одному и тому же сценарию: сначала девушка присматривается ко мне и не предъявляет никаких дурацких требований, и дела обстоят отлично. Потом, присмотревшись, она делает неправильный вывод, что меня надо срочно «воспитывать» и подгонять под представления об идеальном мужчине.
— А потом? — недоверчиво спросила Наташа
— А потом я сбегаю, пока меня не заковали в цепи и не посадили в подвал перевоспитываться. Кстати, я надеюсь, что та рыдающая девушка уже ушла? Не выскочит из-за угла с поводком и намордником?
— Ушла, ушла. Они о чём-то поговорили с Даниилом Юрьевичем, и она успокоилась. Всё-таки не понимаю, зачем ты от неё отказался?
— Ни от кого я не отказывался. Просто дал понять, что она не единственная владычица моего сердца. Ей это почему-то не понравилось.
— Виталик, ну любой же девушке это не понравится. Надо понимать! Но как ты мог, она ведь такая маленькая, хрупкая, а ты... эх ты!
— Вот не зря я всё же хрупких побаиваюсь. Они либо стервы, либо принцессы. И с теми, и с другими больше мороки, чем пользы в хозяйстве.
— Тебе и принцессы не нравятся? Кто же тебе тогда нужен?
— Ну... королева.
— Тебе? Королева? У королевы, миленький Виталик, всегда есть король!
— Король — это понятно, но мальчик-паж тоже может рассчитывать на взаимность. Не всё же ей скучать, надо и поразвлечься.
— Но это же не серьёзно. И не навсегда.
— А мне не надо навсегда. Да навсегда и невозможно. Нет ничего вечного, понимаешь, жизнь — это поток, он стремителен, он несётся всё вперёд, и то, что я говорил месяц назад, именно тогда было правдой, но припоминать мне мои же слова сейчас — неправильно и нечестно, она должна это понять. Всё меняется. Жизнь — это колесо обозрения, и оно вращается непрерывно: только что ты был на самом верху, и вот уже снова катишься вниз, ну и что же, не беда, скоро опять вверх поедешь.
— Кажется, в этом я тебя понимаю, — задумчиво произнесла Наташа. — Ногти.
— Чего? — Виталик чуть не уронил на пол пустую чашку. — Где ногти? Какие ногти?
— Ну, вообще — ногти. На руках. Их можно отращивать целый месяц, следить за ними, ухаживать и гордиться. Делать маникюр. Но рано или поздно один ноготь сломается. И придётся подстригать все. И прятать руки, ждать, пока ногти отрастут. Но ты точно знаешь, что короткие ногти непременно вырастут и станут длинными. А длинные рано или поздно сломаются и вновь станут короткими. Что ты ни делай.
— Ну да, — кивнул головой Виталик, — говорят, ногти растут даже у покойников. Так, о чём я? Да, вот, смерти моей она хочет! Чтобы я умер, лежал в гробу и оттуда был ей верен. Ве-рен. Ужасное слово. Звучит, как название лекарства.
— Ну себе-то ты остаёшься верен всегда, — заметила Наташа.
— Это другое лекарство, хорошее. Когда себе верен — нормально. Значит, слушаешься не чужого приказа, а своего сердца.
— К слову о сердце... Галина с Мариной тебя очень ждут, говорят, что-то у них с бухгалтерией на компьютере творится неладное. Обещали тебе сердце вырезать, если до обеда всё не починишь.
— Вот же сердцеедки! А Гумир у нас что?
— А Гумир у нас поужинал и спит уже. Его теперь до самого вечера не добудишься, — доверительно сообщила Наташа. — Кажется, твоё колесо обозрения вот-вот коснётся земли. Так что желаю удачи.
В Тринадцатой редакции существовало неписаное правило: все дела, за которые никто не хочет браться, передавать безотказному Шурику. А иногда выходило и вовсе некрасиво: Шурик делал предварительную работу, выяснял, что и как, находил все зацепки, после чего дело — внезапно ставшее привлекательным и лёгким — у него перехватывал кто-то из коллег. Под видом дружеской заботы: «Ты и так уже умаялся с этим, отдохни теперь, а я поработаю!» При этом Шурик всё принимал за чистую монету и даже был благодарен. На этот раз общим голосованием было решено, что дело вундеркинда тоже можно передать Шурику. Мало того что оно непонятное и запутанное, так Денис с Константином Петровичем ещё и утверждают, что «мальчика, говорящего басом» — для его же блага, — надо оставить в покое и ловить на него, как на живца, заезжих шемоборов. Если они по какой-то причине успеют исполнить его желание первыми — не беда. Такого совсем не жалко. К тому же он курит, укорачивает свою жизнь, поэтому скоро и так отбросит коньки. Шурик тактично посмеялся и обратил весь разговор в шутку, хотя эти двое, кажется, и не думали шутить. Вчера вечером, придя домой, Шурик честно пытался вспомнить хотя бы одно выступление «мальчика, говорящего басом», — и не сумел. В детстве он всё время проводил во дворе, и даже мультики смотрел без особого удовольствия, а только лишь для того, чтобы потом было что обсудить с ребятами. Старший брат, который помнил всё, что случалось с ними в детстве, заявил, что басовитый мальчишка был, точно, и это не розыгрыш, и что его даже вроде не так давно показывали по телевизору. «Две недели назад, в выходные. Точно, мы с женой как раз к её родителям ездили, а у них телевизор работает круглые сутки».
Уже через полчаса Шурик нашёл этот сюжет в Интернете и десять раз просмотрел минутный ролик, чтобы запомнить клиента в лицо. Звали его Александр — тёзка, стало быть, Александр Орехов. К сожалению, другой полезной информации из видеосюжета извлечь не удалось: Александр Орехов делился с корреспондентом своим мнением по поводу уплотнительной застройки какого-то района.
Ещё через пару часов Шурик был почти своим парнем на форуме любителей старых телепередач, поддерживал беседу сразу в десятке тем и одновременно, при помощи личных сообщений, договаривался о встрече с коллекционером, обещавшим принести ему полную подборку оцифрованных видеозаписей «мальчика, говорящего басом».
Утром, предупредив Дениса о том, что он задержится по «обстоятельствам, связанным со вчерашним делом», Шурик побежал к месту встречи. Опоздал, естественно. Когда он на всех парусах вылетел из метро Нарвская, бедняга-коллекционер уже, кажется, отчаялся.
— Я решил, что вы вообще не придёте, — озвучил он свои опасения, — даже подумал, что это розыгрыш. Скажите честно — зачем вам эти старые, замшелые передачи?
Шурик вздрогнул: неужели собеседник читает по его лицу, как по открытой книге?
— Брат просил. Вспомнить старые деньки, — неуверенно брякнул он.
— А чего он сам не приехал? Я бы ему рассказал какие-нибудь интересные истории об этих передачах.
— Брат на работе, это я сумел сбежать. А что за истории? Я с удовольствием их послушаю.
— А вам это интересно или вы из вежливости? — с подозрением спросил коллекционер.
— Да нет, какая там вежливость. Действительно любопытно стало, брат так интересно рассказывал.
— Правильно, вы же молодой совсем. Ничего не видели. И меня, наверное, не узнали.
Шурик в ужасе уставился на своего собеседника: ну точно, это был он самый. Александр Орехов, носитель желания, мальчик, говорящий басом, вундеркинд с бессмысленными способностями. И то верно — кто ещё будет хранить у себя дома оцифрованные видеопередачи с такой стариной?
— Я... молодо выгляжу, — пробормотал Шурик. — Но наверное, да, конечно. А меня тоже Александром зовут.
— Я вообще предпочитаю, чтобы меня называли Аликом, — предупредил вундеркинд.
— А я — чтобы меня Шуриком. Пойдёмте где-нибудь сядем?
— А вы угостите? У меня денег при себе нет. А все окрестные едальни меня знают как облупленного, в долг не кормят, хоть я и знаменитость. А знаменитость, если честно, сегодня даже не завтракала.
— Вот здорово — я тоже!
«Постарайтесь по возможности не тратить деньги на представительские расходы. Если носитель требует, чтобы вы встречались с ним в театре или в ресторане, делайте всё возможное, чтобы для вас это было бесплатно!» — любил повторять Константин Петрович. Сейчас выходило так, что Шурик нарушает этот завет дважды: не только сам наворачивает пирожные с горячим шоколадом, но ещё и Вундеркинда кормит блинами со сметаной.
Оказалось, что Алик Орехов вечно сидит без денег и питается только милостью своих родителей. Эх, родители! И угораздило же их тогда услышать, как он передразнивает пьяницу соседа. Сначала — районный смотр самодеятельности, где его заметил дядька из телевизора, потом — всесоюзная слава, потом — забвение.
— Очень, знаете ли, хочется быть нормальным человеком и заниматься нормальным делом, — вздохнул Алик.
— Вы, кстати, не знаете, зачем я всё это вам рассказываю?
— Потому что мне интересно. И я внимательно слушаю.
— Вы не журналист часом? Я тут распинаюсь, а у вас, может, диктофон за пазухой.
— Да нет у меня никакого диктофона. Обыскивать будете или поверите на слово?
— Если нет диктофона, это ещё хуже. Потом открываешь газету и читаешь о себе полную чушь: то, что человек запомнил, переврал, приукрасил. А мне потом с родителями разбираться.
— А почему вы до сих пор зависите от родителей?
— Вот это уж вам совсем ни к чему знать.
— Почему же? Хотите, я взамен расскажу что-нибудь про себя?
— А кому интересно что-нибудь про вас? Вы что же, звезда? Знаменитость? Тайный агент на задании?
— Как знать, — загадочно закатил глаза Шурик.
— Бросьте, обычный вы парень, студент, бездельник, я насквозь вас вижу. Может быть, журналистикой балуетесь? Вам что заказали? «Шокирующие подробности из личной жизни» или «Мутант на свободе»?
Другой бы на месте Шурика давно обиделся. Шурик же поставил себя на место собеседника: его, видимо, действительно достают журналисты, причём не самые профессиональные. Ну какому профессионалу, если смотреть правде в глаза, нужен этот подбитый пилот?
— Что, достают папарацци? — понимающе спросил Шурик.
— Угу, — шмыгнул носом Алик. — Звонят, когда меня нет дома, и мучают моих родителей. Они ведь и вправду думают, что я всё ещё звезда. Прихорашиваются, достают все архивы, готовятся к встрече с корреспондентом. А он хочет какую-нибудь жареную сенсацию выхватить. А старики потом смотрят телевизор и страдают.
— Ужасно! — искренне возмутился Шурик.
Родители Алика Орехова всю жизнь работали на скучных работах, рано вышли на пенсию, и популярность сынули была для них единственной отрадой. Каждое утро его будили не иначе как: «Просыпайся, наша знаменитость!», за обедом и ужином спрашивали о дальнейших творческих планах — хотя какие там планы-то? Ну, выпустил сборник рассказов. Никто его не заметил бы, если бы не фамилия на обложке. Ну, диск записал с одной андеграундной певицей: в трёх песнях на подпевках засветился, позволил поставить свою фамилию на обложку и тем самым помог певице пробиться куда-то, куда ей очень хотелось. Фотовыставку устроил — опять-таки совместную с кем-то. Везде его приглашали как приложение к отзвуку былой славы: как же, «Александр Орехов — ну конечно, мы где-то слышали эту фамилию».
— А работу найти вы не пробовали? — поинтересовался Шурик.
— Кто — я? — горько усмехнулся Вундеркинд. — А что я умею?
— Вам виднее. Но я бы на вашем месте устроился хоть грузчиком.
— Пробовал. Я не очень сильный, чтобы таскать на себе большие грузы, не очень наглый, чтобы убедить начальство в том, что на самом деле таскаю их. Денег на съём комнаты наскрести не удаётся никак, а родители как узнают, что я на работу устроился, так начинают твердить: «Ты губишь свой талант! Не разменивайся по мелочам!»
— Может, правда не стоит губить талант?
— Какой талант, дружище? Единственный мой талант — это умение говорить басом. Этим талантом обладает каждый второй представитель нашего пола. И каждая первая бородатая женщина.
Читать бесплатно другие книги:
